Исцеление

      — О… ох, чёрт возьми, — рваный вздох, — я больше не могу. Жюль, пожалуйста, хватит.       — Потерпи, малыш, ещё немного, — в голосе Бьянки не слышится ни капли сочувствия.       — Ещё раз так назовёшь меня…       — Я смотрю, у тебя есть силы спорить?       — У меня всё болит, — слова Шарля звучат слегка невнятно из-за закушенной губы и сбившегося дыхания.       — Охотно верю. Десять… девять… боги, да не нужно так задирать таз, ты похож на какую-то морскую каракатицу. И… всё. Выдыхай.       Шарль с громким стоном валится на пол, чувствуя, как разрывает болью каждую мышцу, а Жюль звонко щёлкает секундомером.       — Твои восемь минут планки — есть. Неплохо.       — Я убью тебя, — шипит Леклер, переворачиваясь на спину и хватаясь руками за ноющий живот. — Неплохо? Я чуть не сдох!       — О нет, сдыхать ты будешь завтра, когда окончательно всё прочувствуешь, — будничным тоном сообщает Жюль, подходя ближе к Шарлю и протягивая ему ладонь. Леклер ухватывается за неё и, стараясь не растерять остатки достоинства, поднимается на ноги.       — Ты охренительный друг.       — Я знаю, солнышко, иначе бы сейчас не сидел тут с тобой.       Обмен любезностями может не прекращаться ещё долго: отсутствием красноречия и недостатком реакции в генерировании колкостей ни Шарль, ни Жюль не страдают, а потому каждый второй диалог превращается в словесную дуэль. Впрочем, не то что кто-то удивляется: за столько лет тесного (пожалуй, иногда слишком тесного) общения оба привыкают, что пятьдесят процентов разговоров занимают шутливые перепалки, тридцать — двусмысленные шуточки, которые с каждым годом становятся всё откровеннее, пятнадцать отводится серьёзным вещам, о которых можно долго и трепетно, и последние пять процентов — для того, чтобы ругаться по правде, а потом ещё два дня не кидать друг другу мемы.       Не худший расклад, как думается Жюлю.       Прекрасный расклад, как уверен Шарль.       — Почему ты не поехал на курорт с родителями? — любопытствует Бьянки, пока Шарль роется в шкафу в поисках более-менее приличной футболки, чтобы переодеться после изматывающей тренировки и сменить свою насквозь мокрую. — Мне казалось, ты давно хотел в автопутешествие. Две машины, групповая семейная поездка, всё как полагается. Мне отец присылал фотографии недавно, по-моему, они в восторге.       Леклер на мгновение напрягается, отчего лопатки прыгают вверх-вниз.       — Ерунда, — нарочито небрежно отвечает он, стараясь придать лицу безразличное выражение. — Три дня тусить под безустанным родительским контролем? Да ещё и двойным. Да ещё и за Артуром присматривать пришлось бы. Нет уж, я лучше дома.       По лицу Жюля понятно, что ни единому слову он не верит: его брови почти исчезают под отросшими прядями, а губы растягиваются в широчайшей ухмылке.       — А мне тут нашептали, что одного юного нарушителя спокойствия наказали за учинение безобразий и лишили поездки. Говорят, он трижды за неделю возвращался на час позже положенного, а недавно был пойман с поличным, когда плевался из трубочки прямо с балкона. Не знаешь, кто бы это мог быть?       — Ой, да иди ты к чёрту, — выпаливает Шарль, чувствуя, как начинают пылать щёки. Ещё бы, как будто он не знал, что обмануть Жюля невозможно — пожалуй, виноват сам, но не сдавать же теперь свои позиции. — Лучше скажи, ты-то чего остался? Ехал бы себе со всеми, сейчас уже… где они? сейчас уже наверняка бы прыгал со скал в море.       — Ну, мне подумалось, — Жюль, прислонившись к дверному косяку, неотрывно следит за метаниями Шарля, — что тебе будет скучновато в компании ноутбука и собственных загонов. Решил составить тебе компанию.       — Я тронут.       — Я старался.       Жюль умалчивает, что вчерашним вечером, когда весь его дом стоял на ушах (и он более чем уверен, что то же происходило и в доме Леклеров — сборы никогда не бывают спокойными), он не совсем честно пытался воспользоваться рассеянностью внимания родителей Шарля и собственным даром убеждения: звонил Паскаль и уговаривал, чтобы крестнику разрешили поехать. «Под мою ответственность», «он так больше не будет», «давайте я поговорю с ним» и ещё целый список аргументов разбился о решительное и бесповоротное «нет»: впрочем, не то что Жюль когда-либо сомневался в умении Шарля доводить окружающих до белого каления, чтобы сейчас удивляться вынужденной штрафной санкции.       — Хватит пялиться, — комментирует Леклер, спиной чувствуя на себе взгляд Жюля и, возможно, чуть более картинно стаскивая с себя футболку. Бьянки не пялится: он просто задумался, отчего взгляд замирает в одной точке, но спорить с Шарлем, избравшим новым развлечением поиски края его терпения, представляется занятием крайне неразумным.       Нет, всё-таки в лишении поездки виноват он сам.       — Подрасти сначала, чтобы я мог это делать без угрозы уголовной ответственности, — снисходительно советует Жюль. — И для начала сам прекрати пускать слюни, мне уже неловко ловить на себе твои взгляды.       В ответ Шарль только вполне определённо советует, куда может пойти Жюль со своим раздутым самомнением, потому что он вообще-то и в мыслях не имеет ничего такого, и смеётся чересчур весело для того, кто целиком и полностью уверен в своих словах. По-честному: ему нравится ловить эстетику в образе Бьянки, но при этом оба знают точно, что все шутки по-прежнему остаются шутками, даже если со стороны это выглядит так, будто от уровня скачущего между ними напряжения и двусмысленностей сейчас потрескаются стёкла.       Жюль приезжает ранним утром, разбивая своим присутствием все планы Шарля: тот намеревался сначала как следует отоспаться, а потом все выходные дуться на родителей, от которых он ожидал большей справедливости, и в отместку за сорванные планы пойти путём обычного подростка — питаться чипсами и газировкой вместо нормальной еды, ложиться в четыре утра и вытворять что-нибудь ещё в стиле «что хочу, то и делаю». Проворачивать такое с Жюлем почти стыдно — куда более стыдно, чем признаваться даже самому себе, что все мстительные порывы продиктованы исключительно обидой на собственные косяки и собственную бесшабашность, переходящую иногда все границы разумного. Бьянки не трезвонит в дверной звонок, не стучит в окно, ему не нужно наводить никаких беспорядков, чтобы заставить проснуться всех вокруг себя: во-первых, у него есть ключи, во-вторых — он знает, что Шарль моментально пробуждается и теряет весь сон, если невесомо, щекочуще провести пальцем по линии челюсти и оборвать касание чуть ниже подбородка.       — Here comes the sun, — смеющимся голосом тянет он, заставляя Леклера разлепить глаза в начале девятого. — Доброе утро. Ты будешь вставать?       — Нет, — осипшим после сна голосом отказывается тот и, выстраивая в голове последние события, со стоном откидывается на подушку. — Ты же должен был уехать вместе со всеми, какого чёрта ты здесь делаешь?       — Планы изменились, — Жюлю остаётся только пожать плечом.       Сейчас, спустя пару часов, Шарль понимает, что, возможно, дело было не столько в планах, сколько в этой безоговорочной солидарности с ним Жюля, который был готов встать на его сторону хоть против целого мира, — что не мешало ему периодически самому проводить воспитательные беседы. Впрочем, если и есть человек, нотации от которого звучат не так тоскливо и даже наводят на нужные мысли, — это определённо Жюль Бьянки, почти герой легенд и самый что ни на есть положительный персонаж на грязной арене жизни.       — Ты идёшь завтракать или так и будешь вдуплять в пустоту? — Шарль зацепляет его плечом и ухмыляется, утягивая за запястье в сторону кухни. — Предлагаю уговор: эти выходные мы проводим нормально, чтобы не было времени жалеть об упущенных возможностях.       — Праздник непослушания? — Жюль почти смеётся, но в целом достаточно быстро прикидывает в голове неплохие перспективы — в конце концов, не ему ли не так давно хотелось на всё забить и просто отдохнуть. — С отсутствием режима, прогулками до ночи и сладостями вместо обеда?       — Именно, — ухмылка у Шарля становится почти дьявольской. — Ну один раз. Давай, соглашайся. Пожалуйста.       — Ты решил не останавливаться в своём намерении измываться над людьми до последнего.       Изменить тактику поведения при малейшем намёке на отказ легко так же, как переключить передачу: Шарль тут же делает жалостливое лицо, отчего становится похожим на огорчённого щеночка, и обеими руками берёт Жюля за плечи, разглаживая несуществующие складки на одежде.       — Я ведь вижу, что тебе тоже хочется, — слезливым голосом просит он. — Ну давай. Мы никому не расскажем. Хочешь, я даже… ну, что ты хочешь взамен?       — Хочу, чтобы ты наконец с самим собой в согласие пришёл, — неожиданно серьёзно для шутливых уговоров заключает Жюль. — Но, поскольку это дело не одного дня, я согласен просто так, чёрт с тобой.       Леклер с радостным воем повисает у него на шее, предвкушая выходные ещё лучше, чем могли бы быть где-то далеко на западном побережье Франции.       День в самом деле складывается настолько удачно, насколько пессимистично настроенный с вечера Шарль даже не предполагал: они едва не взрывают духовку в попытках выяснить температуру плавления маршмеллоу, готовят фруктовый салат, заливая его йогуртом, угоняют на велосипедах на отшиб, чтобы несколько часов не вылезать из моря до посиневших губ и сморщившихся подушечек пальцев, жгут во дворе костёр, тыкая в него палками с нанизанной картошкой и глядя, как устремляются к небу искры. Если к вечеру взгляд Шарля подёргивается лёгкой пеленой усталости от обилия свежего воздуха и положительных эмоций, то ближе к ночи, когда они валяются на диване, переплетая ноги, и смотрят какой-то сто раз виденный боевик, в Леклере пробуждается буйный, непоседливый, шумный до безобразия чертёнок.       Начинает Шарль с малого: возвращается в вертикальное состояние, складывает ноги по-турецки и со шкодливой ухмылкой тянет на рукаве футболки Жюля вылезшую ниточку, вытягивая её ещё больше. Бьянки усиленно делает вид, что ничего не замечает, не желая давать Леклеру повода приписать в мысленной турнирной таблице по доведению людей ещё одно очко. Шарлю, впрочем, его молчание ничуть не мешает: кажется, только и ждёт, как бы зайти ещё дальше, проверить, на сколько хватит нервов — тянет нитку ещё сильнее, увлекая за ней и весь рукав. Горловина медленно сползает на плечо, обнажая ямочку у самого края ключицы и тонкую чёрную верёвочку на шее.       Спустя несколько минут, когда, судя по ощущениям, рукав близок к критическому состоянию, Жюль сдаётся.       — Зачем ты рвёшь на мне футболку? — интересуется он, с лукавинкой глядя на Шарля снизу вверх. — Оставь её в покое, она мне нравится.       — Мне скучно, — изрекает Леклер. — Почему ты со мной не говоришь?       Жюль делает вид, что задумывается.       — Может, потому, что фильмы обычно смотрят молча?       — Ты его сто раз видел.       — А кто выбирал, не ты ли? — Жюль задыхается от возмущения и тут же понимает, что этот раунд он проиграл: маленький нахал только и ждёт, чтобы найти грань терпения у крёстного, и теперь скалится в пять раз шире.       На злополучной нитке Шарль не останавливается: он медленно оттягивает короткую вьющуюся прядь у самого лица Жюля, наблюдая, как она выпрямляется и завивается обратно. Выпрямляется — завивается. Выпрямляется…       — Угомонись, я по-хорошему прошу, — низким, не предвещающим ничего хорошего голосом предупреждает Бьянки, сверкая глазами в сторону Шарля.       Завивается.       — Смотри, ну кто так дерётся, — чуть рассеянно комментирует Шарль, устремляя взгляд на экран и притворяясь, что внял просьбам Жюля просто посмотреть кино. — Он похож на балерину со щитом. Ха-ха, — он заливисто смеётся, принимаясь за работу комментатора, — разве в реальности кто-то будет ждать, пока он закончит свои пируэты? Немецкий солдат оказывается в центре кадра и головокружительно промахивается! Только посмотрите на нашего героя, как изящно он укладывает одного за другим, прорываясь в самое пекло!..       — Ох, да твою же!.. — потерявший всякое терпение Жюль резко садится, успевая прикусить язык до того, как даст Шарлю повод ещё раз посмеяться над тем, что на самом деле никакой он не взрослый, а только притворяется, раз позволяет себе такие выражения при детях, однако сладить с собой не так-то просто: ходячая катастрофа, начинающаяся на «Лек» и заканчивающаяся на «лер», заполняет собой всё пространство, учиняя вокруг столько шуму и беспорядка, что ни у одного адекватного человека просто не может хватить нервов. Шарль громко хохочет, довольный комичностью ситуации и собственным чувством юмора, и, кажется, даже не собирается утихомириваться. Бьянки понимает, что прямо сейчас проигрывает вторую подряд битву, но не находит средства лучше, кроме как скрутить мелкому шкоднику руки за спиной и прижать его своим весом к спинке дивана, параллельно пытаясь не слишком искрить глазами и не распаляться ещё сильнее.       На мгновение вынужденная мера даёт свой эффект, и Леклер затихает, но только лишь на мгновение: внезапно растерянный взгляд вдруг сменяется мелькнувшей в глазах проказливой искрой, при виде которой Жюль мысленно стонет долго и протяжно, думая, что лучше бы уж он потерпел этот бардак ещё немного, пока Шарлю самому не надоест куражиться.       И он, конечно, не ошибается в своём предчувствии.       — Справился, да? — томным шёпотом произносит Шарль, едва сдерживая рвущийся наружу истерический смех.       — Я тебя сто раз попросил угомониться, — уже почти спокойно отвечает Жюль, тоже перестраиваясь на негромкие интонации.       Леклер придвигается чуть ближе, решая обратить оружие Бьянки против него же самого. Справишься?       — А я, — он медленно выдыхает, миллиметр за миллиметром расплавляя дыханием кожу на шее Жюля, — неугомонный.       — Веришь ли, я знаю это с твоего рождения. — Бьянки хмыкает, даже не думая отстраняться — возможно, потому, что идиотские двусмысленные шуточки, смешные только им двоим, и компрометирующие взгляды — слишком в порядке вещей, чтобы что-то менять.       — Сделаешь с этим что-нибудь?       Жюль готов поклясться, что ад опустел ровно в тот момент, когда Шарль дорос до осознания, как здорово у него получается ходить по грани, провоцировать, дразниться — потому что именно с этих пор в его жизни начинается период «кто кого переиграет». Что ж… Жюль тоже не намерен так легко сдаваться на милость его провокаций.       Он ухмыляется уголком губ, скользя взглядом чуть выше подбородка Леклера, легонько проводит подушечкой пальца по выкрученному за спиной Шарля запястью, с мстительным удовольствием отмечая, как у того начинают бежать мурашки, и тихо-тихо, чтобы Шарлю пришлось вслушиваться, отвечает:       — Спасибо, милый друг. Если в твоём понимании «сделать что-нибудь» означает нечто такое, что потом превратится в «загреми в тюрьму за совращение малолетних»… Ты себя в зеркало видел, господи, ты выглядишь на девять.       Шарль с громкими матами и вперемешку смехом высвобождает руки, отталкивает от себя Жюля так, что тот отлетает на другой край дивана, и вопит что-то о том, как несправедливо обходится с ним судьба.       Справедливость, впрочем, торжествует сегодня на стороне отмщённого Жюля.       Ближе к концу фильма у Жюля начинают слипаться глаза, а тело само собой сползает в лежачее положение, в то время как Леклер продолжает источать прямо-таки потоки энергии — Жюль готов поклясться, что пару ящиков этой самой энергии Шарль наверняка нелегально вывез с закрытой планеты и периодически наведывается за новой партией, потому что иначе объяснить то, как ему удаётся оставаться настолько резвым, он затрудняется. Где-то на фоне всё ещё звучит мелодия саундтрека и вой сирен, но сквозь ресницы уже расплывается картинка, приобретая размытые очертания, и мысли становятся всё более путанными. Жюль почти замечает эту грань между сном и явью, готовясь вместе со следующим вдохом пересечь её и отключиться, не заботясь даже о том, чтобы взять подушку и одеяло, только вот в его замечательном плане есть одно «но» — никогда нельзя быть уверенным в следующей секунде, если рядом находится Шарль.       — Ай! — Жюль резко дёргается и вскрикивает, когда Леклер решает умостить острый подбородок у него на груди. — Больно же!..       — Прости, — Шарль ловит чуть расфокусированный взгляд Жюля, но голову не убирает. — Ты стал засыпать, я решил тебя разбудить. Пропустишь концовку.       Жюль позволяет себе едва слышно вздохнуть и не понимает, то ли Шарль в самом деле не имеет никакого злого умысла и всего лишь заботится о совместном просмотре, то ли издевается в своей манере — ведь сам Бьянки в такой ситуации просто бы выключил фильм и погасил свет, чтобы не тревожить человека. Жизнь, увы, не столь же к нему благосклонна.       — Старость подкрадывается, да? — с плохо скрываемым ехидством интересуется Шарль, бросая взгляд на часы. — Режим и всё такое. Уже и на целый фильм не хватает.       — Даже не знаю, может, это потому, что кто-то поднялся ни свет ни заря, чтобы успеть на первый автобус до Монако? У тебя есть совесть? — почти обречённо спрашивает Жюль.       — Можешь поискать, — почти мурлычет Шарль. Сдавать позиции не хочется, но он не может не признать, что только что облажался — хотя бы потому, что совсем выпустил из головы факт, что Жюль остался дома только из-за него, добровольно лишив себя поездки на море и почти самолично подписав себе приговор. Извиняться напрямую Леклер не умеет, однако чувствует, что должен что-то сделать.       Глаза Жюль больше не закрывает, вероятно, опасаясь новых поползновений со стороны Шарля, но и достаточно бодрым тоже не выглядит: моргает чуть реже, заторможенней, на считанные мгновения порождая у Шарля мысли, что таким полусонным он выглядит почти беззащитно. И это абсолютно не вяжется с нерушимым образом Жюля как монументальной, монолитной фигуры, у которой нет слабостей и недостатков — аксиома, с годами укрепляющаяся всё сильнее.       — Хочешь, я сварю тебе какао? — шёпотом предлагает Шарль и легонько дует Жюлю в лицо, заставляя того зажмуриться. — И пойдём спать.       — Ты можешь просто слезть с меня, и я пойду спать, — бубнит Жюль, пока Леклер безмятежно укладывается щекой ему на грудь и кладёт ладони на плечи — понятие «личное пространство» у обоих отсутствует, и это факт. Бьянки обхватывает лёгкого как пёрышко крестника за лопатки и в одно слитное движение переворачивается вместе с ним, переваливаясь через Шарля и наконец поднимаясь на ноги.       — Ты похож на пингвина, — сообщает вслед Шарль, распластываясь на спине и наблюдая, как направляющегося к двери Жюля чуть пошатывает от усталости.       — А ты — на маленького приставучего щеночка, который впервые увидел улицу.       Шарль не видит лица Жюля, но точно уверен, что в его голосе слышится улыбка.       Когда в комнате наконец гаснет свет, впуская в окно лишь размытый луч уличного фонаря, и становится слышно лишь размеренное дыхание с разобранного дивана, на котором временно обустраивается Жюль, в голову Шарля потоком льются мысли о том, как всё-таки ему повезло. Повезло так фантастически и в то же время — необычайно просто: только потому, что даже когда кажется, что весь мир вокруг него сходит с привычной колеи, единственное, что остаётся неизменным, за что можно ухватиться в сумасшедшем потоке, — это твёрдое осознание, что Жюль всегда будет на его стороне.       Что бы ни случилось.       — Эй, Жюль, — тихонько зовёт Шарль, надеясь, что тот ещё не уснул.       С дивана раздаются невнятные звуки, оповещая о том, что Леклеру снова удалось выдернуть Жюля ровно с той самой границы сна.       — Ну что такое?       — Четырнадцать — это много?       Ворочание на простыни, шуршание одеяла.       — Четырнадцать чего? — уточняет Жюль, с трудом подавляя зевоту. — Подиумов? Убийств? Браслетов на одной руке?       — Лет, — Шарль вздыхает, чувствуя, как начинает трепетать сердце. Он уверен, что не смог бы заговорить на эту тему днём, когда они оба ещё были в трезвой памяти и при не замутнённом усталостью уме, и теперь считает, что поступает правильно, задавая вопрос именно так.       Жюль, кажется, чувствует смену настроения с полуслова — потому что Леклер больше не паясничает и не пытается подколоть посильнее, а значит, диалог перескочил на новый виток — где дразниться уже нельзя.       — Шарли, что там у тебя в голове? — спрашивает он, словно бы мягко подталкивая к начатому.       — Да я… — всё же говорить оказывается чуть труднее, и щёки у Шарля начинают разгораться стыдливым огнём. — Это плохо — если я… ну, если я ещё не умею целоваться?       Он выдыхает — потому что задавать настолько личные и тревожащие вопросы страшно, но Шарль уверен, что всё равно может это сделать — Жюль не станет смеяться.       И в самом деле не смеётся: только незаметно улыбается, ловя эту перемену и думая, что Леклер может сколько угодно потешаться и выдумывать откровенные шутки, только вот о сокровенном — всё равно будет так. Негромко, искренне, почти трепетно.       И это правильно.       — Нет, не плохо, — отвечает он, переворачиваясь на спину и вглядываясь в блики на потолке. — Это ведь не рубеж.       — А если все остальные уже пробовали? — со скрытой тревогой продолжает Шарль.       — Кто — все?       Леклер запинается.       — Ну, Пьер. Он рассказывал. И другие. У нас в классе почти все умеют…       Жюль вздыхает, вспоминая свои четырнадцать.       — В вашем нежном возрасте, — он не может сдержать улыбки, — видишь ли, у многих слишком ярко выражена склонность к приукрашиванию. Так что я бы не верил всему, что говорится в школьных туалетах.       Шарль отчаянно сопит, не придумывая ничего лучше, кроме как кинуть подушкой в Жюля. Тот её ловит (потому что натренированную реакцию не сбить даже сонливостью) и с удобством подкладывает под голову.       — Не расстраивайся, — примирительно говорит Жюль. — Тебе не о чем волноваться. Всё ещё будет. Здесь не нужно пороть горячку и пытаться идти по неким туманным рубежам... по каким принципам их вообще устанавливали? Я не знаю, Шарль. Никто не знает.       — Подушку хоть отдай… — Шарль в унынии приподнимается на локтях. — Точно? Ты уверен, что это нормально? Я… немного волнуюсь? Немного.       — Это нормально, — медленно, стараясь, чтобы до Леклера дошло каждое слово, утверждает Жюль — Я тебе говорю правду. И забери уже свою подушку, раскидал тут по всей комнате…       Шарль весело хмыкает, выруливая обратно к обыкновенному настроению и мысленно благодаря Бьянки за то, что он и в самом деле не стал измываться над ним — впрочем, Леклер понимает, насколько это всё могло быть смешно, и оттого вдвойне чувствует тепло в груди.       — Жюль, — спустя несколько минут снова зовёт он.       — Ты сегодня не успокоишься, верно? — обречённо констатирует Бьянки.       — Это важно.       — Не сомневаюсь ни на секунду.       Шарль делает два вдоха и два выдоха, прежде чем позволить себе задать ещё один вопрос.       — Ты можешь научить меня? — выпаливает он, переводя дыхание и моля бога, чтобы именно сейчас ничего не произошло — чтобы на него не посмотрели странным взглядом, чтобы не покрутили пальцем у виска, не назвали дурными словами, которые, кажется, Шарлю знать не положено, и вообще не сделали бы ничего такого, после чего ему бы пришлось пожалеть о сказанном. Впрочем, если и задавать такие вопросы, то только Жюлю.       С дивана раздаётся неясной природы звук, словно у Бьянки сдавливает кашлем горло.       — Что, прости?       — Ты можешь, — Шарль повторяет просьбу, мучительно краснея и думая, что совсем скоро потребуются пожарные, — научить меня целоваться? Вдруг представится случай, а я не буду знать, как это делается. Было бы неловко, не находишь?       — О. — Жюль не сразу находится, что ответить. — Да… да, наверное.       — В смысле — да, научишь?       Жюль облокачивается на подушку локтем, чтобы посмотреть на Шарля и убедиться, что он всё услышал правильно. Судя по нездорово блестящим даже в темноте глазам — правильно.       — В смысле — да, пожалуй, было бы неловко.       Шарль выжидающе смотрит, мысленно считая сбивающиеся удары сердца.       — Это значит, ты согласен?       — Давай, — с осторожностью предлагает Жюль, — мы решим это не ночью. Я не хочу, чтобы утром ты сомневался в разумности своего решения, даже если оно обдумано.       — Я хорошо подумал, — в последний раз взывает Шарль. — Это не был первый порыв от безысходности.       — Значит, мы поговорим об этом ещё раз завтра, если ты уверен. — Жюль медленно выдыхает, надеясь, что не утратил только что доверие крестника. — Поверь, тебе не нужны такие решения на горячую голову. Да ещё и уставшую.       — Я молод и полон сил, — бурчит Шарль, но, кажется, совсем не обиженно. — Хорошо. Я спрошу у тебя завтра.

***

      Если под покровом ночи Шарль являет собой образец покладистости и мягкости, то с утра — вероятно, из-за неловкости за откровения — язвит и иронизирует за троих. Трюк стар как мир и Жюлю не в диковинку: он давно выучил привычку Леклера запираться в неприступной крепости сарказма после каждого разговора о сокровенном и теперь только старательно делает вид, что ничего такого не замечает. Что ж, если Шарлю так удобнее — пожалуйста. Он-то ведь тоже в курсе, что Жюль видит его насквозь.       — Я в ванну первый, — доносится сонный голос с дивана. Из-под одеяла выглядывает узкая ступня, и если бы Шарлю не было так лень подниматься, он бы не отказал себе в удовольствии воспользоваться беззащитным положением Бьянки и непременно её пощекотать.       — Посмотрите-ка, какой резвый, — тянет Шарль, лёжа на спине и пытаясь скрутить свою простыню, которой накрывается, в лассо, чтобы раскрутить как следует и дотянуться до спины Жюля. — Что ты такого делал ночью, что теперь так торопишься?       Жюль приглушённо воет в подушку, прикидывая, действительно ли идея променять поездку на трое суток в компании одного любителя поглумиться над старшими была настолько хорошей.       Утренняя сонливость как по сигналу сменяется боевой готовностью: Шарль подрывается с кровати ровно в тот момент, когда Жюль отбрасывает с себя одеяло, и наперегонки с крёстным мчится по коридору в сторону ванной. Забег, впрочем, длится недолго: у самой лестницы Леклер решается на отчаянно подлый трюк и с заходящимся от предвкушения отличной шалости сердцем резко тормозит, виляет всем телом в сторону, чтобы у Жюля не осталось иного выхода, кроме как удариться лопатками о стену и замереть в замкнутом пространстве между холодным бетоном и ладонями Шарля, удерживающим его за плечи.       — Тебе нравится измываться над людьми, да? — Жюль смеётся тихо и хрипло, ещё не успевая разговориться после сна.       — Не только это мне нравится, — в глазах Шарля, ухмыляющегося самой демонической ухмылкой, молниеносно множатся черти, и предугадать его следующий шаг кажется попросту невозможным. Жюль ловит на себе прямо-таки театральный взгляд, который он без лишних церемоний назвал бы шлюховатым, и силится понять, в какой момент милому маленькому Шарлю сорвало крышу и где он в свои четырнадцать успеть нахвататься этого всего.       — Думаю, тебе пора переходить на транквилизаторы, — советует Бьянки, чувствуя, как на плече — прямо на фонтанирующем под ключицей пульсе — медленно сжимаются пальцы Шарля. — Ты неуправляемый, я сочувствую твоим родителям. Или это только меня ты так доводишь?       — Догадайся, — шёпотом предлагает Леклер. Холодные тонкие пальцы скользят к вороту футболки и щекочуще перепрыгивая на шею, от чего у Жюля по коже разбегаются мурашки: он никогда не мог справиться с боязнью щекотки. — Тебе не кажется, что ты порой слишком недогадливый?       — Сию же секунду прекрати, — глаза у Жюля угрожающе темнеют, когда Шарль — чёртов провокатор — добирается до ямочки у основания шеи и обводит голубую венку. В голове у Бьянки с оглушительным свистом проносятся и воспоминания о вчерашнем разговоре, и собственный едва ли не страх не знать, что делать, и даже статья из уголовного кодекса, который он никогда не читал, но почему-то в курсе, что будет, если… Другая ладонь Шарля прочно обосновывается около талии, пальцами идеально ложась между рёбрами. На долю секунды — и она решает всё — Жюль зажмуривается и прерывисто выдыхает, потому что это грязные приёмы, и думает, что неплохо бы прямо сейчас окунуть мелкого засранца в ледяную воду, чтобы тот протрезвел от своих дурманящих разум выходок, как вдруг по подбородку мажет горячее дыхание, заставляя разомкнуть судорожно сжатые ресницы.       — Купился, да?       Шарль, пару мгновений вглядываясь в расширенные от полумрака и лёгкой паники зрачки Бьянки, с громким хохотом отстраняется и сбегает вниз по лестнице. Секунду спустя в ванне звонко щёлкает затвор, позволяя Жюлю с чистой душой выматериться вслух.       Не то что Бьянки что-то не устраивает: напротив, дружбой с Шарлем он дорожит и ещё более ценит её потому, что именно в настоящей дружбе можно настолько доверять друг другу — чтобы ни одно слово не вызвало неправильной трактовки, чтобы безбоязненно шутить на разные темы и знать, что ничьи чувства задеты не будут, чтобы открывать друг другу самые тёмные уголки души и не бояться быть осмеянным, да и слишком давно они друг друга знают, чтобы всерьёз воспринимать взаимные провокационные поползновения. Иногда, впрочем, случались и переборы: Жюль, будучи достаточно спокойным человеком, пребывал в твёрдой уверенности, что бензин нужно держать подальше от костра, спички — от баллончика с дезодорантом, электроприборы — от влаги, а Шарля — от чересчур резких перепадов, кои случались нередко. Жюль понимал.       А Шарль был атомным.       Вот и сейчас он вылетает из ванны спустя пять минут, дразнясь и ехидно ухмыляясь лишь потому, что сумел переиграть такого умного, вдумчивого и, в общем-то, взрослого Жюля. Бьянки, привалившийся к стене в ожидании своей очереди, закатывает глаза, поднимается с пола и молча выталкивает крестника из дверного проёма, наконец попадая в душ, за который с утра разразилась нешуточная битва.       — И только попробуй отрубить мне горячую воду, — будничным тоном произносит Жюль, прежде чем скрыться за дверью. Шарль только драматично откликается, что не такое уж он и чудовище, чтобы быть способным на подобные низости.       Заботы, впрочем, сейчас у Шарля куда серьёзнее: после вчерашнего разговора он ожидаемо чувствует, как где-то в глубине души скребётся стыдливое желание вернуться в прошлое с нехитрым агрегатом по стиранию памяти и сделать так, чтобы Жюль всё забыл — возможно, не так уж и нужен был этот дурацкий вопрос, да и без поцелуев он бы обошёлся, только вот разум подсказывает, что благодаря разговору и нужным словам, которые всегда так ловко подбирал Жюль, с утра проблема уже не кажется такой большой и терзающей душу.       Дилемма от этого легче не становится: оставить разговор без продолжения и напоминания — значит спасовать, ведь Бьянки точно не забудет, что спрашивал у него в ночи Шарль, и вдруг ещё решит, что Леклер попросту испугался, а напомнить — почти что подписать себе приговор. Шарлю не страшно: ему не по себе, а это совершенно разные вещи.       — И как я до сих пор не гей, — чуть невнятно бормочет Шарль, когда на кухне с перекинутым через плечо полотенцем появляется Жюль. С мокрых волос, кажущихся теперь совсем кудрявыми, одна за другой падают на серую футболку капли, расползаясь влажными пятнами, а от горячей кожи почти ощутимо идёт жар. Всё-таки Жюль красивый, Шарль знает, хоть он и не девчонка, чтобы оценивать такие вещи.       — Что ты там бормочешь себе под нос, — чуть рассеянно переспрашивает Бьянки, слизывая с губ ещё одну сбежавшую на лицо бисеринку воды и проверяя ладонью, горячий ли чайник. Чайник оказывается горячим: Жюль резко отдёргивает руку и машет ею из стороны в сторону.       — На пол, говорю, не лей! — уже громче орёт Шарль, искренне надеясь, что друг ничего не услышал. — Голову вытирать научись, прежде чем из душа выйти, я только позавчера пол помыл, чтобы ты тут мне лужи развёл!       Жюль улыбается одним уголком губ и легонько щёлкает Шарля по носу.       — Ты звучишь как почтенная сеньорита лет эдак в шестьдесят, — почти ласково парирует он. — Не занудствуй, Шарли. Успеешь.       — Кто тут ещё занудствует… — насупленно отвечает Леклер и не удерживается от комментария по поводу возраста: — Как там жилось в восьмидесятых, может, расскажешь?       — Ох, боже, я родился всего лишь в восемьдесят девятом! — Жюль от бессилия хлопает по кнопке тостера сильнее, чем требуется. — Тебе ещё не надоели эти шутки? Я чувствую себя ископаемым!       — Я только начал, — скалится Шарль, записывая себе ещё один плюсик: вот и рычаг, как за пару секунд вывести Жюля из равновесия.       Если хоть одно совместное утро проходит спокойно, вероятно, что-то не так — и день можно считать неудавшимся, если не исчерпан весь имеющийся запас колкостей. Перепалка даже после чая не движется к завершению, набирая всё новые обороты, и Шарлю в голову ударяет внезапная мысль, что, возможно, если говорить — то говорить сейчас, пока даже самую сокровенную на данный момент просьбу можно замаскировать за слоем иронии. Он бросает короткий, чуть взволнованный взгляд в сторону Жюля, который как ни в чём не бывало разламывает шоколадку с начинкой амаретто, и набирает в грудь побольше воздуха.       — Ну так что, ты меня научишь или нет? — чуть нервничая, повторяет Шарль, хмурясь и изо всех сил делая вид, что ответ — любой ответ — нисколько его не заботит.       — Чему? — не отрываясь от увлекательного занятия, спрашивает Жюль.       — Похоже, тебя в среду хорошенько приложило об отбойник.       Жюль ухмыляется почти дьявольски, поднимая наконец взгляд, и Шарлю мимолётно думается, что если бы Бьянки с такими ухмылками и темнеющими от озорства глазами оказался в аду, Люцифер уже начал бы собирать вещи.       — Да нет, просто хочу, чтобы ты повторил. На свежую голову.       Леклер отпускает сквозь зубы тихое ругательство и что-то о том, как некоторым, похоже, нравится издеваться над людьми, когда те приходят с важными просьбами.       — Целоваться, Жюль, я просил тебя научить меня целоваться.       — То есть тебя вообще ничего не смущает, да? — вместо ответа Жюль получает лишь летящую в него тряпку, которой Шарль вытирает чистую посуду. Бьянки со смехом уворачивается и с лёгкой улыбкой смотрит на крестника, чьё лицо внезапно покрывается тусклым румянцем. Жюль прекрасно знает, где находится у того грань юмора — и считает, что сейчас можно попробовать добраться именно до неё. Не только лишь из намерения подразнить: скорее для того, чтобы у Шарля была возможность отступить, если тот захочет.       — Меня должно что-то смущать?       — Вообще-то у меня есть девушка.       — Вообще-то у тебя есть друг.       — Который, по всей видимости, напрашивается на привилегии.       — Ну я же не переспать тебе предлагаю, в конце-то концов! — пальцы у Шарля чуть подрагивают от напряжения, а голос начинает угрожающе звенеть.       — Ох, я даже не знаю, — разочарованно тянет Жюль, — может быть, только после пары свиданий… мы сходим посмотреть закат на набережной?       Дверка посудного шкафа с грохотом захлопывается, отправленная в исходное положение лёгким движением руки Леклера. За пару секунд он успевает обозвать себя идиотом и возненавидеть за собственную дурость, а к Жюлю выкатить целый список мысленных претензий за злоупотребление полномочиями старшего друга.       — Вот дерьмо, — шипит Шарль. — Ты серьёзно сейчас? Просто скажи, что нет, хватит уже трепать мне нервы!..       Если эмоции Шарля — это кар на американских горках, то в эту секунду он подъезжает к пику одной из самых высоких вершин, чтобы развернуться вокруг своей оси и рухнуть вниз — с переклинивающими чувствами, воплями и схваченным дыханием. Жюлю хватает секунды, чтобы перехватить ситуацию и зафиксировать рычажок на панели управления, не позволяя кару двигаться дальше. Бьянки мгновенно делается серьёзным, прикусывает язык, понимая, что, кажется, переборщил — хотя думал, что знает, где остановиться, и подходит к Шарлю, который уязвлённо сопит и поджимает губы.       — Эй, — произносит Жюль, чувствуя себя по меньшей мере облажавшимся. — Хорошо. Извини, я… Да. Я научу, если ты уверен, что тебе это нужно.       Шарль обиженно упирается взглядом в пол, стараясь не смотреть на Жюля, который в ободряющем жесте придерживает его за плечо, но всё же чувствует, как сердце потихоньку отпускает тревога оказаться непонятым.       В конце концов, ведь это Жюль. Он не может понять что-то неправильно.       Привычные юмористические сценки на время отходят на задний план, как и всякий раз, когда речь идёт о чём-то серьёзном. Они не смеются, когда поднимаются обратно в комнату, и Шарль тоже больше не старается подколоть Жюля, понимая, что сейчас любое его паясничество может быть воспринято как попытка бегства от реальности, а ему вовсе не хочется, чтобы Бьянки посчитал его струсившим.       — Расслабься, — чуть вздыхая, говорит Жюль, когда Леклер пытается найти в комнате пятый угол: видно, что, несмотря на внешнее относительное спокойствие, ему странно. — В этом нет ничего страшного.       — А в чём есть? — чуть нахально интересуется Шарль, понимая, что смешок выходит нервным — так, слегка. Волноваться тут, конечно, не о чем, ведь он абсолютно уверен и в себе, и в своём доверии к Жюлю, и в том, что это ничего между ними не изменит, и их отношения останутся прежними. В конце концов, верно ли было бы называть дружбой то, где нужно думать, о чём можно поговорить, а о чём лучше умолчать? Леклер искренне верит, что дружба — это о бескрайности веры друг другу.       — Ни в чём нет, — утверждает Жюль. — И вообще, поцелуи — это для удовольствия, это же не ракетостроение, чтобы слишком много думать…       Шарль согласно хмыкает, скрещивая руки на груди, но тут же сцепляет их за спиной. Жюль только легонько качает головой, но не позволяет себе даже намёка на улыбку: не готов рисковать разбить доверие Шарля неосторожным жестом, неосторожным словом.       — Ты можешь пока ничего не делать, просто… просто не сопротивляйся. И запоминай.       Шарль кивает, как послушный ребёнок, и терпеливо ждёт, что будет дальше.       Никакого «дальше», однако, не случается: стоит Жюлю оказаться чуть ближе, чем ожидает Шарль — даже не так близко, как с утра он сам домогался до несчастного Бьянки, — он вздрагивает и с багровеющими щеками дёргается назад.       — Стой, — голос сбивается на хрип и садится, чем ничуть не радует Шарля: такой подставы он от себя не ожидал. На мгновение ему становится дьявольски стыдно, что он вообще затеял эту идиотскую авантюру и приплёл к ней лучшего друга. С другой стороны, не уметь целоваться — это, пожалуй, ещё более идиотски, а Жюль — лучший вариант того, кто может помочь.       — Давай попробуем ещё раз, если ты готов, — в голосе Бьянки нет ни капли насмешки, и Шарль всё же решается поднять на него взгляд: в тёпло-карих, напоминающих нагретые солнцем каштаны, глазах плещутся лишь обыкновенная доброжелательность и примесь ободряющей улыбки.       — Прости, я… — бормочет Шарль, не уверенный, нужны ли здесь оправдания.       — Ничего, не бери в голову, — Жюлю достаточно одного взгляда, чтобы из головы Леклера выветрились все лишние сомнения. — Ну как? Ещё раз?       Шарль — по всей видимости, слишком серьёзный для легкомысленного занятия — кивает.       — Ещё раз.       Он на всякий случай закрывает глаза, не понимая, движет ли им принцип не смотрю — значит, не боюсь или желание побыстрее с этим закончить, не тратя время на бессмысленные дёргания и смущение. Он ко всему готов, убеждает себя Шарль. Он знает, чего ждать, мысленно повторяет он.       Ведь это Жюль.       Шарль всё-таки оказывается не готов: вздрагивает, когда чувствует совсем рядом щекочущее дыхание и почти неощутимое прикосновение, замирает на пару секунд, широко распахивая глаза, и с колотящимся набатом сердцем делает шаг назад.       — Я идиот, — в бессилии констатирует Леклер, отчаянно изламывая брови и прижимая к пылающим щекам прохладные ладони. — Кто и зачем вообще придумал эти поцелуи, это же целая пытка! Кто сказал, что это приятно?       — Это приятно, — чуть улыбаясь, говорит Жюль, — если отключить голову, думать о том, что нравится, и целоваться с тем, кто нравится. Последнее я тебе организовать, уж извини, не смогу, но первые два пункта…       — Я попробую, — Шарль трясёт головой, надеясь, что от этого весь идиотизм вытряхнется из сознания и больше не вернётся хотя бы в течение пяти минут. — Давай последний раз.       — Хорошо, — Жюль чуть сочувственно вздыхает — и в очередной раз отмечает, как же всё-таки разительно контрастируют откровенные шуточки Шарля, когда тот в ударе, и его умилительная смущённость, когда речь идёт о чём-то настолько обыкновенном — и это почти что трогательно.       Шарль смотрит куда-то поверх плеча Жюля, мысленно заставляя себя замереть на месте и не дёргаться. Он медленно вдыхает и выдыхает, пока Бьянки, по-видимому, прикидывая, как ему стоит поступить, даёт минуту форы и не решается ни на что.       — Шарль.       — Да? — он вскидывает голову.       — Последний раз, — полувопросительно произносит Жюль. — И мы больше не будем, даже если не выйдет. Потому что если ты не готов, то не надо мучить себя такими вещами, в любом случае, это произойдёт именно тогда, когда нужно, и это нормально. Просто хотел, чтобы ты знал.       Шарль коротко кивает, внезапно переполняясь необычайной нежностью. Наверное, никто в его жизни не относился к любым его чувствам настолько же бережно, насколько это удавалось Жюлю, и это было ценно.       Внутри лёгких не начинают распускаться цветы, щекоча каждую клеточку, не звучат победные выстрелы, не взрываются под веками разноцветные всполохи, даже в коленях не появляется размягченная, как пломбир на солнце, слабость — только едва ощутимые мурашки от тёплых пальцев Жюля на собственных запястьях и чуть сладковатого привкуса на губах разбегаются по всему телу, устремляясь к пульсирующей огнём точке где-то в области сердца. Шарль игнорирует первое желание снова отступить назад и второе, совсем обратное, — вцепиться ладонями в плечи Жюля, прижимаясь к нему теснее, но всё же, чувствуя, что голова начинает странным образом улетать в неизвестном направлении, высвобождает одну руку и обхватывает его за талию, пальцами судорожно зацепляясь за ремень. Почти как якорь, удерживающий его в сознании.       Сердце у Шарля бьётся от новых ощущений где-то в горле, обрываясь на каждом касании губ, и ощущения схожи с теми, что бывают в гонке — захлёстывающий адреналин и неизвестность каждой следующей секунды, только здесь гнать уже некуда — приехал, финиш. Леклеру всё-таки удаётся отключить голову, больше не думать, что и как будет правильно, - он только лишь податливо приоткрывает рот, не сопротивляясь и разрешая делать всё, что захочется сделать Жюлю — а тот не позволяет себе ни одной вольности, ничего сверх, ничего, что могло бы выйти за рамки и оказаться лишним, — только ловит ритм чужого дыхания и целует медленно, аккуратно, словно боясь разбить тончайшую амфору из драгоценного стекла.       Жюль — прекрасный учитель, а Шарль — возможно, слишком хороший ученик. Он с математической точностью запоминает, как и в какой момент нужно чуть приподнять подбородок, когда можно проскользить по чужим губам, почти невесомо касаясь самого уголка, с какой силой податься навстречу, когда чуть прихватить нежную кожу. Это не страшно и не больно — почти как проехать траекторию с ювелирной точностью, не смещаясь на опасных участках и не тормозя на прямых, почти как проговаривать слова любимой песни вместе с исполнителем, почти как брать аккорды старой, давно въевшейся в память мелодии. В последний момент, когда Жюль замирает и уже готов отстраниться, Шарль — вероятно, одурманенный лёгким привкусом того самого амаретто — решается на импровизацию: легонько, смазанно обводит кончиком языка горячие губы, чувствуя, как сердце озорно пропускает удар, и первым делает шаг назад, наконец разжимая побелевшие от напряжения пальцы на чужом бедре.       — Вот и всё, — почему-то шёпотом произносит Жюль. — Видишь, это совсем не сложно.       Пульс у Шарля зашкаливает от переполняющих его эмоций, половину из которых он даже не может поименовать точно, и меньше всего ему сейчас хочется думать. Помимо чего-то, несомненно, приятного, как и обещал в самом начале Жюль, сознание волнами начинает обуревать нечто неясное — вроде ядерного сочетания растерянности и дичайшего смущения.       Жюлю, кажется, после адреналинового аттракциона даже не нужно приходить в себя. Он пристальным взглядом изучает лицо Шарля, на котором застывает сложное выражение, и, размыкая наконец пальцы на его запястье, констатирует:       — Понятно.       В ответ Леклер даже забывает привычно огрызнуться и только медленно поднимает глаза, надеясь, что те не блестят слишком уж лихорадочно.       — Так, послушай-ка меня, — Жюль от всей души надеется, что Шарль в состоянии хоть сколько-нибудь адекватно воспринимать реальность. — Я согласился на эту авантюру, чтобы помочь тебе, а не чтобы ты сейчас начал есть себя поедом, так что выдохни, всё в порядке, Шарли. Пойдём лучше прогуляемся на свежем воздухе.       Первый внезапный порыв Шарля — послать Жюля с его предложением ко всем чертям, потому что его неожиданно начинает тошнить от подкатывающих к горлу эмоций. Под рёбрами мажет крылом так некстати пробудившаяся бабочка, а по щекам растекается нездоровый румянец — ох, не ожидал он от себя такой реакции.       Вместо необоснованно глупой и, по правде сказать, очень детской контратаки он берёт себя в руки, чуть хмурится, вдыхая-выдыхая, и уточняет:       — Всё… в порядке? Точно?       Бьянки возводит глаза к потолку и неслышно что-то шепчет: Шарль почти уверен, что такие вещи, которые проговаривает одними губами Жюль, вообще не произносят вслух при детях. От этого становится необъяснимо смешно, и Леклер тихонько фыркает.       — Сгоняем на пляж, — деланно-небрежно произносит он, первым покидая комнату.       Под кожей бьётся что-то невысказанное, но кажущееся важным, и Шарлю думается, что неплохо бы поблагодарить Бьянки за то, что он по меньшей мере не поднял его на смех за странные и, по-честному, довольно откровенные, по меркам самого Шарля, просьбы. У самой двери он оборачивается на замершего у письменного стола Жюля и чуть севшим голосом зовёт:       — Жюли…       — Я слушаю, — он улыбается обыкновенно, совершенно прежней улыбкой, словно и не произошло только что ничего такого, что могло бы что-то в одночасье поменять.       — Спасибо. Это… — едва сбежавшая с лица краска тут же возвращается обратно, но Шарль чувствует, что должен, — пожалуй, это действительно почти приятно.       — Почти? — переспрашивает Жюль, радуясь, что Шарль хотя бы перестаёт напоминать перепуганного оленёнка.       — Если бы это был тот, кто нравится, — Шарль возвращает ремарку, обронённую в самом начале, и, довольный собственным манёвром, со смехом вылетает из комнаты.

***

      Об утреннем приключении они больше не заговаривают, предпочитая пока помолчать: Шарль считает, что говорить тут не о чем, было и было, главное, что они друг друга поняли, Жюль на всякий случай незаметно приглядывается к крестнику — просто для того, чтобы убедиться, что тот не успел напридумывать себе невесть чего. Не возникает между ними и неловкого молчания или неловких взглядов, ведь, по сути, не произошло ничего, что могло бы выбиться из колеи привычных отношений, — разве что Шарль ненадолго утихомиривает собственное шило и не срывается больше в двусмысленные шутки, очевидно, решая, что если он так перенервничал из-за самого простого поцелуя, то свои провокационные замашки куда более высокого порядка лучше поумерить.       Если Жюль хоть что-нибудь знает о крестнике, то среди непоколебимых, проверенных, не меняющихся со временем фактов он может назвать три главных: Шарль потрясающе быстро усваивает любую новую информацию, только если это не связано со школьной химией, Шарль всегда рвётся к самым вершинам и когда-нибудь наверняка впишет себя в историю, а ещё Шарль — сплошная эмоция, если уж совсем по-честному, — и имеет огромный талант в накручивании самого себя. Изо всех сил делающий вид, что он сама невозмутимость, Леклер всё-таки заметно старается обходить острые углы и даже чуть тупит взгляд, когда Жюль переодевается из домашней футболки в яркую гавайскую рубашку, так что Бьянки только закатывает глаза и надеется, что тому просто нужно немного отойти от размазавших его впечатлений. Впрочем, Жюль более чем уверен, что через пару часов тот снова будет взрываться громким смехом, трещать без умолку и подначивать крёстного на разные пакости, на которые тот, разумеется, соглашаться и не подумает, нет, Шарль, мы не будем прыгать с пирса бомбочкой, тут полно народу, и… господи, по-твоему, это бомбочка? подвинься и смотри, как надо!       Шарлю и вправду удаётся оклематься довольно быстро: не то что он так уж распереживался, по крайней мере, признаваться в этом не хочется даже себе, но мысли при всём нежелании думать об утренней сценке так или иначе неосознанно возвращаются именно к ней. Помешательство? Нет, это явно не оно. Впечатлительность? Куда более вероятно. Смягчающим обстоятельством для разболтанных нервов Леклера, впрочем, служит одна простая правда: он в самом деле не думает, что почувствовал что-то особенное, кроме трепещущего в сердце интереса и бешеного пульса от неизведанного ранее опыта, а потому и нет смысла морочить себе голову.       — Ты бы ещё больше песка на покрывало накидал, не тебе же стряхивать, — чуть сварливо комментирует Шарль, когда Жюль с размаху укладывается на пляжное покрывало, проезжаясь лопатками по ткани, и чуть шипит, обдирая нежную обгоревшую кожу. В ответ Бьянки только кидает крестнику бутылку с ледяной колой, стараясь попасть точно в руки. Леклер прикладывает бутылку к подбородку, едва не стоная от блаженной прохлады, и исподтишка наблюдает, как на шее Жюля, враз опустошающего половину ёмкости, дёргается кадык.       — Переключи уже свою вздорную сеньориту, — с тёплой лучистой улыбкой советует Жюль. Шарль долго не думает: обиженный, решается на очередную гадостную проделку и безо всякого предупреждения прикладывает свою бутылку прямо к животу Бьянки.       Жюль вскакивает с места с громкими криками: холод стеклянной, запотевшей на жаре тары обжигает похлеще клейма, и все мышцы тут же скручивает от неожиданности.       — Вот и не буду я тебе больше хорошего делать, сам ходи в дальний магазин на другой конец пляжа! — отрезает Бьянки, не давая по тону понять, всерьёз он обиделся или просто возмущается от такой несправедливости в его сторону. — Хочешь как лучше, заботишься, а тебе в ответ…       — Извини, — тут же покаявшимся голосом выпаливает Шарль, на подкорке всё же садистки радуясь, что в кои-то веки удаётся застать всегда собранного, безупречного Жюля врасплох. — Я просто не удержался.       Жюль широкими шагами удаляется в сторону моря и тут же исчезает в лазурных волнах, не удостаивая Шарля даже оттопыренным средним пальцем в выражение своего мнения насчёт его извинений. Леклер провожает друга долгим задумчивым взглядом, скользя глазами по широким плечам, бронзовой коже, под которой изящно сложены мышцы, острым позвонкам, по ощущениям — разрезающим шею насквозь, узким бёдрам, обхваченным однотонными плавками. Красивый, чёрт бы его побрал.       Шарль роняет короткий смешок, когда в голове проскакивает мысль — явно от лукавого — о том, что если бы Леклеру захотелось влюбиться, то провернуть это с Жюлем было бы легче всего. Он прикусывает уголок губ, не позволяя себе расплыться в слегка идиотской ухмылке, и прикрывает глаза, защищаясь от палящего солнца.       Совершенно незачем ему в кого-то влюбляться, а уж тем более в Жюля.       Мобильник под ухом у Шарля звякает короткой трелью, оповещая, что контакт «Папа» поделился фотографией. Леклер чуть лениво приоткрывает один глаз и скользит взглядом по фото, на котором запечатлены Артур, Лоренцо и Том в окружении белых скалистых пейзажей. Он не чувствует ни малейшей зависти: только наводит камеру на ничего не подозревающего Жюля, выбирающегося из воды с видом куда более весёлым.       «У нас тут тоже ничего так море».       Несколько секунд Шарль вглядывается в полученный снимок, на котором Жюль весьма удачно смотрит чуть вниз и вбок из-под ресниц, а на коже и волосах сверкают радужными кристалликами солёные капли морской воды. Решая, что незачем делиться с отцом такой фотографией, он лишь ставит в конце текстового сообщения несколько смайликов и нажимает кнопку «отправить».       Ничего так море.       Или тот, кто сейчас больше похож на супермодель в пляжной фотосессии.       — Иди хоть ополоснись, иначе тебя солнечный удар хватит, — Жюль останавливается около покрывала и смотрит сверху вниз на распластавшегося на нём Шарля, бессовестно скалящегося в слишком уж проказливой улыбке. — Я не собираюсь делать тебе искусственное дыхание, если ты этого добиваешься.       Шарля скручивает приступ хохота, и он, переворачиваясь на бок, сотрясается от судорог смеха. А ведь неплохая была бы сцена.       — Ты, как всегда, читаешь мысли, — с мстительными интонациями откликается Леклер.       Жюль протягивает ему руку и рывком тянет на себя — с такой лёгкостью, словно Шарль не весит ровным счётом ничего. Он всегда помогает Леклеру подняться, и сейчас младший, на секунду соприкасаясь с кожей Бьянки, чувствует, как по телу бегут озорные электрические импульсы. Определённо, было бы очень легко, если бы он захотел.       — Давай ещё немного, и домой, — уже совсем другим голосом, чуть озабоченным и низким, говорит Жюль.       — Разумеется, — Шарля с выражением лица «я залезу в море ещё на полчаса» сметает в одночасье. Жюлю остаётся только тяжело вздохнуть: не то чтобы он был властолюбцем, но порой невозможность хоть как-то повлиять на неуправляемого Леклера просто выводила из себя, вытрёпывая нервы и заставляя задаться вопросом, какого, собственно, чёрта.       На безопасном от берега расстоянии волны кажутся чуть прохладнее и ярче: синева у самых буйков ласкает взор, подёргиваясь рябью волн и изредка заливаясь в уши. Шарль держится на плаву, чуть разгребая воду вокруг себя руками, и, надеясь, что издалека будет не угадать, куда именно он смотрит, принимается изучающим взглядом рассматривать стройную фигуру, поднимающуюся на пирс.       Он видит, как Жюль неспешно опускается на самый край деревянного покрытия, как погружает ступни в воду — сначала подгибая одно колено, потом — другое, как поднимает голову, сидит, чуть ссутулясь, и всматривается в горизонт. Шарлю не разглядеть с такого расстояния его лица, но он более чем уверен, что тонкие, почти рыцарственные черты Жюля сейчас замирают в задумчивом выражении, образуя треугольную складочку у самой переносицы, и мир вокруг для него словно отрезается. Если сейчас Жюлю приспичит прыгнуть в воду — он наверняка даже не прыгнет, а плавным, слитным движением, чуть изгибаясь в пояснице, соскользнёт в синие волны, не поднимая лишних брызг, и поплывёт, аккуратно разрезая точными движениями ладоней морскую гладь.       От представленного — а Шарль никогда не страдал скудостью фантазии — он забывает, что и сам до сих пор находится не на суше, на секунду уходит под воду, выныривает, откашливаясь от наглотанной соли и моргая, и часто дышит, задним умом понимая, что дна под его ногами нет, до берега далеко, а до Жюля, который наверняка не даст ему утонуть, — ещё дальше. В воздухе разливается вечерняя вязкость, опутывающая по рукам и ногам, и Шарлю уже не так уж сильно хочется купаться до посинения только назло Бьянки, который возомнил, что может им командовать. Впрочем, Леклеру не нужно врать в этом вопросе даже себе: не то что подчиниться, он из его рук даже мышьяк готов принять, потому что так сильно Жюлю верит.       На берегу Шарль всё ещё отфыркивается, пытаясь избавиться от залившейся в носоглотку воды, и отчаянно прыгает на одной ноге. Жюль, успевший уже нацепить на себя шорты, бросает в Леклера сухим полотенцем.       — Ты что, нахлебался воды?       Шарль утвердительно кивает, не утруждая себя объяснением причин.       — Господи, ты даже утопиться нормально без меня не можешь, — Жюль чуть дёргает головой в сторону, отчего на шее обнажается тонкая жилка, и Шарль вовремя прикусывает язык, чтобы случайно не проболтаться, что виноват в этом был бы сам Бьянки.       — Если б захотел, прекрасно бы смог, — сумрачно парирует Шарль.       Если бы захотел.       А он хочет?       — Надеюсь, тебе не придёт в голову это проверять, — слегка рассеянно отвечает Жюль. Он сворачивает покрывало, игнорируя, что один край свисает чуть дальше другого, подбирает с песка наполовину полные бутылки с колой, кидая их в сумку вслед за лежаком, и стягивает с Шарля полотенце, нечаянно проходясь подушечками пальца по чужому плечу. От случайного прикосновения Леклер чуть запоздало вздрагивает, возможно, проверяя самого себя на то, как он отреагирует на внешний раздражитель, и с интересом отмечает, что от невесомых касаний, кажется, бегут едва ощутимые разряды тока.       — Не волнуйся, — хмыкает Леклер. — Даже если и придёт, ты узнаешь об этом первым.

***

      Несмотря на то, что до конца совместных выходных остаётся чуть меньше суток, в душе у Шарля поселяется смутное, похожее на предрассветный туман, предвкушение скорой разлуки. Он не знает, почему называет расстояние в полторы сотни километров именно таким громким словом, ведь они могут увидеться почти в любой момент, — нужно только поймать автобус и вовремя отправить смс, чтобы Жюль никуда не ушёл, но отчего-то именно в этот раз всё чувствуется по-другому.       — Я хочу ещё одну субботу, — уныло тянет Шарль, когда ближе к вечеру Жюль обосновывается в углу дивана, поджимая под себя ноги и ведя карандашом по распечатке трассы. — Я хочу, чтобы ты подольше не уезжал.       Из радиоприёмника льётся весёлая песенка, от которой нет никакого спасу, — раскрутилась и попала во все чарты, а из открытого настежь окна доносится аромат летнего вечера: запах остывающего зноя, горячей пыльной травы и самую чуточку — барбекю из соседнего дома. Жюль, хмуря брови, зачёркивает проведённую линию и снова скользит кончиком грифеля по бумаге.       — Рановато же ты раскис, — отмечает он, наконец поднимая взгляд. — У нас как минимум целый вечер.       — Да, а завтра…       — А завтра вернутся родители.       Шарль испускает протяжный вздох, подбираясь поближе к крёстному и с жалобным лицом вытаскивая из его рук лист бумаги. Жюль неотрывно смотрит, что Леклер будет делать дальше, а тот только замирает совсем рядом, едва касаясь своим рассечённым на волнорезе коленом согнутого колена Жюля.       — Не смотри на меня так, — предупреждает Бьянки, мгновенно чувствуя, как в сердце что-то размягчается. За столько лет он так и не научился не покупаться на такие взгляды, от которых хотелось сгрести крестника в охапку и не давать в обиду никому, будь то одноклассники, родители, учителя и бог знает кто ещё, и хотя Шарль в силу своего пылкого характера сам мог обидеть кого угодно, иногда иррационально казалось, что именно ему и нужна поддержка куда больше других.       — А как смотреть? — Шарль роняет смешок и словно по щелчку меняет выражение лица: теперь светлые, чуть подёрнутые разноцветными искорками у самых зрачков глаза вновь сверкают томностью и едва ли не искушением.       — И так тоже не надо, — Жюлю хочется рассмеяться от скорости, с которой Леклер переключается из одного состояния в другое. — Сцена по тебе плачет, вот что.       — Тебя не поймёшь, — безмятежно парирует Шарль, — так не смотри, эдак не смотри, можно подумать, у меня тут арсенал… а я всего-то смотрю как на тебя, совсем обычно!       Он на секунду отворачивается к окну, чтобы выразить собственное безразличие к теме разговора, и тут же оказывается притянут спиной к груди Бьянки.       — Ты маленький безобразник, в курсе же? — если задрать голову, можно увидеть, как в тёмных глазах Жюля вспыхивают озорные огоньки. Он говорит тихо, почти шёпотом, но в голосе безошибочно угадывается звенящий смех. Шарль выворачивает шею так, чтобы видеть каждую чёрточку лица Жюля, и даже не пытается вырваться. — Я здесь и никуда не деваюсь. Подумаешь, всего на неделю уеду на тесты, я же сразу вернусь, ты и опомниться не успеешь.       От волшебства момента Шарль почти забывает слушать, почти забывает дышать: потому что голову заполняют совсем другие ощущения, от которых делается так сладко, но почти дурно. Длинные-длинные ресницы, чуть опущенные, чтобы смотреть на него, маленького безобразника Шарля. Ямочка под чёткой линией губ. Густые, чуть вьющиеся волосы, в которых путаются последние солнечные лучи, проникающие в комнату розоватыми отсветами. Морщинки у самых глаз от постоянной улыбки. Острая, немного выпирающая ключица, в которую Шарль упирается затылком, съезжая чуть ниже. Обжигающе горячие ладони, обхватывающие его поперёк живота. Особенно нежный взгляд, которым Жюль смотрит только на Шарля. Всю жизнь — только на него.       Шарль и сам не замечает, как неосознанно хватается за кисти Жюля, не давая тому расслабить объятия, и чувствует, как от такой разнополярности — ледяные ладони против тёплых, рваные от напряжения вдохи против размеренных долгих, взрывной характер против чувственно-сдержанного, стремление угнаться против стремления жить — между их пальцами почти ощутимо разрываются яркими вспышками молнии.       Ты красивый, едва не выпаливает Шарль, успевая до боли прикусить губу и не выболтать все секреты.       Можно ты не будешь никуда уходить? — вместо того, чтобы снова отпускать его по важным делам, которых у взрослого серьёзного Жюля хватает с лихвой.       Я, кажется, сейчас улечу, молчит Шарль, скользя глазами по точёной линии подбородка.       С Жюлем легко всё. Научиться проходить самые сложные повороты, управлять заносом, держать планку, стрелять из лука, не бояться темноты. Целоваться. Влюбляться, наверное, тоже.       Попробуешь, Шарль?       — Попробуешь, Шарль? — произносит Жюль, заставляя Леклера вздрогнуть и в одночасье вылететь из собственных мыслей.       — Что? О чём ты? — чуть хриплым голосом переспрашивает он, боясь пошевелиться.       — Я говорил, что было бы здорово, если бы ты попробовал не впадать в крайности, всё или ничего, а немного балансировать где-то посередине, и тогда, поверь, станет легче и в гонках, и в отношениях с окружающим миром. А твои нервы мне жаль, — Бьянки позволяет себе приподнять уголок губ. — Американские горки — это здорово, но только не тогда, когда от них начинает улетать крыша. Ну что? Попробуешь?       Я попробую.       — Ты мне поможешь? — Шарль тихонечко фыркает, наконец выбираясь из объятий и разрушая момент, словно застывающий в пространстве и времени коротким толчком пульса.       Жюль пожимает плечом, не понимая, какие ответы здесь нужны.       — Я всегда на твоей стороне. Ты же помнишь.