Золотые губы

— А, хотя, знаешь, что? — задумчиво проговаривает женщина и незамедлительно продолжает свою мысль, глядя на вопрос в лице сидящего напротив. — Можно повысить свою самооценку, если избавиться хотя бы от части своих комплексов, так? Для этого нужно чтобы кто-то наглядно тебе показал, что твоё тело изумительно, в нём всё правильно, именно так, как должно быть. Чимин, ты как смотришь на то, чтобы попробовать себя в роли натурщика? Один раз, два – тебе это на пользу пойдёт, я ручаюсь за свои слова. — Хрень какая-то.       «Хрень какая-то» – звучит в голове после выхода из кабинета психолога, дома, на следующий день, и через неделю тоже.

***

      В мастерской, как всегда, тихо и до невозможности нечем дышать. Здесь нормального воздуха нет – только вселенская пыль, словно в старом диване, запах акрила и масла, отчуждённости и, наверное, сладковатый аромат парфюма музы или вдохновения, как хотите. Термос с еле тёплым кофе покоится на табуретке пёстро испачканной в различных художественных материалах, какие теперь ещё тысячу лет будут без проблем сохранять свой внешний вид. Комната пять на пять, вокруг рамки и холсты различных размеров, планшеты в убитом состоянии, обтянутые и нет. Есть даже несколько скетчей, прибитых гвоздями к стене; на них неясные образы, приходящие во сне, пролетающие мимо люди на улице и, возможно, некие силуэты собственных страхов. Чего-то такого, чего не хотелось бы вспоминать, но оно есть, и всегда висит на стене перед глазами, дабы напоминать, что ты – пленник своих переживаний, и не скрыться от них никуда.       Лампочка одинокой камерой, в которой заключено тепло и свет, висит под потолком жёлтыми бликами в любое время дня, расползаясь по стенам и краям рамок. Сегодня, возможно, важный день, а может, просто песчинка в копилку с днями, какие хотелось бы забыть. Если всё пройдёт ужасно, Юнги, возможно, заскетчит свои самые тёмные эмоции в самый худший из моментов и повесит на стену. Если удачно – уже другая история. Дело в том, что художественное училище, дополнительные курсы и ещё один двухгодовой колледж позади, как и натурщики, коих учителя предоставляли самостоятельно, не требуя платы с учащихся. Настало время, когда посвящать себя учёбе уже не хочется, ибо напала прежнего нет, а жажда саморазвития в данной сфере манит и заставляет не спать ночами, стоя, сидя и даже лёжа с карандашом или кистью меж пальцев. Ему интересно, ему хочется, ему нужен натурщик. Конечно, можно и натурщицу, не столь важно, но первый вариант лучше в том плане, что у Юнги рука так поставлена, что резкие, уверенные линии, грубые черты и небрежность в мазках, ни коим образом, как говорили лучшие преподаватели, не передают ту нежность и мягкость женских лиц. У него немного другое видение этой проблемы, ибо не считает он, что все представительницы прекрасного пола обязаны быть лёгкими, как бабочки и невинными, словно подснежники по весне. Но чужие слова оставили отпечаток, так что ладно, мужчины, так мужчины. Об объявлении он позаботился ещё неделю назад, а сегодня будет смотр. У него холст, почти что с его рост, цвета слоновой кости подготовлен, акрил и кисти. Вот только человека, глядя на которого, можно увидеть что-то очаровательное для себя на столько, что захочется целовать каждый миллиметр кожи, а после, каждый из этих зацелованных участков перенести в живопись, пока нет.       Юнги никогда не казалось искусство романтичным. Ну нет. Натурщик – как натюрморт, старательно собранный, правильный, с нужной художнику цветовой гаммой, по теме. Всего лишь вспомогательная сила для создания чего-то. Как огонь для того, чтобы пожарить сосиски, или метла для того, чтобы комната была чистой. Натурщик для того, чтобы художник смог сделать работу. Юнги никогда не считал, что любовь к искусству как-то переплетается с любовью к человеку. Любовь к живописи у него своя, личная, сокровенная, длительная. С людьми такого не бывает. Искусство для Юнги – это двигатель, причина грусти и счастья, смысла вставать по утрам, а ещё это, кажется, столь личным, что кроме него, наверное, никто никогда и не видел последние работы, сделанные вне учебного процесса. А ещё, с годами эта тяга не угасает, ведь мужчина начал развивать свой навык с того момента, как только взял карандаш первый раз в руки. А люди – люди, это не то. Они загнаны в рамки, никакого полёта фантазии – один сущий академ и жёсткие моральные принципы, скукота и только. Пусть тела у них красивые, да, но внутри, чаще всего, нет больше ничего, и это печально.       Дело близится к обеду, люди начинают подходить, и Юнги, в своём заляпанном в краске свитере с узорами народа севера, выползает на порог своего домишка, что довольно далековат от цивилизации и это радует бессменно. Перед ним двое парней, на вид, лет восемнадцати, ухоженные, с приторными улыбками и нюдовыми нарядами. Взгляд на блондина, взгляд на брюнета. Сладкие, сладкие, не поперхнуться бы. — Свободны. Мне не нравится.       Дальше химическая завивка, осенний мужчина в очках и чёрном пальто по колени. Юнги его бы выбрал, но то ли дело в атмосфере, какую он хочет создать и для которой мистер кудряшка не годится, то ли... То ли в том сером пятне позади. — Да, да, я запишу ваш номер и когда-нибудь свяжусь, но этой осенью я хочу чего-то печального и унылого, а не вас.       Что ж, ахроматическая клякса приобретает человеческие очертания. На глазах капюшон серой толстовки, губы бледно-коралловые поджаты, руки в карманах бесформенных джинс. — Привет, лицо покажешь?       И Юнги видит песочные дали, угольные жилки и тёплые блики, медленно переходящие в чёрные тени туманного взгляда. — Не нравлюсь? — Проходи, хочу на тело посмотреть.       В доме свет за счёт ламп для постановки, глаза после улицы не хотят воспринимать столь тёмное помещение и Чимин трёт их до покраснения. Юнги жестом показывает, куда нужно встать, настраивает освещение, присматривается, хмурится, касается пальцами чужих скул. У Чимина стеснение на лице, красные глаза от трения и лохматая чёрная чёлка, на щеках блики оранжевого, и синего с теневой стороны. — Такой интересный. Раздевайся.       Чимин превращается в неподвижную статую, таращится, позволяет мысли по типу того, что ошибкой было не думать, что всё происходящее не хрень. Художник пытливо смотрит, даже как-то нетерпеливо, из-за чего хочется поторопиться и не заставлять ждать, но тело сковало, а приглушённые лучи доисторических ламп всё продолжают создавать интимную, словно кадры постельной сцены из фильма, атмосферу. Тем более, в мастерской холодно, на руках мурашки, пока толстовка безразмерной драпировкой опускается на пол. Кофейные соски бликуют пламенным жёлтым, рёбра дрожат, губы начинают приобретать более живой цвет от частого покусывания. — А можно дальше не раздеваться? — стоя в одном нижнем белье, складывая ладони на уровне паха, просит Пак Чимин. — А можно я тебя до пояса построю, потом сделаю огромный пробел и дальше ноги, чтобы ощущение было, что тебя распилили к херам? Можно?       У Юнги тихий голос звенит в тишине слишком громко, абстрактно и страшно. Голое тело в застывшем состоянии, если не считать холодную дрожь и беглых зрачков. Юнги просит покрутиться, бегает вокруг, ищет нужный ракурс, лепит для себя нужную форму, то поднимая чужие руки, то опуская, просит, то сесть, то встать на одну ногу. — Что же ты такой деревянный, бестолочь, — бубнит мужчина.       Слишком сильная хватка в районе плеча, чужие руки приводят волосы в беспорядок. — Улыбка. А, нет, не улыбайся больше.       Чимину кажется, что над ним издеваются попросту, поэтому быстро сдаётся, хмурится и прекращает выполнять чужие бредовые приказы. При попытке побороть комплексы, в итоге выходит приобрести ещё парочку, если не больше. — Извините, но я не хочу больше ничего, до свидания, — он толстовку хватает и разворачивается слишком резко, чуть ли не сбивая мольберт с привязанным к нему фонарём, чертыхается, хватается за предмет, дабы не уронить, а после вздрагивает от чужого голоса, что снова звучит, как тихий крик. — Стой, постой. Так, стой, и не двигайся. Дай мне секунду. Пожалуйста.       Чимин замирает, в одной руке держа чёрную худи, как полотенце дворецкий, жмурясь от прямого потока света на лицо, из-за чего горячо уже, мышцы живота и ног в жутком напряжении, правая рука вцепилась до побеления в дощечку. Быстрый скетч, звук того, как остро заточенный карандаш царапает тонкую бумагу, Юнги мямлит что-то на своём инопланетном, раз от раза бегает около натурщика, высовывает неосознанно язык, нервничая, грызёт феррул, матерится. — Такой красивый, ужас. Хочу и тело писать, и полноценный портрет тоже. Всё хочу.       Чимин не верит своим ушам, пропускает через себя слова, как электрический заряд, на душе теплеет, становится как-то необычайно легко. — Так, что это? Ты что сделал? Куда вырождение лица исчезло? Я не успел ещё лицо набросать, а ты всё испортил! — Но я ничего не делал, — теряется Чимин. — Делал! Улыбнулся и взгляд у тебя потеплел, брови выпрямились, а челюсть разжалась, из-за чего лицо стало расслабленным и умиротворённым. Где злость, спонтанность, неуверенность и обида в твоих чертах?! Я приглашал натурщика, что знает своё дело, а ты мне концерты устраиваешь.       Юнги выдыхает, Чимин пытается вернуть всё как было, безуспешно, конечно, ибо лицо как у ужасного актёра драматургического театра. — До свидания, Чимин. — Как же... — До завтра. — До завтра.

***

      Юнги просит встать, как ранее. Криво, не правильно, не пластично. Чимин раздражается, напрягается и снова портит всё. Юнги в один момент был готов его убить, но в то же время, глядя на замёрзшего, обнаженного парня, желание обнять, и попросить успокоиться, преобладало над первым порывом. Он тогда обнял со спины, скрепляя перепачканные в краске пальцы замком на животе, прижимаясь подбородком к затылку. Тёплая кожа, пахнущая мятой и чуть заметно потом. — Я тебя покусаю, если не начнёшь стараться. — Кусайте. Буду только рад.       Мин обнажает клыки на показ, прикасается, почти эфемерно зубами к плечу, но после сбегает на своё рабочее место за холстом. Кисть ведёт алую, чуть видимую линию на щеке, обозначая только что появившийся румянец.

***

      Осень – прекрасное время года, если не самое лучшее. Вкусовщина, конечно, но Юнги, обычно привыкший к образу жизни, напоминающий обыденность крота, только в эти три месяца готов вылезать на улицу и проводить там больше, чем двадцать минут. В листве, как в море, почти по колено, пальто можно не застёгивать, небо не рябит, оставаясь безразлично серым, а дороги в парке, около дома манят своей одинокой, блаженной тоской. Листопад – как дождь. Юнги отдыхает ментально, лёжа на лавочке, принимая на себя вселенские ветра. Уже почти обед, а значит Пак Чимин должен будет, словно лиса, прокрасться тихо к входной двери, осматриваясь, и громко, чтобы владелец дома слышал, постучать, не замечая наличие звонка перед своим носом. Чимин странный. Возможно, таковым его делает подростковый период, ибо в его возрасте, вроде как каждый с катушек слетал, и не раз. Ему это в какой-то степени знакомо, а с другой стороны, какая собственно разница, что чувствует Пак Чимин. Он не больше натюрморта, не важнее головы Давида. В их первую встречу, Юнги словил кучу эмоций, от безразличия до злости с золотыми вкраплениями внезапно пришедшего вдохновения. Сегодня будет ровно неделя, как он испытывает лишь эти чёртовы вкрапления. Чимин прекрасен, если на чистоту. Художник даже задумываться о том, что когда работа будет завершена, ему будет совершенно нечего делать. В смысле, сложно найти второй раз в своей творческой деятельности что-то такое, от чего даже обещающий быть не продуктивным день, станет сам собой днём новых идей и их воплощений. Чимин, как долгожданная покупка, и счастливо ощущение того, что всё, теперь стремиться больше не к чему, у тебя в кармане то, чего ты жаждал много лет. Чимин, как последние осенние дни, когда красота неимоверная, и хочется жить этим временем не останавливаясь ни на секунду, но в то же время, осознание того, что ещё чуть-чуть и наступит зима, приводит в состоянии жуткой хандры. Чимин – это тот самый человек, что приходит лишь раз в жизни, а после, вместе со всем не вечным, исчезает, и задача того, кому посчастливилось его ненадолго лицезреть в своей жизни, запомнить каждый момент и не терять уходящего времени. Юнги этого пока что не осознаёт, поэтому старается не тянуть время. На работы у него всегда уходило много времени, ведь мастер может час-два писать один ноготок, соизмеримый с реальным размером. Чимин всегда молчит, ибо любой, даже выдох, сопровождается недовольством со стороны около холста стоящего, с руками в масляных красках, грязными волосами и коричневом фартуке, в кармане которого огромные флейцы. Юнги молчит редко, напевая только известные ему мотивы, не разжимая губ или рассказывая свои повседневности и некоторые истории, какие ему вспоминались внезапно. Он говорит, что в тишине рождаются мысли, от которых хочется всё бросить и забиться в угол, а даже столь тихие монологи от данных действий спасают. Чимин в полной мере с ним согласен, но говорит об этом только спустя несколько часов, ведь пока идёт работа, ему и головой положительно кивнуть подобно самому высоконаказуемому преступлению. Юнги не раз задумывался о том, что вряд ли у него получится говорить всё, что он думает, без оглядки на чужие мысли по этому поводу, когда на месте Чимина будет кто-то иной. В парнишке нет недопонимания, отрицательной реакции на чужие слова. Лишь вдумчивость, и иногда возникает ощущение, что он у себя в голове всё сказанное анализирует, примеряет на себя и в итоге определяет для себя что-то новое, учится этому новому и набирается опыта. Молчит, говорит лишь взглядом на яркий свет лампы, не имеет возможности сдвинуться с места, в позе почти что падающего с обрыва, в пучину отчаяния, он будто не испытывает чувства обременённости, словно в трансе на занятиях йогой, лишь наполняется светом и не менее.       Юнги видит, как его живая постановка широким шагом, с капюшоном на голове, плывёт к дому. — Эй, Пак Чимин! Иди сюда.       Тот сначала теряется в пространстве, не понимает откуда звук, после, сориентировавшись, идёт на голос, почти что бежит. По начало щиколоток, утопая в опавшей листве, скрывая собственные глаза и пряча руки в карманах, Чимин осматривает расслабленное тело, с прикрытыми глазами, и руками под головой вместо подушки. У Юнги пальто, как кокон из одеяла, даже немного свисает с лавки, колени вместе, на лице ни одна мышца не напряжена. — Сегодня не будем работать? — Сегодня воскресенье, отдыхай, — хрипит он сонно. — А зачем тогда вы меня позвали в выходной? — Кто же меня знает.       Юнги задумываться о своей ловкости в поимке момента, который ускользает из рук с течением времени, ведь такие люди, как Чимин приходят лишь раз в жизни. — Ловлю момент, так скажем.       Чимин, не смея тревожить своего художника, и, тем более, стесняясь своей собственной нужды в прикосновении к нему, присаживается напротив лавочки, обнимая собственные колени. — Вам нравится это место? — Сам знаешь ответ, так в чём смысл в озвучивании вопроса? — не открывая глаз. — Не знаю, наверное хотелось прервать тишину, — опираясь лбом о колени отвечает Чимин. — Что плохого в совместном молчании? — То, что тишина порождает скверные мысли, заставляющие всё бросить и забиться в угол.       Юнги улыбается. Есть теория, что если человек запоминает ваши слова, или ещё больше – цитирует их, есть некая вероятность, что вы являетесь его предметом подражания. Юнги не хочет, чтобы Чимин воспринимал его в таком ключе, но факт того, что после этой, столь недолгой истории, в памяти того, останется хотя бы частичка его самого, не может не приводить в восторг. Для Юнги, Чимин именно тот тип искусства, какому он готов посвятить годы жизни, работая на тем, чтобы стать ближе хоть на миллиметр. И как бы это странно не звучало, тот же Мин Юнги не считает ни в коем случае свою тягу к прекрасному, влюблённостью в самого человека. И в какой-то степени, это даже правдиво, ведь ему ни в коем случае не нужны никакие там отношения, любовь, плотские утехи, ему бы лишь лицезреть эти черты и переливы света на теле каждый день, знать, что искусство живо и оно прямо здесь, хмурит брови и слушает его бред. В Чимине нужно любить саму суть, ведь даже прекрасное тело – лишь обычный кусок мяса без духа в нём. Юнги уверен, принадлежали бы все эти изгибы кому-то другому, чёрта с два он пустил бы его в свою мастерскую. — И какие же мысли посещают тебя? — Разные. — О чём ты думаешь, когда смотришь на горящую лампочку в мастерской, пока я пытаюсь перенести на бумагу твой туманный взгляд, который столь не ясен и далёк от моего понимания? — Меня не отпускает чувство, что я чего-то упускаю. Словно вереница событий крутится с неумолимой скоростью, всё проходит мимо, а может даже и сквозь меня. Мне бы схватить за хвост хоть одну из судеб и прожить по её правилам, ведь во мне сидит твердое чувство того, что у меня своей собственной судьбы, как таковой и нет, я будто в прострации. У всех вокруг что-то происходит, новые возможности, увлечения, поступления, отношения, разрывы и приключения, чёрт возьми, а у меня, словно вечная карма, наблюдать со стороны, не имея за душой ничего из вышеперечисленного. — Об этом ты думаешь, пока позируешь мне? — Иногда.       Юнги сдирает с чужой головы капюшон и движением пальцев убирает чёлку с глаз, всматривается в туманную поволоку, потом отворачивается, устремляя взгляд в небо. — Выходной выходным, но ты не против, если я начну набрасывать портрет сегодня?       Чимин не против. Юнги пытается сообразить, стоит ли заставлять парнишку плакать, или можно использовать своё воображение, ведь что-то сейчас подумалось, что слёзы на медовых щеках, опущенные уголки губ и влажные, кофейные глаза выглядели бы чудесно.       В мастерской снова было слишком холодно, слишком пахло красками и пылью, слишком мягко распространялся оранжевый свет по небольшой комнате. Юнги делал множество зарисовок, ещё больше вырывал из альбома листов, ещё чаще бросался к этюднику, задумывая прямо сейчас, без карандаша, начать работу в масле. Чимин, словно бездомный щенок, занимал место в углу, куда доносились лишь малые крупинки света, оседающие точечным румянцем на правой стороне щеки и нижней губе. Его не раз просили подумать о чём-то печальном и пролить слёзы, но у натурщика с актёрским мастерством дела обстоят крайне не утешительно, и поэтому лицо выражает лишь скуку с тенью усталости. Юнги ему искусственные слёзы в глаза каплет, бранит и обзывает, включает грустную скрипку на телефоне, угрожает выгнать навсегда. Чимин непоколебимо принимает каждый тычок и с вселенской печалью смотрит на художника. — Я не хочу плакать, мне хорошо сейчас. — Почему тебе хорошо? — Я не знаю. — Тебе нравится, когда я злюсь? — Я не знаю, мне просто нравится, когда мы с вами находимся здесь вдвоём, разговариваем, спорим, когда вы пытаетесь сделать всё идеально. Могу даже позволить себе сказать, что мне нравитесь вы. — Понятно всё с тобой. — Что понятно?       Юнги не отвечает, убирает на место карандаш и просит покинуть помещение.

***

      В эту среду Юнги не знает, что делать, ведь с минуты на минуту должен прийти Пак Чимин, поздороваться, снять одежду и встать так же, как всегда, и не дай бог, хоть одно отклонение будет от канона. Расстрел. Тот обычно покрывается мурашками, что выглядит неестественно в живописи, ведь, вроде как, тёплые тона, Пак почти что светится солнцем изнутри, а на руках волоски дыбом и пупырышки на бёдрах. В мастерской неимоверная холодина, словно в морозильной камере, зато краски в хорошем состоянии, Юнги тоже не стареет, будто... Сегодня всё не по плану с самого начала дня, ведь свет по всему району отключен из-за каких-то там работ, а у художника лампы не работают, всё вокруг, как в норе, ни черта не видно. Слышаться шаги, вот и модель явилась. — Хён, темно очень.       Юнги шарится по всему дому в поиске свечей, Чимин за ним с фонариком на телефоне бегает, волнуясь, чтобы тот в темноте себе ничего не сломал.       Он, вообще, слишком много в последнее время волнуется. Всю вину можно скинуть на Юнги и на гормоны, однако он, как всегда, будет ненавидеть во всём только себя и ничего больше. Неправильные мысли, неправильные чувства. Вообще, всё вокруг так странно, что хочется поставить мир на паузу, чтобы во всем разобраться, проанализировать, а в другое время, есть желание послать всё к чертям, вырвать из себя все чувства и выбросить на помойку. Пусть там валяются, ненужным вещам там и место. И Чимин после таких мыслей опять начинает себя ненавидеть за излишнюю драму. Возможно, не так и плохо всё с ним. Возможно, есть надежда окончательно не свихнуться и обрести счастье. Когда Юнги смотрит на него во время работы, Чимин пропускает через себя множество разных чувств. Например, стеснение, ведь возможно, сейчас художник с величайшей точностью прописывает его член, как знать. Ещё он чувствует некое возбуждение, дальше злость на себя, ведь рассказать о своих чувствах, кажется чем-то запредельным, потом ощущает радость от того, что имеет право сейчас находиться наедине с Юнги, и больше ни кто не может такого себе позволить. У Юнги необыкновенная харизма, склад ума, взгляды на вещи и мир, в целом. Чимин думает, что таких, как Мин, больше и нет на всём белом свете. Он такой единственный, получивший поцелуй луны, о чём говорит его необычно бледная кожа, почти что с голубым оттенком из-за близ лежащих вен. Он тысячи раз себе воображал, как придёт чуть раньше, застанет своего художника за повседневными делами, а на вопрос о том, что он делает здесь в это время, ответить мягким поцелуем, и тогда, возможно, Юнги бы всё понял без слов. Чимину хотелось, чтобы он знал о его чувствах так же хорошо, так же подробно, как он сам о них знает. Пусть поймёт их природу, прочувствует каждый шип и каждый лепесток красной розы, и примет её, как самый важный подарок в своей жизни.       Наконец, свечи расставлены в нужных местах и Юнги, не медля, приступает к исправлению ошибок, что смог только при свете огней обнаружить.       Тихим шагом по скрипучему, пыльному полу мастерской, ближе к напряжённой спине художника. Свечи производят причудливые тени, Чимин кладёт голову на чужое плечо, нерешительно слишком, ибо страх одолевает и сковывает тело полностью. Холст почти со стену. Масляные губы сияют золотом. — Почему-то и правда, у меня желание такое впервые – писать лишь одного человека. — Так сильно вы меня любите. — Не совсем. — Но вы на мне зациклились. — Я всего лишь пишу тебя. К своей работе я отношусь трепетно, а ты часть её.       Юнги разворачивается полностью, вглядывается в охровые дали, пытается поймать взгляд, бегающий по комнате. — А я сейчас чувствую огромную печаль и обиду из-за ваших слов.       Юнги касается кончиком золотой кисти чужих губ, красит, словно помадой, и вот, уже не отличить губы с холста от живых, что в паре сантиметров от его собственных. — Всегда будешь таким честным со мной?       Позолоченные блёстки тут и там, дыхание смешивается, тени на стенах дрожат, кисть со звонким стуком о деревянный пол, падает, губы обоих становятся чем-то единым. — Если разрешите.       Краска размазывается по щекам и подбородкам, языки сверкают сусальным золотом, пальцы в волосах, на плечах и вскоре на бёдрах. — Не разрешу.       Чимин ловит воздух ртом, чувствует прикосновения к члену и ягодицам, жмурится и желает только большего. Юнги ловит момент, как и всегда. Спина прижата к холсту, пачкая кожу в масле и размазывая всё к чертям. Колоссальные труды Мин Юнги уничтожены одним лишь порывом страсти и глупости, пусть тот об этой ситуации другого мнения; отпечаток позвоночника Пак Чимина – только придаёт ценности данной работе. Вживить в неё все воспоминания, пусть застынут тени на стенах, останется запах волос в ткани холста. Ужасно холодно снаружи, бесконечно жарко внутри парня с золотой кожей. Болезненные поцелуи, несдержанные толчки, высокие вскрики. У Чимина волосы на теменной части черепа в жёлтой краске масляного состава, на щеках слёзы, из уретры сочится неимоверное количество естественной смазки. Юнги её одним движением ладони размазывает от лобка до солнечного сплетения, придавая коже блеска. Чимин приоткрывает рот, закрывает глаза, трогает себя сначала сам, потом руками мужчины, когда оказывается сверху, восседая на чужих бёдрах, лежащего на пыльном полу мастерской. Художник отрывает взгляд от желтоватых, кошачьих глаз, переводя его на холст впереди них, ужасный и прекрасный в то же время. Испорченный, но рождённый заново шедевр с отпечатком внезапной похоти. Любоваться долго не приходиться, Пак Чимин переводит всё внимание только на себя настоящего, будто бы ревнуя того к модели с холста. Бёдра остаются в одном положении, парнишка заставляет полностью расслабиться, доставляя удовольствие сам, насаживаясь на член и двигаясь в нужном ему ритме. Руки на груди, между пальцами затвердевшие бусины сосков, а далее острые, словно остриё ножей, ключицы; вскоре на них зубы, поцелуи, укусы и красные цветы из подкожной крови. Вскоре лампы оповещают о том, что электричество вновь вернулось в дом и готово служить, заменяя устаревшие источники света, что создавали ту самую атмосферу, благодаря которой всё случилось так, как случилось. Чимин прижимается к чужому животу, обнимая за талию, прислушиваясь к дыханию. Он чувствует, как былой жар покидает его тело, и внутри появляется тягостное ощущение, сравнимое с разочарованием в детстве, когда Новый год заканчивается, оставляя позади праздничную атмосферу, подарки и каникулы. Чимин приподнимает голову, смотрит в чужие глаза, надеяться на что-нибудь, что снова вернёт его к состоянию полной эйфории, а не оставит всё как сейчас. А сейчас, настроение почему-то, словно потухший камин по холодному утру, а рядом нет того, кто ещё ночью, когда горел огонь, обещал никогда не оставлять. Юнги не оправдывает ожиданий, просто сначала смотрит в ответ, а потом на потолок, после оповещает, что пора расходиться и до пятницы, а то завтра он наверняка будет решать, что делать с безобразием на холсте и отпечатки отпечатками, а реставрировать нужно. Чимин сначала вцепляется в чужие бока, крутит в голове, как высказать, объяснить своё нежелание покидать его, Юнги, но после тушит свой напал и медленно отстраняется. — Вы будете ждать пятницы?       Юнги прибывает в неком замешательстве или и вовсе будто бы прослушал заданный вопрос, и пытается сопоставить все краем уха уловимые звуки в слова. — Да. Как же иначе. — Я буду скучать, кажется.       Мужчина поднимает ладонь, в прощальном жесте.       Следующий день являлся, наверное, самым долгим в памяти натурщика. Это был день, когда он впервые пожалел о том, что его самые сокровенные желания сбылись. Он проклинает тот момент, когда замки с запретных дверей упали с грохотом, созвучным щелчку упавшей кисти на деревянный пол. Он искренне ненавидит любимые губы, которые мечталось поцеловать. Презирает острый взгляд, сильные руки и даже голос. Страшно то, что всё некогда любимое стало ещё и ненавистным, а тяга к предмету смешанных чувств ни в коем случае не угасла, а только приумножилась в несколько раз. Целые сутки состояния, будто что-то должно произойти, в груди колет, болит живот и волнение, будто перед выбором всей жизни. Встреча запланирована в обед, но у Чимина бессонная ночь за спиной, а на часах половина девятого.       Крайне дождливое утро, с выпадами снега местами. Иней в пожухлой траве застревает, как взгляд на виднеющейся фигуре, там, на знакомой веранде. Юнги не боясь приходящей с каждым днём всё больше стужи, в одном свитере, восседая на кресле-качалке, перед этюдником. Художник говорит сам себе, что природа слишком красива, чтобы её не писать. У него на сегодня запланирован небольшой акварельный пейзаж, а потом, всё внимание, время и ритуалы внутреннего поклонения только для Чимина. Тот возникает будто из воздуха, либо ушедший слишком глубоко в свои мысли Юнги, не заметил стремительно приближающегося человека. Тот выглядит непривычно, заменив излюбленную чёрную одежду на белое пальто до колен и бесформенные джинсы более облегающими брюками. Чёлку, цвета вороньего крыла, разделил на две части. В чём причина смены имиджа, никто из них не знает, но Юнги недовольно отпускает голову. Неужели сложно было сохранить изначальный образ до конца работы?! Неужели было так важно истреблять ту атмосферу, какую Мин почувствовал в нём, запомнил и хотел увековечить?! Да, Чимин безусловно выглядит так взрослее, сексуальнее, но это же уже совсем другая история, другой взгляд, другая поза и настроение, тоже, совершенно другое. Портрет ещё даже не начат, а Чимин уже совсем не тот, кого хотелось написать плачущим, забившимся в угол, обнимая собственные колени. Юнги чувствует здесь целиком свою вину, за то, что изменил чужой взгляд. Песочные дали и чёрный туман над ржаным полем превратились в стеклянный шар, магический, может, но всего лишь шар. Нет в нём ничего, кроме переливов охры и жженой умбры – просто жилки, просто глаза. Просто уже не тот Чимин.       Парень задумываться о том, что ещё два дня назад хотел прийти чуть раньше, застать своего художника за повседневными делами, а на вопрос о том, что он делает здесь в это время, ответить мягким поцелуем, и тогда, возможно, Юнги бы всё понял без слов. И уже даже не страшно, бабочки в животе умерли будто. Наклон, настойчивый поцелуй, потом ещё один, более мягкий, а когда и тот остаётся без ответа, то Чимин оставляет последний, такой, будто это единственное, что он может оставить в память о себе человеку своей души. Но даже на такой сокровенный подарок, Юнги не даёт ответа, предпочитая игнорировать, объясняя взглядом, мол, я всё понимаю, я знаю, что ты чувствуешь, но поделать с этим совершенно ничего не могу, не хочу. Чимин присаживается на край кофейного стола, ветер перекидывает волосы на одну сторону, уносит с собой листья со ступеней. — Будите писать портрет?       Юнги смотрит на дрожащие губы и мокрые дорожки на щеках, видит в них красоту, печальную, ведь только такой она и может быть. — Буду.       Он не делает карандашных линий, сразу пишет акварелью, превращая полупрозрачные облака разных оттенков в конечном итоге в лицо. На листе, всё как в жизни: ветер в чёрных волосах, красные глаза, заломленные брови, блестящие от слёз щёки, опушенные уголки губ. На его лице вселенская скорбь всех невзаимно влюблённых, всё страдающих и переживающих внутренние метания. Тихо всхлипывает, приводит в движение носогубные складки, плачет, вскоре, уже в голос, но голову не опускает, держится, ведь у Юнги ещё не готов этюд. — Всё, можешь перестать реветь, я закончил, — поставив палитру на стол, отстраняется от этюдника мужчина. — Легко вам говорить, конечно. А помните, вы вчера сказали, что не разрешите мне быть честным с вами, но я всё же буду. Я влюблён в вас, Мин Юнги, – улыбается Чимин, наконец опуская голову. — Ладно, Чимин, спасибо за работу, во сколько оцениваешь свои услуги? Сколько заплатить, имею в виду? — Не надо мне ничего. Я не считаю то, что я делал, работой. Я всего лишь был рад находится рядом с вами, и брать за это деньги, тем более уж, не стану.       Юнги окатывает тяжёлым взглядом дрожащего, то ли от холода, то ли от неприкращающе льющихся слёз парня , а после встаёт с кресла.       Недосказанным остаётся то, что стоило отметить сразу же, дабы избежать всей развернувшейся драмы, какую ни художник, ни натурщик, выносить не могут. Стоило Чимину сразу же объяснить, что стремление к совершенствованию своих навыков в рисовании, подразумевает под собой тяжкий труд и изучение разных типов лица, тела, типажа, если конечно, дело касается портретизма. Зацикливаться на одном человеке – значит остаться на одном уровне, ограничить свои знания и умения только на нём, не уходя за границы дальше. Только эта форма губ, только этот разрез глаз, только эти плечи, исключительно одни эмоции при написании – страсть, любовь и трепет. Юнги не хочет ограничиваться лишь этими чувствами. Было бы ложно и неправильно предположить, что секс являлся лишь приложением к работе, исключительно для получения нужной атмосферы. Наоборот же, это был жест по отношению к самому Чимину, не к образу, который был перенесён на холст. В то же время, Юнги задумывается, что его не убило бы объяснить свои мысли парню напрямую, но потом одёргивает себя, понимая – Чимин попытался бы всё устроить. Он, только заслышав о том, что причиной их неопределенности является нужда художника в разнообразии натурщиков, предложил бы встречаться, как все нормальные люди, отделяя личную жизнь от работы, мол, пусть, рисуй кого хочешь, а я буду выполнять другие свои обязанности. И возможно, это могло бы сработать, но нет. Потому что Юнги нужны новые чувства, новые эмоции от каждой работы, от каждой модели, совсем не обязательно романтические, но при таком раскладе событий, любовь к Чимину, перекрывала бы собой всё. Он и так до жути боится того, что на подсознательном уровне будет сравнивать между собой парнишку с другими людьми. Это уже величайшая ошибка, и почти что провал в его творческой деятельности.       В следующем году осень будет дождливее прошлой в тысячу пятисот раз. Мин Юнги снова будет нуждаться в натурщике или натурщице, неплохо так подтянув свой навык за большую половину того года. В его коллекции смеющаяся зимняя девочка, с золотыми волосами до колен, и мужчина средних лет, с выражением полной безучастности. Весной были две девушки близняшки, яркие, как солнце, а ещё подросток весь в веснушках. Летом – множество мужчин, разных типажей. Осенью, первым, видимо опять будет Пак Чимин. Юнги не мог ему отказать, если брать во внимание, что, если честно, он надеялся на то, что данный день когда-нибудь наступит. Чимин улыбался, подходил ближе, интересовался успехами и изменениями в чужой жизни. Юнги просто был счастлив, что Пак Чимин появился в его жизни второй раз. Пора ловить момент. The end.