Семилетняя неделя

      Воздух сырыми коготками забирался под рукава и воротник, вызывая рой мурашек. Капли с крыши галереи срывались прямо на лежащие на парапете ладони, но Гермионе было на удивление комфортно — год был чересчур тяжёлым, так что какой-то дождь не мог испортить его ещё больше. Он даже служил неким иллюзорным щитом, заслоняющим от необходимости идти к хижине Хагрида, где её поджидали друзья. Конечно, всегда можно воспользоваться Импервиусом¹, но она уговорила себя переждать дождь под крышей, словно оказалась застигнута им врасплох в Лондоне, забыв зонт дома в подставке у двери.       Она не избегала друзей, нет. Просто знала, что прощальная до следующего года встреча будет наполнена недомолвками и неловкостью. Гермиона уже представляла Хагрида, то и дело прочищающего смущённо горло из опасения ненароком сболтнуть при Гарри о Сириусе; Рона, задумчиво водящего пальцем по выглядывающим из-под рукавов спиралям шрамов — она заметила, что это началось у него ещё в лазарете; и Гарри, стойко улыбающегося, как будто ему сейчас есть дело до будничных разговоров, а его душа не рвётся на части.       Редкие капли продолжали разбиваться о камень, но размытые очертания холмов вдали приобрели чёткость и вокруг будто убавили звук — дождь прекратился. Увиливать от встречи дальше не выйдет.       На ходу вытирая мокрые ладони о мантию, Гермиона неторопливо шла по галерее по направлению к светлому проёму выхода на улицу и не сразу обратила внимание, как в потусторонней тишине коридора раздались шаги. Она обернулась.       С другого конца ей навстречу двигались Паркинсон и Малфой, и у них явно разгорался спор — они ещё не жестикулировали активно, но уже огрызались и кидали друг на друга раздражённые взгляды. Он держал руки в карманах, тогда как Паркинсон потрясала в воздухе обвязанным лентой свитком. И в тот момент, когда пергамент начал мельтешить в опасной близости от лица Малфоя, тот резко затормозил и, повысив голос, ответил:       — Да мне плевать, о чём они там с твоим отцом договорились! Я должен быть дома в случае ареста!       Выкрикнув это, он наконец заметил, что они не одни, и его лицо пошло пятнами. Паркинсон повернула голову и тоже уставилась на Гермиону, которую вдруг хватила оторопь. От… жалости?       Почти всю битву в Отделе Тайн она провела в беспамятстве после проклятия Долохова, но ребята рассказали ей, как всё происходило. Ответственность Люциуса Малфоя в произошедшем не подвергалась сомнению, но до этой минуты Гермиона не задумывалась, что последствия коснутся непосредственно Драко. Не сказать, что она испытывала какую-то симпатию к нему, но тот факт, что игры Волдеморта затрагивают его семью, вызывал невольное сочувствие. За время учёбы Гермиона окончательно уверилась в неприятной натуре Малфоя, и всё же…       Он не был таким же, как его отец.       — Чего вылупилась? — набросилась на неё Паркинсон, выдёргивая из воспоминаний.       Гермиона машинально перевела взгляд на ту и наконец пришла в себя. Сбросила путы оцепенения и, не удостоив Паркинсон ответом, развернулась к выходу.       Перед внутренним взором стояло бледное лицо с порозовевшими от стыдливой злости щеками. И что-то свирепое в серых глазах.