Игра на выживание

      Леви плохо помнил свою мать. Кажется, ему было пять, когда Кушель отправилась на тот свет. Он видел, как она испустила свой последний вздох и замерла навеки. А он просто сидел в углу грязной холодной комнаты и смотрел, как умирает единственный человек в этом мире, которому Леви был нужен. Испытал ли он что-то в ту минуту? Наверное. Это чувство можно было бы охарактеризовать, как пустоту. Как будто горящая в груди свеча просто взяла и погасла. Да, наверное, так. Леви никогда не умел точно описывать чувства. Он вообще не был уверен, что способен чувствовать. Но мать определённо ассоциировалась с чем-то теплым и приятным. Наверное, она любила его. Совершенно точно любила. Иначе, зачем еще оставила его себе? Почему не избавилась сразу или не выкинула на помойку ещё младенцем? Какой вообще в этом был смысл, если она всё равно умерла? А Леви, сын проститутки и её неизвестного клиента, какое он имел право на существование в этом мире? Издевательство, да и только. Иногда Леви думал о том, что мать просто неудачно пошутила, решив даровать ему жизнь. Ибо эта жизнь не была нужна никому. По крайней мере, он так считал.       Когда Кушель умерла, Леви просто смотрел. Не кричал, не просил помощи, даже не шевелился. Просто сидел и смотрел, потому что знал, её смерть — это и его смерть. Так Кенни и нашел его. Худой, грязный и замученный ребёнок, просто сидящий в темноте и смотрящий на труп собственной матери. Когда Кенни обратился к нему, мальчик поднял на него свои светлые глаза, — единственное, что выделялось на впалом бледном лице, и посмотрел на него таким замученным взглядом, словно этот ребёнок заранее устал жить. Потом Кенни множество раз задавал себе один и тот же вопрос: нахрена ему сдался этот умирающий мальчишка? Что за акт благородства и самопожертвования? Кенни Аккерман вовсе не был хорошим человеком. И уж тем более, он был последним, кто подходил для воспитания детей. Мясник-Кенни, так его называли в народе. Человек, убивший очень много полицейских, которых нельзя сосчитать по пальцам рук. И вдруг взял и подобрал найденного в борделе выблядка, да и еще и сам взялся воспитывать. Смех, да и только. Почему Кенни взял его себе? Из жалости? Или потому, что этот ребенок на самом деле был его племянником, а Кушель приходилась младшей сестрой? Маньяк и проститутка — отличное семейство. Род Аккерманов скатился ниже некуда. Наверное, поэтому глупая сестра называла своего сына Леви. Просто Леви. Без этого дурацкого «Аккерман». Кому это надо? Уж точно не ему. И потому сам Кенни в глазах мальца предпочел остаться никем. Просто Кенни, да и всё. Не Кенни Аккерман и уж тем более не дядя Кенни. Мерзость какая, этак чего доброго мелкий щенок ещё привяжется к нему. Леви не мог сказать, что когда-нибудь любил Кенни. Но, как и любой оставшийся без матери ребенок, он подсознательно тянулся к любому человеку, готовому стать для него родней. А Кенни кормил его, учил жизни и в общем-то заботился, как мог. И потому Леви по-своему привязался к этому грубому человеку. Если честно, то всё, что Леви знал об этом мире, он взял от Кенни. И убивать он тоже научился у него. В Подземном городе Мясника-Кенни боялись и уважали. И потому, когда в один прекрасный день он просто взял и исчез, никто сначала ничего не понял. А потом все вздохнули спокойно, но ненадолго. Пусть Кенни и ушёл из города, сумев попасть на поверхность, воспитанника он услужливо оставил. Леви хоть и был ребёнком, но его маниакальной жестокости могли позавидовать многие криминальные авторитеты. И дело было не в том, что Леви от природы был каким-то злым или жестоким, просто его так научили. Просто жизнь была вот такой. Борись или умри — вот закон, который Леви усвоил на всю жизнь. А в борьбе все средства хороши.       Теперь Леви было уже одиннадцать лет, но никто не давал ему больше семи. Маленький, тощий и ловкий, как ласка. Леви был на миг быстрее удара, на шаг быстрее погони. Он был слишком хитёр, чтобы городская стража могла его взять. Это был его способ выжить, вот и всё. Он крал то, что не мог купить. Ну, то есть, вообще всё. Это было от беспризорной жизни. Не украдешь — будешь голодать. Одинокий жестокий ребёнок, брошенный всеми на произвол судьбы и ненужный вообще никому. И всё же…       Лопоухий щенок любит вкус молока, а не крови, бегущей из порванных жил…

***

      Зима уже вовсю вступила в свои владения. Холод стоял такой, что пальцы на руках отмерзали, а изо рта выходили клубы белого пара. Катарина знала, к весне половина детей в приюте умрёт: кто замёрзнет на смерть, а кто подхватит какое-нибудь воспаление легких. Катарина и сама могла не дожить до весны, но пока держалась. Она даже почти не кашляла, а текущие из носа сопли были не в счёт. Рассказывали, что зимой на поверхности очень красиво. С неба падают белые хлопья, покрывающие землю ровным слоем. И все вокруг становится белым. Это называется снег. И что снег на самом деле просто замёрзшая вода, занесёшь в тепло, и он сразу растает. Это казалось Катарине какими-то глупыми детскими сказками. Такого просто не могло существовать.       Натянув на рыжую голову девочки шапку, Мира протянула ей уже привычную миску для сбора денег. Катарина, помахав воспитательнице на прощание рукой, сбежала вниз с крыльца. Её не били розгами уже полгода, а все потому, что Катарина теперь всегда возвращалась домой с выручкой. Борись или умри. Так он сказал ей. И она запомнила.       Леви ждал ее за углом, оперевшись спиной о стену дома. От холода он посильнее натянул капюшон своей куртки, тёмные растрепанные волосы стояли дыбом, Леви походил на нахохлившегося воробья. Он ждал Катарину каждое утро. Эта девчонка оказалась на редкость полезной особой. Она была невероятно наблюдательной и ловкой. Находка для уличного вора. А главное, Катарина не боялась. Ей словно было всё равно, что будет с ней завтра. Словно жизнь для неё не значила ровным счетом ничего. Как и для самого Леви.       — Куда мы идём? — спросила Катарина, пряча замёрзшие руки в карманах.       — Увидишь, — коротко ответил мальчик.       Он всегда отвечал что-то в этом роде: увидишь или посмотрим.       Леви вообще не был болтливым. И когда пару часов спустя они, сидя в какой-то подворотне, ели ещё теплые булочки, что Леви умыкнул прямо из лотка с такой ловкостью, что продавец даже не заметил, Катарина подумала, что такая жизнь вовсе неплоха. Во всяком случае, это лучше вечного голода и бесконечных побоев. Она даже завидовала Леви. По-своему он был свободен. Леви же завидовал Катарине, ведь ей было куда возвращаться каждый вечер. Они даже не поняли, зачем познакомились и почему стали работать вместе. Может быть, потому, что были одиноки и нуждались друг в друге?       — А ты молодец, мелкая, быстро схватываешь, — слегка улыбнулся Леви, жуя булку.       — Я не мелкая, — пробубнила в ответ Катарина.       Они еще пару часов слонялись по городу. Больше от безделья. Леви знал Подземный город, как свои пять пальцев. Каждый поворот, переулок, каждую трещинку на стенах домов и камень, валяющийся на дороге. Раздался знакомый смех, и Катарина инстинктивно обернулась на этот звук. Мира шла по улице, под руку её вёл солидного вида мужчина. Мира хохотала, заливаясь словно соловей. Катарина хотела было её окликнуть, но не успела открыть рот, как её грубо дернули за рукав куртки.       — Не думаю, что разумно сейчас привлекать к себе внимание, — прошептал ей на ухо Леви.       Катарина согласно кивнула, убегая вслед за ним в ближайший переулок.       — Эта девушка — воспитательница из твоего приюта? — как бы между прочим, спросил мальчик.       — Ага, — кивнула Катарина. — Мира. Она очень хорошая. И красивая.       — Вижу, — согласился Леви. — И он видит. Такие мужики, ну знаешь, часто портят хорошеньких девушек. Кенни всегда так говорил.        — Что значит «портят»? — не поняла Катарина.       — Все-таки ты ещё мелкая, — заключил Леви.       — Я не мелкая!

***

      Миранда Хиллс была умна и красива. Она всегда знала, что говорить и как правильно делать. Мира была невероятно жизнерадостной, находящей плюсы во всем, даже в своем несчастливом существовании. Это не могло не вызывать восхищение у окружающих. Восхищение и зависть. И, смотря на Катарину, она ясно видела перемены. И эти перемены ей не нравились. Посчитав собранные деньги, девушка вздохнула.       — Скажи мне честно, — нахмурилась она, смотря на девочку. — Где ты берёшь эти деньги?       Катарина молча смотрела в пол. Какая разница? Это деньги, а они им нужны. Разве имеет значение способ, которым она их добыла?       — Ты воруешь? — прямо спросила Мира.       — Нет, — соврала Катарина.       Миранда вздохнула, потерев руками лицо.       — Ты всегда опускаешь глаза, когда врёшь, — заметила она. — Я понимаю, что мы живём, мягко говоря, не богато, но жить нужно честно.       — Разве честно, что богатые наживаются за счёт бедных? — вдруг выпалила Катарина.       Мира широко распахнула карие глаза.       — Кто тебе сказал такое?!       Катарина не ответила. Когда она в первый раз стащила кошелёк, то тут же вспомнила свои ощущения, когда уличные хулиганы забирали всю её несчастную выручку. Но Леви убеждал, что это не одно и то же. Что брать у своих — преступление. Таким как они необходимо помогать, но те, кто отбирают и принижают их, — настоящие зло. Торговцы, повышающие цену за еду, которой и так не хватает, и люди умирают от голода потому, что не могут заработать даже на хлеб. Авторитеты, что крышуют районы, отбирая у людей последнее. Вот, кто настоящие преступники. И они платили им той же монетой. Только всего-то. Но Мире этого не понять. Она была слишком правильной для этого чертового мира.       — Хорошо, — покачала головой девушка. — Иди.       Катарина с облегчением выскочила из комнаты. Миранда проводила воспитанницу грустным взглядом. Что же она творит с собой? Позади раздался скрип половицы, и девушка раздражённо обернулась.       — Ты так носишься с этой девчонкой, — хмыкнула старая воспитательница. — Если ворует, выпори её, да посильнее, чтобы не повадно было.       — У вас все проблемы одним способом решаются. И если мне потребуются наставления, то я попрошу их.       — С этими выродками по-другому никак.       — Да как так можно! — возмутилась Мира.       — Посмотри на этих детей хорошенько, дорогуша. Половина из них сдохнет ещё до своего совершеннолетия, а та половина, что выживет? Какая судьба их ждет? Только улица. Мы выращиваем убийц, воров и проституток. И эта девчонка ничем не лучше их. Сколько ей, пять? А она уже научилась грабить. Такая нескладёха, глаза больше, чем все лицо, но что-то подсказывает, что она вырастет красоткой. Хорошо, когда девушка красивая. Тогда у неё будет больше шансов выжить, всегда найдется кто-нибудь с тугим кошельком, готовый заплатить за эту красоту. Вот только красота не вечна, и куда она пойдет потом?       Мира поджала губы. Последняя фраза явно была адресована ей.

***

      Завязав волосы лентой, Катарина сдула с лица прядь непослушных рыжих волос и закатала штаны по колена, оголяя покрытые ссадинами и синяками тонкие голени. Ей уже исполнилось семь. Она была тонкой, подтянутой и быстрой, словно выпущенная стрела. Улицы Подземного города стали для девочки родным домом. Казалось, она могла передвигаться по ним с закрытыми глазами. Она знала все его секреты, все щели и лазы. Знала в лицо каждого торговца на базаре. Она читала лица проходящих мимо людей, словно открытую книгу. Тихая словно тень, Катарина скользила в толпе и никто не мог её поймать. Никто даже не видел её. И теперь, усевшись на каменных ступеньках, девочка осторожно осмотрелась и вытащила из мешка добытое за сегодня. Это был удачный день. Вытянув босые ноги, она довольно зажмурилась и надкусила яблоко. Оно было переспелое, с почерневшим бочком, но ей показалось, что слаще него она ничего не ела.       — Ты его хоть помыла? — раздался недовольный голос.       — Было бы где, — простодушно ответила Катарина, поворачивая голову.       Леви поморщился. Для человека, который вырос на улице, он был до ужаса брезглив.       — Смотри, что я нашёл! — парень бережно размотал какую-то тряпицу и с гордостью продемонстрировал Катарине чашку от какого-то старого чайного сервиза с таким видом, словно нашел слиток золота, не иначе.       Чашка была старой, на ободке виднелась маленькая трещинка и местами на рисунке слезла эмаль. Однако на свету рисунок из тёмно-лиловых роз блестел и переливался, и в целом чашка выглядела неплохо, во всяком случае подобных предметов роскоши им раньше не встречалось.       — Красивая, — кивнула Катарина и протянула руку, чтобы дотронуться до тонкого фарфора, но тут же незамедлительно получила по пальцам. — Ай! — она резко отдёрнула руку.       — Не трогай, — набычился Леви. — У тебя руки грязные! И ты её разобьешь.       — Не разобью! — надулась девочка.       Леви повертел в руках находку с таким жутко довольным видом, что Катарине стало смешно. Подумаешь, чашка, чего так радоваться? На неё ничего не купишь, она совершенно бесполезна, разве что красивая. Леви любил все красивое. Наверное потому что видел в жизни мало чего-то по-настоящему прекрасного.       — И что ты теперь повсюду будешь таскать с собой эту дурацкую чашку?       — Сама ты дурацкая, — обиделся Леви.       — Хватит обзываться, все время так делаешь, — Катарина обхватила руками колени, притворно надув щёки. — Твой грязный рот надо вымыть с мылом.       — Да мой рот чище, чем ты, из какой помойки ты опять вылезла? — Леви критически осмотрел подругу.       Катарина и правда вымазалась где-то с ног до головы.       — Тебе то что, — фыркнула девочка.       Какое-то время они сидели молча. Леви разглядывал свою обожаемую чашку, а Катарина проходящих мимо людей. Ей вдруг ни с того, ни с сего стало грустно.       — Мира уходит из приюта, — сказала она, как бы, между прочим. — Она выходит замуж и будет жить на поверхности. Здорово, правда?       — И что хорошего? — равнодушно спросил Леви. — Будет рожать дурацких детей, пока не состарится, а потом её муж просто найдет себе девицу помоложе, а Мира твоя останется на улице.       Катарина возмущенно уставилась на парня.       — Неправда!       — Еще какая, — спокойно продолжил Леви. — Все девочки — дуры, а мужчины этим просто пользуются, Кенни…       — Хватит уже вспоминать своего Кенни, — разозлилась Катарина. — Если он такой распрекрасный и мудрый, то почему бросил тебя?!       Леви молча поджал губы. Катарина почувствовала укол совести, поняв, что задела за живое.       — Мой муж меня не бросит, — сказала девочка куда-то себе в колени. — Он будет меня любить, и я буду его любить. И мы обязательно выберемся из этой дыры вместе! — она сжала кулаки, словно заставляя саму себя поверить в эти слова.       — Ну и идиотка, — Леви поставил свою чашку на ступеньки. — Веришь во всякую чушь. Совсем как глупая девчонка.       — А может, я и есть глупая девчонка, — парировала Катарина.       — Ни за что не женюсь, — гордо задрал голову Леви. — И никаких дурацких детей у меня тоже не будет. Зачем это все вообще надо? Зачем родители нас с тобой родили, если в итоге мы им не нужны?       Катарина было открыла рот, чтобы возразить, но не смогла, поняв, что он прав.       — Леви, — тихо сказала она. — Чашка и правда очень красивая.       Парень согласно кивнул, снова протянув руку к элементу сервиза, беря её за позолоченную ручку. Раздался звон. Ручка осталась у Леви в руке, а красивый мерцающий фарфор разлетелся на множество осколков по каменным ступенькам. Катарина осторожно подняла глаза. Лицо парня сохраняло привычное, спокойно-отрешенное выражение, но от девочки не укрылось то, как едва подрагивали его губы от этой картины.       — Это просто чашка, — попыталась подбодрить его Катарина.       — Ага, — кивнул Леви, продолжая держать отколотую ручку и смотря на осколки.       Катарина медленно поднялась и, обойдя босыми ногами осколки, поднялась к нему на верхнюю ступеньку.       — Мне кажется, что у тебя еще будет много таких чашек, как думаешь? — она села возле него на колени, заглядывая в глаза.       — Наверное, — согласился Леви.       — Знаешь, — Катарина схватила друга за руку. — Ты прав, зачем мне какой-то дурацкий муж, если рядом будешь ты? Мы вместе выберемся отсюда, понял? Обещай, что мы выберемся вдвоем, ты и я!       Леви коротко кивнул, смотря на Катарину удивленными глазами. Встречал ли он более несуразную девчонку, чем она? Про таких, как она говорят: «Без слёз не взглянешь!». Грязная, растрёпанная, вся в синяках, ещё и зубов во рту не хватает. Единственное, что было в ней красивого, так это большие голубые глаза. В список красивых вещей, которые нравились Леви, Катарина явно не входила. Но вот на ней бы он, наверное, женился. Потому что красивые вещи, как правило бесполезны, а бесполезных вещей Леви терпеть не мог. Вот такой вот парадокс.       — Да, — согласился Леви. — Мы сбежим из этого города вдвоем. Обязательно сбежим.       Детские сердца так просты и наивны. А жизнь так ужасающе жестока. И уж, казалось бы, кому, как не им было об этом знать?