Золотые губы

Юнги смешивает краски на деревянной палитре. Красный и золотой. У него все пальцы в акриле на долго и губы тоже от вечной привычки тащить кисть в рот. В полумраке серых стен, старых холстов и единственной жёлтой лампы примотанной к мольберту, он ясно видит мягкие черты и нежную улыбку; она похожа на яблоки в снегу. Такая же ранимая, невинная и специфически сладкая. Чимин улыбается уголками губ, сводит глаза в сторону на художника, и обвивает собственную шею руками, заламывая пальцы, слишком красиво. Тень около носа, несколько мазков кистью по периметру скулы и всё, у Юнги заканчивается зарядка. — Я жутко устал. Давай вечером? — Вечером ты прогулку обещал, — движение розовых губ. — Понял. Юнги вытирает ладони о фартук из кажется, самой грубой ткани на земле, пропитанной растворителем, акрилом, маслом и чёрт знаем чем ещё. Чимину прогулку обещал. Это так. Весной ветрено постоянно настолько сильно, что вот-вот можно в воздух подняться и не вернуться потом. Ближе к вечеру тает закат. Чимин цепляется пальцами за перепачканные красным и чёрным, пинает ногами кашу из снега и воды. Юнги присаживается на лавочку в любимом парке около дома, озирается по унылым пейзажам и подрагивает ногой. Тихо. Колени между раздвинутых ног. Шуршание куртки. Чимин от уха до подбородка проводит линию подушечками пальцев, Юнги дрожит. — Завтра утром Чон придёт. У Чимина от голоса снизу морщатся брови. Чон Чонгук. Ненависть и зависть в одном флаконе. Пак содержимое этой фляги выпивает как по расписанию по 200г перед каждым приходом натурщика. Юнги писал многих людей. Прекрасных девушек, чудных парней, очаровательных женщин и неистово великолепных мужчин. Чонгук чёртова карма, что легла на его спокойствие всем весом. Художник губы красные кусает, когда пишет чужие. Разве так было не только с Чимином ранее? Или тот просто не замечал? В корне не интересно. У Чонгука нахальная улыбка и звёзды чаинками в тёмных глазах плавают. У Чонгука линия челюсти, как у греческого боженьки и чёрные кудри почти до плеч. Юнги говорит, что тот удивительный со своими тату по всему телу и большими кукольными глазами. Чимин не спорит. С нервной улыбкой и стуком сердца в ушах, соглашается и много раз кивает. Чонгук – карма свалившаяся на его хрупкие плечи. Поцелуй в лоб. — Про меня ты никогда так не говорил, как про него. У Юнги взгляд тяжелее весеннего вечера. Чимин нажимает большими пальцами на чужие щёки. Сейчас разозлиться или просто ничего не скажет, считая его слова пустотой? Пусть так. — А что я говорю про него? — голос столь вызывающий, что совершенно на него не похоже. Чимин отходит назад. — Удивительный, не такой, как все, чудный, красивый, произведение искусства, муза, подарок богов, дитя луны и солнца, прекраснейший из прекрасных. — Неужели всё помнишь? — И ни один из этих комплементов, я никогда не слышал в свой адрес. — Хочешь скажу о нём то, что перевесит все эти словечки в худшую сторону? Чимин присаживается на корточки, как когда-то. — Он не ты. Улыбка трогает розовые губы. Глаза – полумесяцы. Чимин в восторге. — Скажи ещё раз. *** Чонгук, как всегда, не стучится перед тем, как вторгнуться в чужой мир. Он проходит к своему стулу держа прямо осанку, бросает тихое приветствие к ногам художника. Занимает нужное положение попутно снимая одежду, оборачивая голые бёдра в синий шёлк. Чимин нервничать начинает уже сейчас. Юнги неторопливо поправляет складки ткани, лежащей холодным океаном на чужом теле. Его кожа слишком светится, тату слишком украшают, а выражение лица слишком идеально. Чимин так презирает эту идеальность, что становится обидно от осознания того, что Юнги, вообще-то тоже. Тоже должен презирать Чонгука. И чёрт бы подрал, он в глубине души своей, тёмной, как мастерская, понимает – его не за что ненавидеть, к нему просто нужно не ревновать. Сложно. Он смотрит на Юнги пристально слишком. Следит за каждым движением, мотает головой. Неправильно. Руки тянутся к чужой талии; объятия на долю секунды. Художник пахнет чем-то горьким и приторно токсичным. — Отойди, Чимин, — тихое шуршание, ленивый поворот языка вместо слов и будто совершенно небрежное движение локтем, красным, акриловым, как чьи-то губы. Чимин отойдёт, ему несложно. Труднее злость из глотки вырвать. И растоптать. И больше не чувствовать её скользкое естество. *** Когда в доме только двое, без этих разных людей, которых приглашает Юнги, без покупателей, то всё так тихо, легко и красочно. Последнее скорее из-за того, что хён тюбики с маслом по дому разбросал. Чимин обожает его больше, чем можно, если на чистоту. Юнги возиться, шурша, как мышь в поиске разных приблуд. Пришло время тот портрет Чимина лакировать. Кистью по губам, масляным, золотым. Руки на бёдрах снова. — Я снова мешаю? — Да, но можешь продолжать. — Нет уж. Ты не должен отвлекаться от работы над этим портретом. Юнги улыбается слабенько, кивает. Поворачивается медленно и губами мажет по чужой шее, тёплой, не как та, что на холсте. У Чимина в тысячный раз мурашки. — Ты давно не пишешь меня. Тот пожимает плечами, будто не замечал за собой подобного. Кисть роняет белёсую каплю на живописные ноги, что во время их написания, дрожали нещадно, покрывались мурашками. Сейчас тоже, интересно? — Хён. Напиши меня так, будто завтра уже не для нас создано. Будто сейчас и потом – последние часы, когда я здесь, рядом с тобой. Напиши меня так, Мин Юнги, будто я последний из всех моделей, последний из всех людей на земле. Единственный. И весь целиком, лишь для тебя. Художник ловит слова, что у уха, самого, как когда-то ловил момент. Но Чимин – или натура или любовник. Совмещать он никогда не планировал. Единственные два портрета хранятся, как древние реликвии у него в спальне. Обнажённый Чимин и плачущий Чимин. Остались ли у Юнги ещё в запасе частички души, которые несомненно нужно вложить в ещё одну работу? Навряд ли. Язык на мочке уха, ногти у пупка под рубашкой. Пак Чимин – воплощение худших желаний скромного в своих грёзах портретиста. Это антиутопия, игры больного разума, раскаяние и очищение. Во славу Сатане. — Последний раз. Только один раз, — тяжело дышит Юнги, чувствуя руки, нежные на гениталиях. — Ну конечно же. Лишь один. Всего лишь, верно? Смех Чимина собирает в себе всё, что только есть в улыбке дьявола. Не зря говорят, что творческие люди ходят под взором чёрта и в любой момент могут обнаружить его следы около своей работы. Юнги обнаружил клыки на шее. *** Чимину не нужно напрягаться в этот раз, пусть трудиться Юнги. Его прерогатива нежиться в постели, прикрывать блаженно тяжёлые веки, сгибать округлые колени, переворачиваться со спины на живот. Пусть художник ловит движения, настроение и мо-ме-нт. Натура бросает к чужим ногам игривые улыбки, прогибается в спине и заводит руки за голову. Юнги грызёт губы и словно в дрянном безумии, с чёртом на плече, делает десятки этюдов. Сангина ломается меж жилистых пальцев, мужчина рычит. Но не зря он выбрал именно этот материал. Sanguis от лат. — «кровь». Он готов принести свои руки в жертву дьяволу, всё что угодно, лишь бы отблагодарить его за столь ценный подарок. За что ему Пак Чимин в качестве идеальной музы? Чем он заслужил благословение? Его «покровитель искусств» скучает, хочет, чтобы Юнги подошёл. Возможно ли не подойти? — Смирно, Чимин. Я поймал неуловимое. The end.