Наша совместная боль

Лифт приехал через 2 минуты. Парни вошли внутрь. Лифт был большой, на полу выстлан, уже затоптанный и испачканный ковёр, возле дверей кнопки с номерами этажей, напротив, во всю стену, висело огромное зеркало. В потолок встроены яркие светильники и колонки, подающие звук женского голоса, информирующего находящихся в лифте о его передвижении и звук умиротворённой музыки, играющей при движении лифта. Эта поездка на верхний этаж прошла молча. Парни не нашли о чём поговорить. Вернее, они даже не пытались. Приехав на этот 23 этаж, как только двери лифта открылись, перед парнями стояли два огромных мужика в строгих костюмах и чёрных очках. На бейджиках обоих было написано: «Охранник», после чего имя. Мужчины несколько секунд пялились на парней, а затем разошлись в стороны, пропуская гостей. Парни вышли из лифта, прошли вперёд по маленькому коридору и вошли в огромную двойную дверь, заранее открытую швейцарами. Они вошли в большую комнату с высокими потолками, с которых свисали огромные люстры в старом классическом стиле. По комнате в хаотичном порядке были расставлены круглые столы с пирамидами из бокалов шампанского* на них. Довольно банально, но уместно. В комнате находилось много гостей, все были одеты в дорогую официальную одежду, показывающую их статус. Вообщем, элитное мероприятие, на котором Линч будет чувствовать себя чужим, а Джон будет притворяться не собой. Парни прошли вперёд, сливаясь с толпой. Писатель сказал, что на таких встречах всегда идёт в определённое место, которое сейчас покажет Егору, после чего взял самый верхний бокал с нетронутой пирамиды и пошёл куда-то вперёд через толпу. Журналист молча последовал за Джоном, стараясь не отставать и не теряться. Писатель привёл Линча на балкон. Что-то вроде французского балкона*, только балконная площадка всё же есть, просто маленькая. Писатель облокотился на стеклянную ограду, сделав глоток шампанского. Егор последовал примеру Джона, только вместо глотка шампанского он обвёл взглядом город. Огни из окон квартир гармонично сочетались со звёздами на тёмном небе. Фонарные столбы освещали улицы, давая рассмотреть редко проезжающие машины. Красивое место писатель выбрал, чтобы проводить здесь свой вечер. Около 30 минут парни стояли на этом балкончике, разговаривая ни о чём. Джон уже выпил пол бокала, учитывая то, как неспешно он пил. Как вдруг, писателя окликнул женский голос: — Мистер Алисон! — парни обернулись на звук. Перед ними стояла молодая девушка, примерно их ровесница, одетая в белую рубашку и юбку-карандаш*. Волосы светлые, глаза жёлтые, кожа бледная. Она была прям как ангел. — Ох, Миссис Вайс! — радостно-удивлённо воскликнул писатель. «Они знакомы?» — невольно промелькнула мысль в голове журналиста. Но его теория тут же развозилась в прах, стоило девушке продолжить говорить: — Я всегда мечтала встретить такого великого человека, как вы, вживую! Вы - настоящий талант, Мистер Алисон! — Не стоит, Миссис Вайс. Это для меня честь встретить вас здесь, — отмахнулся Джон. И с этого начался их обмен любезностями. Они, вроде как, беседовали о чём-то светском, но поведение девушки напрягало Линча. Она с каждым сказанным предложением подходила к писателю на шаг ближе, пока не встала почти вплотную. Миссис Вайс положила свою руку на руку Джона, в которой он держал бокал с шампанским, после чего притянула его к себе и отпила немного из чужого бокала, испачкав его край в губной помаде. Писатель же на это просто посмеялся, почти шёпотом продолжая разговор. Вдруг, Джон почувствовал колющую боль в груди. Сомнений не было, это боль Егора. Он на секунду обернулся в сторону, где должен был стоять журналист, но его там не оказалась. Девушка нежно положила руку на щёку писателя, повернув его голову в свою сторону. Эта барышня нагло заигрывала с Джоном, требуя к себе внимания. Писатель был крайне осторожен с ней, ведь знал её влиятельность, но сейчас он был вынужден проявить дерзость. Джон поставил бокал на перила, взял Миссис Вайс за плечи и отодвинул от себя, говоря: — Прошу прощения, вынужден оставить вас, — после чего писатель быстрым шагом пошёл сквозь толпу, взглядом ища знакомое лицо. Но журналиста нигде не было. Тогда Джон пошёл в туалет, но не возле раковин, не в кабинках Линча не оказалось. После писатель пошёл к выходу, где обратился к охранникам: — Извините, вы не видели моего со... — Джон запнулся, понимая, что совершит ошибку, если скажет правду. Известность общества о его личной жизни может положить крест на его карьере, поэтому писателю пришлось выкручиваться. — ...опровождающего? Такой, мне по плечо, чёрные волосы, большие зелёные глаза, в тёмно-сером костюме-двойке. Не видели? — Да, сэр. Этот молодой человек недавно покинул мероприятие, — ответил один из охранников. — Мне тоже нужно уйти, — строго произнёс Джон, сменяя взволнованный взгляд на какой-то агрессивный. — Простите, вы являетесь почётным гостем, поэтому не можете покинуть мероприятие до его окончания, — также строго произнёс охранник. — Да, конечно, я понимаю. У меня... У меня закружилась голова, нужно принять лекарство. Оно у меня в машине, так что вынужден уйти, — нагло солгал писатель. Но он звучал убедительно, поэтому ему поверили и пропустили. Джон тут же забежал в лифт и нажал на кнопку первого этажа, терпеливо дожидаясь заветного открытия дверей. Умиротворённая музыка, вместо того, чтобы успокаивать, только раздражала и выводила из себя. Писателю впервые в жизни так сильно хотелось что-то сломать, в этом случае - колонки. Его неправильно поняли и из-за этого сейчас его соулмейту больно. Очень больно, если быть точным. Боль была настолько сильной, что невольно хотелось схватиться за грудь и свернуться в комочек. Как только двери лифта открылись, Джон чуть ли не вывалился из него и направился к выходу. Выйдя из здания, писатель остановился. На парковке не было его лимузина. Он позвонил своему водителю: — Где машина? — строго спросил писатель, стоило человеку с той стороны провода поднять трубку. — Простите? Мистер Линч сказал мне, что вы приказали мне отвезти его домой, разве нет? — неуверенно ответил водитель. — Чёрт, Линч... — сам себе под нос прошептал Джон, а после продолжил, обращаясь к водителю, — Возвращайся и подбери меня, а потом домой. — Да, сэр, — всё ещё удивленно ответил водитель и писатель положил трубку. Через 6 минут лимузин приехал обратно на парковку и Джон, чуть ли не на ходу, запрыгнул в машину. Он тут же начал осматривать салон, пока его взгляд не зацепился за Егора. Он сидел в самом конце, сложив руки на груди, закинув ногу на ногу и раздражённо пялясь в окно. Писатель был уверен, что журналист слышал его шаги, но он даже не посмотрел в сторону Джона. Линч был настолько зол, что намеренно игнорировал соулмейта, словно ребёнок обиженно надув щёчки. Дорога до дома прошла молча. Писатель и Егор сидели по разные углы салона лимузина, показно игнорируя друг друга. Вернее, так делал только журналист, а второй и не пытался привлечь к себе внимание, понимая, что это бесполезно. Парни вышли из машины и зашли в дом. Стоило им переступить порог, Линч тут же побежал в ванную комнату, на ходу скинув пиджак на пол. Джон не был в этом до конца уверен, но ему показалось, что Егор шмыгнул носом, словно начиная плакать, когда зашёл в ванную. Дверь за ним закрылась и послышалось защёлкивание замка. Боль в груди не прекращалась, а наоборот, только увеличивалась. Но писатель не решился сейчас трогать журналиста, поэтому просто пошёл переодеваться. «Успокойся, мать твою! Я ведь его даже не люблю, с чего бы мне ещё реветь из-за него!» — мысленно кричал Линч, смывая с лица очередную дорожку слёз. Он смотрел в зеркало на своё заплаканное лицо, понимая, насколько жалко он выглядит. Егор всегда был эмоциональным, но настолько - никогда. Джон менял его. Всё, что касалось писателя, меняло журналиста. А он старательно отрицал это, смывая новые волны слёз, пытаясь отвлечься от этой жгучей боли в груди. Через минут 15 послышался стук в дверь, а после голос Джона: — Линч, мне надо снять линзы и смыть тональник, так что не мог бы ты... — не успел писатель договорить, как послышался звук открывающегося дверного замка, а после и открытие самой двери. Егор быстрым шагом вышел из ванной, столкнувшись с Джоном плечом, после чего пошёл в спальню. Писатель тяжело вздохнул ему вслед и пошёл заниматься своими делами. На следующий день парни также были в ссоре. Ночь они, соответственно, провели раздельно. Журналист спал у себя на кровати, а Джону пришлось моститься на диване в гостиной. Утром Линч готовил себе бутерброды, проигнорировав приготовленный писателем завтрак. Тогда второму этот бойкот* надоел. Он подошёл к Егору сзади и обнял его за талию, шепча на ухо: — Я могу наконец объясниться? — в ответ послышался громкий, удивлённый, но и одновременно наслаждённый стон. Журналист схватился за ухо и весь сжался, прикусив нижнюю губу. Походу, уши - его эрогенная зона*. Тогда Джон похабно ухмыльнулся, понимая, как будет извиняться. Он отодвинул руку Линча от его же уха, начиная томно шептать извинения и объясняться, изредка покусывая и облизывая ухо. Егор тяжело дышал и сдержанно постанывал, пытаясь вновь закрыть ухо рукой, а второй схватившись за столешницу, садясь на корточки и сжимаясь. Писатель поглаживал его по внутренней части бедра, руку держал за запястье, шептал слова и облизывал покрасневшие уши, вместе с ним опускаясь к полу. Боль в груди постепенно проходила, давая понять, что Джон движется в нужном направлении. Так продолжалось около 15 минут, пока боль в груди полностью не исчезла. И в этот самый момент послышался громкий сладостный стон журналиста, который, вероятно, ему не удалось сдержать. Писатель от этого невольно опустил взгляд вниз, после чего замер в лёгком удивлении. Джинсы Линча, в области паха, были насквозь мокрые и с них капала белая жидкость, уже успевшая стать небольшой лужицей под ним. Это секундное удивление Джона тут же сменилось самодовольством, радостью и немного похотью. Такой финал можно считать счастливым, ведь парни помирились. Это было ясно по отсутствующей боли в груди. Писатель подхватил вымотанного Егора на руки и отнёс в спальню, где положил на кровать отдыхать. Пока Джон нёс второго, он пытался оправдаться, сопротивлялся немного, но силёнок не хватило и он вырубился на руках у первого. Так они и помирились.