All I want is your bitter grace

— Сяо Синчэнь, вот именно поэтому я и ненавижу тебя. Больше всего мне противны люди, подобные тебе, хвастающие своей праведностью, добродетелью и чистотой; глупые, наивные дураки; болваны, считающие, что одни лишь их добрые дела делают этот мир лучше! Тебя от меня тошнит? Замечательно. Мне ли бояться подобного? Однако ты и впрямь думаешь, что вправе считать меня отвратительным?

Ночь накатывала волной, погружая похоронный дом в темноту. Она плескалась за окнами, за высоким порогом, угрожающая и чёрная, лишённая звёзд и луны. Ещё вчера переполненный ожиданием, дикой радостью, будто ребёнок, который вот-вот должен получить в руки желанное лакомство, Сюэ Ян теперь смотрел во тьму не с надеждой, не улыбаясь. Мрак подступал ближе и холодом поднимался, захватывая сердце, захлёстывая горло, желая задушить. А может, обращаясь клинком, который жаждал вспороть его глотку. Сюэ Яна мутило от мысли, что ночь больше не на его стороне. Втоптанные в пыль талисманы, обломки стола, обрывки тканей всё так же громоздились повсюду, порождая тени, подпуская мрак ближе к гробу, и только облик Синчэня в нём оставался всё таким же безупречным. Недостижимый, даочжан будто бы улыбался, хотя в спокойном положении губ не было ничего от улыбки. Его одежды были белоснежны, точно тени опасались прикасаться к ним. С того места, где стоял сейчас Сюэ Ян, не было видно рану на горле. Создавалось ощущение, что Синчэнь спит и только из упрямства не желает просыпаться. …Их дороги пересеклись случайно, но Сюэ Ян уцепился за эту случайность, как может впиться в обнажённую кожу клещ. Он не собирался упустить такую возможность, он превзошёл себя, играя для даочжана роль несчастного избитого мальчишки! И слепой Синчэнь поверил, стал заботиться о нём. Дарил конфеты. Всякий раз, когда он едва заметно улыбался, Сюэ Ян испытывал злую радость. Он восхищался собственным умением обвести вокруг пальца благородного даочжана. На что годно это его благородство, когда он не способен распознать ложь, высказанную ему в лицо?.. Что толку от принципов, когда рядом с ним мог существовать кто-то, настолько их лишённый? Как будто на лепестки прекрасного лотоса опустилось насекомое, столь отвратительное, что ни один цветок не стал бы привечать его. Сюэ Яну нравилось ощущать это — будто он мог одним своим присутствием опорочить чужую чистоту. Точно они сливались во что-то единое. Но не был ли он сам отравлен?.. Мысль, закравшаяся только сейчас, заставляя сжать зубы в ярости. …Одни игры приедались, но всегда появлялись новые идеи, и Сюэ Ян вдохновенно воплощал их, пока наконец в воздухе не рассыпался трупный яд, пока лишённые языков и обезумевшие от страха жители деревеньки на отшибе не лишились жизни только потому, что для слепого даочжана не было разницы — люди это или лютые мертвецы. Это была его лучшая шутка. Обагрить чужие руки кровью невинных, смотреть, как он презирает чужие мольбы, наслаждаться запахом свежей крови. От этого развлечения он долго не мог отказаться, и всякий раз оно приносило незабываемые ощущения, истинное наслаждение! …Отчего же теперь стало так невесело? Что за яд разливался в крови, чем его отравил проклятый благородный даочжан, которого он сумел победить, смешать с пылью, разбить вдребезги?! Над которым он смог посмеяться, которого заставил убить собственного друга? Что это поднималось вслед за темнотой изнутри, заполняло до краёв и заставляло сжимать кулаки в бессилии? Закрывая глаза, Сюэ Ян видел только блеск Шунхуа, только кровь, бегущую по чистому клинку, только этот проклятый момент. Снова и снова Сяо Синчэнь поднимал меч из пыли, снова и снова поворачивал его к себе, оставляя следы от сочащихся кровью пальцев. Снова коротким и резким движением вспарывал себе горло. Сюэ Ян открывал глаза, но недолго образ не отступал, словно на самом деле они застыли в том самом мгновении. Точно Сяо Синчэнь остался на пороге между жизнью и смертью, чтобы Сюэ Ян вечность мог смотреть на его последнюю, но сокрушительную победу. На лакомство, которое никогда уже не получит. …Он оглянулся на гроб. Злость охватила его, но тут же схлынула. Он не мог обезобразить этот труп, не мог надругаться над телом. Яд, переполнявший его, не позволял выразить ярость таким образом. Каким-либо образом. В одной ладони Сюэ Ян продолжал сжимать конфету, которую получил последней. В другой был мешочек для ловли духов, куда он собрал остатки души Синчэня. За порогом похоронного дома ночь обрушивала потоки тьмы.