2:55

      Он улыбается, пуская щекотку по телу, пока руки быстро-быстро, технично сгибаются, выпрямляются, перемещаются от одного плеча к другому между позировками и бешеной сменой углов, потому что Хосок танцует вакинг. Это необычно, Юнги его таким не видел, но ему определённо идёт. Хосок, наверное, станцует всё.       Юнги хочет сохранить, но у него нет записи экрана или стори сэйвера, и всё, что остаётся, — взять у Сокджина телефон и снимать чужой экран. Идиотизм. Но там такой фристайл!       Юнги видит Хосока и вакинг ещё много раз и не только в тренировочных залах, а много на сценических выступлениях (Юнги долго искал аккаунты, узнал, что Хосок на данный момент танцует, причем танцует основательно, с выступлениями, и, спасибо всем и вся, регулярными выкладками в социальные сети разными танцевальными студиями).       На сцене Хосок тоже улыбается. Но это чувствуется по-другому: его улыбка уверенная, всё ещё отражающая, как сильно ему нравится, но спокойная, вселяющая надежду. Сердце Юнги снова бьётся чаще положенного, но он научился уже не обращать на это внимание. Куда сложнее потом видеть Хосока на тренировках, не вспоминая, каким он может быть в другом стиле и с совсем другим выражением лице. Сложнее, потому что расспросить хочется обо всём и сразу, но нельзя, они друг другу никто, а как подойти, не навязываясь, Юнги не знает.

***

      Никто о том, что Хосок уезжает, дольше одного дня не говорит. Никто из группы ни словом, ни намёком не даёт понять, что через месяц занятия с ним закончатся, но когда Ким Намджун предлагает дискотеку на все группы сразу, каждый знает, что это прощальная вечеринка. Сам клуб не закрывается, а Намджун по секрету сказал, что Чон-сонсенним уже порекомендовал хорошего хореографа из своих знакомых (неужели Пак Чимин? Юнги правда хотел бы узнать), но Юнги не уверен, что останется здесь в следующем году.       В каком-то смысле всё сложилось как нельзя лучше. Юнги в следующем году выпускается из универа и давно переживает, себе не признаваясь, что танцы придётся на время оставить. Это было бы досадно год назад, но сейчас уже больно и грустно, учитывая, что только там Юнги видится с тем, кто…       А тут Хосок уходит, оставляет студию и, по сути, Юнги всё так же теряет только танцы. Это будет так же досадно, но хотя бы не больно и не грустно, потому что тот рядом в любом случае не будет.       Только вот всё равно почему-то страшно до паники, что его видеть невозможно будет.       Клуб пестрит цветами и увешан лампами, но в этом смешении света всё равно ничего не видно. Лица людей затемнены, толпа не большая совсем, наверное, тут Намджун подсуетился, но найти кого бы то ни было можно только наугад. Юнги среди всех этих людей хотел бы найти только хореографа, который сейчас просто парень в танцующей компании, а скоро станет очень далёким человеком.       Хосок танцует, ни на кого конкретно не глядя, Юнги находит его по жёлтому цвету, который в свете разноцветных прожекторов выглядит фиолетово-красным, чужого лица не видит из-за мигания и бликов.       Танцы на дискотеке всегда принципиально отличаются от поставленных, как бы ни старался расслабленным или, наоборот, собранным выглядеть человек. В спонтанных танцах под неизвестную музыку нет сложных движений и продуманных рисунков, но в них искренность на поверхности, не защищённая смыслом. Вкладываешь чувства в выступление на сцене — какой-то частью думаешь о движениях и ритме, просто колбасишься под музыку — выражаешь конкретную эмоцию в данный момент. Сцена — это задание, многослойная история: в центре, в самой идее — чувства постоянные, не проходящие, которые сквозь движения нужно уметь разглядеть; исполнение и эмоции на лице — окраска, внешний слой, что покрывает суть, оттеняет, связывает картинку и смысл. В танцах на дискотеке нет определённой идеи, поэтому есть человек, за ненадобностью донесения мысли танцор показывает только себя и то, что чувствует на время танца. Потому что в клубах люди не думают, а пока не думаешь, тело делает то, что говорит ему душа.       Когда музыка сменяется на медленную, а толпа на танцполе немного, но расходится, Юнги кажется, что даже освещение становится более стабильным и чужие лица уже можно рассмотреть. Он смотрит на Хосока. Тот его, кажется, только сейчас замечает и смотрит на него тоже.       Юнги вспоминает, как впервые увидел его сидящим в углу зала, совершенно обычного (кто Юнги тогда, на первой тренировке, скажет?), как совсем не обратил внимания и даже разочаровался слегка, что потенциальный учитель такой молодой, что почти ровесник, что совсем не похож на хореографа, как смотрел свысока даже, а потом…       Юнги смотрит на него, с розовато-фиолетовой кожей от света огней дискотеки, думает о том, как буквально через несколько минут после встречи с Хосоком у него перезагрузился заново мир с первого же движения, и Юнги принял, не стал даже сопротивляться. Да, он будет скучать неимоверно, да, ему будет тяжело не потерять смысл или найти новый, но он не отказывается ни от чего из того, что с ним было.       Хосок подходит спокойно тогда, когда свет от пожеткоров становится совсем ровным, бледно-розовым, зависающим почти осязаемыми лучами над головами. Медляк какой-то неизвестный, чисто инструментальный, Хосок улыбается легко, всё так же спокойно ведёт головой в сторону танцпола, приглашает.       Хосок никогда не учил их простым дискотечным медлякам, бальным танцам — тем более, но взглядом передаёт, что раз танцоры, то неважно какие, ритм есть и пространство тоже — разберёмся, для дискотеки хватит. Юнги это мнение разделяет. Он потом не будет помнить, как ощущался Хосок и даже как они стояли, в каких местах касались. Потому что сейчас сконцентрирован не на этом. Он даже не помнит, что они танцуют, но вроде в ритм попадают и даже синхронно движутся. Каким взглядом Хосок смотрит, тоже разобрать не может, запоминает розовые из-за освещения волосы надо лбом почти до самых бровей, кожу тоже розоватую, глаза с розовыми отблесками, тёмные. Без анализа, просто запоминает и сохраняет в голове.       Поэтому когда Хосок говорит, совсем немного приблизившись:       — Я вспомнил, как мы говорили о том, как чувствуем музыку.       …выходит только кивнуть заторможенно, не успев вызвать на поверхность осевшие где-то на дне сознания мысли.       — Пропускаешь через себя сейчас? — из-за громкости музыки приходится читать по губам, но Юнги не уверен, что без шума не смотрел бы.       Юнги вдыхает музыку. Она тёплая, нагретая в замкнутом пространстве, немного щекочет в груди, но растрескивается послушно и искрами бледно-розовыми рассыпается по телу. Он кивает ещё раз.       — Хватает на всё тело?       Юнги немного поднимает уголок губ. Нет ещё, но если додумать движения самому, то вполне сносно будет.       — Окей, — мягкая усмешка, — а какое движение просится сейчас?       Они движутся, но делают это вместе, и Хосок из поля зрения не исчезает, даже глаза получается не отрывать. Музыка клубится розовым паром внутри, на Хосоке отблески того же цвета, а вокруг почему-то темнота, как будто не доходит свет прожекторов туда, где Хосока нет. Тепло со звуками доходит до плечей, дальше — до рук, наверное, потому что Юнги расслаблен, даже больше, в каком-то наваждении плавает по нотам вместе с Хосоком. Розовый пар из музыки достигает кончиков пальцев.       — Обнять тебя, хён, — хрипло и почти сонно, в наваждении, когда спины касаются чужие руки и хосоково лицо пропадает из глаз. Появляется темнота, такая же, как если закрыть глаза, разницы никакой, Юнги и закрывает. Хосок плотный и крепкий, обволакивает, но позволяет опереться, раньше казалось, что он тонкий и жилистый, а в объятиях на самом деле спокойный и тёплый, мягкий, как жёлтая толстовка.

***

      Юнги ни за что не скажет «пожалуйста, не улетай» или «прошу, останься со мной». Он не думает так ни разу.       У него вся голова Хосоком забита, вся галерея в его фотках, всё скрины — из его танцев, и он боится, что Хосок узнает, но и хочет, чтобы он знал, тоже. Все тексты про него, почему-то в каждом бите слышно. Он улыбается, он счастлив? Хотел бы Юнги это услышать. Он сохранит эти фото. Если счастливый, ничего ценнее не будет, пускай уезжает. Улетает и оставляет всё, что не нужно, летит туда, где будет счастлив, будет там, где поднимется ещё выше. Юнги будет скучать. Но он станет сильнее из-за Хосока.        Юнги обещает, не произнося вслух, когда Хосок вернётся, быть лучше, взрослее, чётче. Меняться для себя, но помня всегда его. Он Хосока не забудет, не сможет. Обещает, что если тот, вернувшись, его не вспомнит, то ничего не подумает. Ничего. Будет счастлив. Юнги уже сказали, что без Хосока — новое начало, но если это так, то это будет трудное время. Ему грех жаловаться: Хосок был рядом целый год, и нечего жалеть: тот ничего не обещал. Всё равно внутри останется. Юнги только боится себя. Что забудет всё, что с ним приобрёл, всё, что дорого сейчас, а потом откатится назад, в то время, когда был ещё слабее, чем сейчас.       И дело даже не в танцах, просто у Хосока столькому научился, что будет страшно без подпитки потерять. Часть себя, по сути, потерять, потому что Хосок давно уже часть Юнги. Последний улыбаться научился на постоянной основе и плевать на смотрящих, чтобы для себя максимальные знания выносить, свои стили искать и быть открытым к другим. Вот это вместе с Хосоком потерять страшно, но ведь у пока у Юнги остаётся он сам, то не потеряет. Он-то с собой всегда будет, до конца жизни, не уедет и не исчезнет, всё, чему научился и что получил, сохранит. Хосока в себе сохранит навсегда.

***

      Тэхён как-то сказал, что слёзы — это способ организма показать, что ему больно.       — А если не физически? — спросил тогда Юнги.       — Наверное, тоже, — ответил ему Тэхён. — Плача, организм показывает, что ему нужна помощь. Если не физически — то поддержка.       — А если рядом никого нет?       — Всё равно, — задумчиво сказал Тэхён. Они тогда сидели на скамейке посреди города, но под деревом, так что как будто в парке далеко от городской жизни. — Это отчаянный призыв хоть кого-нибудь, даже если один совсем. Не просто так же есть случаи, когда больно, но люди не плачут. Это потому что им нужно побыть одним. Это когда со своей болью можно справится только в одиночку. Есть и такие случаи.

***

      — Итак, все молодцы, а теперь послушайте наше объявление! — Ким Намджун, после тренировки группы Юнги пришедший в зал, поднимает руки.       Рядом с Намджуном стоит Хосок. Снова в жёлтом, солнечный, с улыбкой, которая у Юнги на подкорке постоянно, тоже ждёт, чтобы что-то сказать. Однако так ничего и не говорит.       — Дело в том, что наш Чон-сонсенним… Блин, я не знаю, как сказать, — сдувается Намджун и улыбается широченной неловкой улыбкой, наклоняясь и опираясь руками о бёдра.       Они улыбаются, а воздух почему-то плотнеет.       — Нет… — вначале настороженно тоже с улыбками тянут одногруппники. — Нет! — уже взволнованно, когда им никто не отвечает.       — Наш Чон-сонсенним уезжает в другую страну работать.       Хосок продолжает молчать и улыбаться. Юнги тоже молчит, но не улыбается.       — Уезжает в Тайланд, да, так что поапплодируйте сонсенниму и угадайте, кто будет следующий год вести у вас?..       Та самая страна, Юнги видел в его социальных сетях, куда Хосок ездил с друзьями после выпуска отметить, танцевать в каждом месте. Юнги кажется, что если он когда-нибудь туда поедет, в любом уголке будет вспоминать каждый момент хосокового путешествия, даже фристайл повторит. То самое место, на особенном уровне Хосоку близкое.       Эта самая страна теперь предлагает сонсенниму контракт, и это здорово, по-честному, но Юнги слишком много знает, чтобы не почувствовать жжение от ещё не осязаемого, но уже недостатка.       Дальше уже как-то неважно. Юнги слушает, разумеется, тоже обсуждает следующий год, что-то кому-то отвечает, но вспоминает и думает по-настоящему вдруг о словах Тэхёна.       О том, что слёзы — это для других людей, способ показать, что тебе больно.       Юнги почти уверен, что его закушенные губы и покрасневшие лицо заметили. Не могли не заметить, когда вместо улыбки выражение лица какое-то каменное. Дурацкое свойство его кожи: ни слезинки не проронит, голос будет ровный идеально, даже радостный сделать можно, а лицо будет красным, как от слёз, и проходить долго будет.       Слёзы — это для других людей. Юнги, который смотрит только на Хосока, пока тот не видит, впитывает в себя все черты, улыбку и волосы, манеру разговора и движения, походку и силуэт, понимает это, только когда выходит на улицу. Лицо постепенно бледнеет, возвращаясь к нормальному цвету, и слёзы, так просившиеся наружу в зале, не чувствуются даже внутри нисколько. Он здесь один, и слёзы никому ничего не покажут и ни о чём не попросят.

***

      Хосока не провожают, все группы просто собираются на последнее занятие, учат одну хореографию и танцут вместе с Хосоком, а на следующий день директор только вскользь упоминает, что перед путешествием Хосок заедет домой в Кванджу. Его больше нет рядом и не будет ещё год (Намджун ещё упоминает, что, если всё получится, Хосок останется в Тайланде насовсем), и у Юнги ощущение такое, что больше не перед кем стараться. Не для кого из кожи вон лезьть, чтобы похвалили.       «Мне было очень круто с вами, ребят, спасибо. Не забывайте упорно работать и отдыхать тоже!» — оставляет Хосок сообщение всей группе. Не вернётся. По крайней мере, не скоро. Остальные из группы благодарят и желают хорошего путешествия, а Юнги не может выдавить ни буквы, зависает перед экраном, перечитывает хосоковы строчки. Больше как будто нету смысла, если он не оценит.       В наушниках включается одна из его любимых песен. В плейлисте тысячи композиций со случайным порядком воспроизведения, а включается именно хосокова музыка. Это неправильно, понимает Юнги: делать что-то, потому что это понравится другому. Как бы ни был влюблён. Песня классная, за ней, как нить из ассоциацией привязанная, тянется хосокова улыбка. Только Юнги больше нравится другое. Другой стиль и скорость заставляют чувствовать больше. На других композициях музыки хватает на всё тело.       На улице жуткий ветер, он треплет волосы, не стесняясь, закрывает лицо и тут же зачёсывает во что-то причудливое. Хосоку нравится, когда солнечно и спокойно. А Юнги как раз так, как сейчас, чтобы срывало всё, кроме улыбки, и можно было руки раскинуть, позволяя надувать одежду. Юнги переключает музыку на любимую. Улыбается. Думая о Хосоке, танцует прямо на улице, пока ждёт зелёный свет на светофоре. Не потому, что Хосок бы улыбнулся, увидев. Потому что хочется до жути.       Юнги уже скучает. Только помогает от грусти не хосокова музыка, а своя любимая. Его фотки и записи танцев помогают так, что тренируешься усерднее сам, учишься старательнее. По Хосоку сходить с ума не помогает. А смотреть на него, ощущая мурашки, морозные, покалывающие, пропитанные грустью и восхищением, чтобы двигаться дальше, согреваясь, помогает.       Юнги станет лучше. Из-за Хосока, но не ради. Потому что таким же быть не сможет, а если получится, то долго не продержится: разные, как ни крути. Поэтому и восхищает, поэтому и хочется тянуться за ним. И Юнги будет, и плевать на остальных, косящихся, пока танцует на улице. На другой стороне перехода не стоит Хосок, а кроме его мнения ничего не интересно. Если они ещё встретятся (Юнги так сильно хочет верить, до боли хочет), они будут теми, кем сами захотели стать. И между ними тоже будет только по-честному.       Юнги улыбается. Хочется улыбаться вообще всегда, даже когда тяжело улыбаться, чтобы исправилось скорее, и это его желание, а Хосок всегда внутри, не позволит опустить руки, поддержкой неисчерпаемой становится. Загорается зелёный, и Юнги, быстро перейдя дорогу, выхватывет свиснувший коротко телефон.       «Буду присылать приветы из своего путешествия, если ты не против».       И фотография. В солнце, так, как Хосок любит, пока у Юнги ветрено, так, как ему всегда нравилось.       Юнги не просто не против.

«Тогда давай и после путешествия тоже»