Исцеление

      Кафель приятно холодит ступни, когда Шарль утром стоит в ванной и плескает себе на лицо водой, весело отфыркиваясь и разводя вокруг раковины целое озеро. Утро — особенно если оно начинается в районе одиннадцати — его любимое время суток, и если бы его когда-нибудь спросили, в каком времени ему хотелось оказываться подольше, продлевая чудесные мгновения, он бы без сомнений выбрал утро.       В будние дни просыпаться поздно особенно приятно: может, потому, что в это время солнце светит чуть ярче и греет чуть сильнее, может, от осознания свободы, которой не дождёшься в учебный год и периоды чемпионатов, а может, из-за шкодливого удовольствия, что сегодня при всём желании никто не сможет вытащить его из кровати раньше, чем он сам того захочет, потому что все взрослые — на работе, а Артуру едва ли есть нужда до спящего Шарля, когда можно на весь день сбежать в гости к другу на соседней улице, чтобы резаться в приставку, обмениваться коллекционными карточками с машинками и возвращаться домой разве что пообедать и справиться, не успел ли братик заскучать в его отсутствие.       Скучать Шарлю некогда: у него масса дел, начиная с прочтения давно отложенных на лето книжек и заканчивая глубинными размышлениями, по тропинкам которых ходить ему не то что нравится, но всё-таки приятно и временами даже почти волнительно. Главный плюс — что ещё как минимум несколько дней его даже никто не сможет отговорить от этих мыслей и убедить в чём-то обратном, а потому можно ходить на ушах, выдумывать себе всё что душе угодно и вообще отрываться на полную катушку. Единственная его задача — не слишком перевозбуждаться, чтобы не вызывать вопросов у окружающих (потому что ответить он на них не сможет, по крайне мере, честно — точно нет), и не навести беспорядков больше, чем того просил Жюль.       Бьянки уехал днём прошлого воскресенья и перед отъездом с серьёзными глазами молил, чтобы за то время, пока он будет вне зоны доступа, Шарль постарался не сходить с ума, не учинять масштабных проказ («Подожди меня, иначе я обижусь») и в целом не делать ничего такого, что могло бы опять навести сумасброд во всём доме и в первую очередь — в душе самого Леклера.       Обещания Шарль привык держать, а потому и старается по мере сил: он на удивление покладист, даже если его собственное мнение расходится со взглядами родителей, и решает ненадолго включить режим притворись зрелым, не перечит, когда на следующий день его с самого утра посылают на ярмарку за свежими овощами с аргументом, что Шарль давненько не исполнял обязанностей по кухне, и даже забывает привычно возмутиться, когда Лоренцо уходит в кино и отказывается брать с собой его и Артура.       На первый взгляд, не ребёнок, а золото, — но Шарль был бы первым, кто посмеялся, скажи ему кто-то в лицо такую глупость: потому что набирающий обороты шторм разрастается внутри и ощущается куда сильнее, чем ожидается поначалу.       Основной мотив, красной нитью тянущийся сквозь все его мысли в последние несколько дней — а если быть точным, то с самой субботы, — до смешного прост: ему понравилось чуть больше, чем он рассчитывал. Недостаточно, чтобы с первого раза понять, что к чему, и уж конечно, недостаточно, чтобы поверить в мнимые, самолично придуманные чувства, но однозначно достаточно, чтобы в голове сами собой продолжали вертеться разные мысли, напоминающие детскую карусель с лошадками и машинками. Единственное, что Шарль может утверждать со стопроцентной вероятностью, — лишь то, что поцелуй был хорош — как и всё, что делает Жюль.       Шарлю нравится блуждать в своих мыслях точно в лесу, который с каждым ручейком, каждой травинкой, каждым поворотом заросшей тропинки становится всё гуще и дремучей. Ему нравится скользить по проторенной дорожке воспоминаний, которые, пожалуй, в его голове чуть ярче, чем всё происходило на самом деле, нравится вновь и вновь вспоминать, каковы губы Жюля на вкус, и почти физически ощущать этот навсегда впечатавшийся в память сладковато-терпкий привкус, нравится раз за разом отмечать, что обнимать его вот так оказалось совсем иначе, нежели обнимать как обычно: неосознанно хвататься за талию, сползать пальцами на чуть выступающую косточку, отдалённо ощущая плотно обхватывающий его бёдра ремень, прижиматься всем телом словно в попытке сбежать от всего внешнего, страшного — к тому, кто всегда за него, и чувствовать, как собственный пульс ускоряется под тонкими пальцами Жюля, придерживающими его за запястье.       Шарлю нравится вспоминать эту другую близость, словно раньше они не оказывались настолько рядом, хотя объятия никогда не были для них редкостью, — и нравится представлять, что, возможно, это и впрямь что-то другое.       Что-то новое.       Что-то большее.       Что-то почти сокровенное, интимное, только его.       В конце концов, ведь никто не может подсмотреть его мысли, так означает ли это, что Шарль волен в выборе дороги на своей карте, тем более если он в любой момент может вернуться?       Леклеру, впрочем, стоит отдать должное: среди вещей, в которых он не имеет себе равных, однозначно выделяется его способность без малейшего труда убедить самого себя в любом, даже самом бредовом высказывании, если ему так захочется.       А уж дни, когда никто не может отговорить его от забивания головы собственными фантазиями, не имеющими ничего общего с реальностью, — не самое ли благодатное время?       Шарль думает, думает, думает, бесконечно плутает в том самом лесу из витиеватых мыслей, в неуловимый момент переставая ориентироваться вовсе и замечая только лишь мерцающее сияние где-то в чаще: подобно как в легенде расцветает цветок папоротника, так и у Шарля раскрывается в душе нечто почти мифическое, недоказанное, сказочно-ложное. Интересно, почувствовал ли что-нибудь Жюль, когда Шарль пытался неловко целовать его в ответ? Не задумался ли он о чём-то таком, о чём сейчас так упорно размышляет сам Леклер?       Шарлю безмерно льстит, что после той сцены, на которую правильнее всего навесить гриф «совершенно секретно» и никого больше не посвящать, он не так уж и растерялся, не потерял голову, не начал краснеть и мямлить (ну хорошо, даже если и немного краснел, это только от неловкости), а спустя четверть часа уже снова пришёл в себя, не допуская никаких недомолвок, — вот это, по мнению Шарля, и называется «вести себя как взрослый», и он считает себя молодцом.       Как взрослый.       Забавно, что взрослый — это не только необъятный список обязанностей, но и куча привилегий, в числе которых, несомненно, и выбор, в кого можно влюбиться, и попытки представить, каково это — по-настоящему быть с кем-то в отношениях.       Скудостью воображения Леклер не страдает, как не страдает и размах его мыслей: широкий, межгалактический, до другой вселенной дотягивающийся. От возникающих в голове картинок — довольно невинных, но от этого почему-то будоражащих лишь сильнее — губы сами собой расплываются в неконтролируемой улыбке, стереть которую на раз-два у Шарля уже не получается. Сейчас Жюля рядом нет, но от одной только мысли о нём, о его поразительном умении улыбаться одними глазами, о привычке прикусывать нижнюю губу, о тёплых руках с длинными тонкими пальцами и самых крепких объятиях внутри становится размягченно-уютно, словно в области сердца открывается портал напрямую к греющему солнцу. Шарлю нравится чувствовать, как ненадолго прерывается пульс, как сердце ускоряет свой бег, ему любопытно, как он отреагирует на свои же провокационные мысли о том, о чём всего неделю назад он бы даже не задумался, любопытно, каково это могло бы быть — влюбиться в лучшего друга, который знает о нём буквально всё. Ему хочется найти эту грань, самое остриё иглы, где он сможет остановиться и не пустить всё на самотёк. Он в любой момент сможет остановиться.       Впрочем, если Шарлю кажется, что он целиком и полностью контролирует ситуацию, ему только кажется. Хватает одного уведомления в мессенджере, чтобы внутренности запоздало стянуло радостным вздохом: Леклер расплывается в неадекватной ухмылке, когда видит на экране телефона надпись «Жюль Бьянки прислал вам два сообщения».       Прислал первый. Не в ответ Шарлю.       «Как ты?»       «Надеюсь, Монако ещё не приходится собирать по кусочкам?)»       Ухмылка делается шире, и Шарль незамедлительно пишет в ответ, не отказывая себе в удовольствии съёрничать:       «Я думал, ты сейчас на тестах и должен думать о настройках болида».       «А я думал о тебе.))»       Леклер чувствует, как по щекам совершенно по-дурацки разливается румянец, а изнутри рвётся необъяснимой природы смешок. На мгновение делается стыдно за самого себя и за какой-то приближающийся к отметке «хронический» кретинизм, и Шарль мысленно благодарит вселенную, что сейчас никто не может поинтересоваться, чем вызвана такая реакция на обыкновенное сообщение. В груди поселяется маленькая ящерка, сворачивающаяся калачиком под тёплыми лучами светлого чувства, и почти жмурится от удовольствия.       Жюль правда думал о нём? О чём именно он думал?       Нарисовать себе ещё одну яркую картинку не составляет труда: Шарлю делается смешно, когда он представляет, как Жюль, такой серьёзный, всегда знающий, что он делает и что чувствует, вместо этого изнывает от захлёстывающих его чувств и не может совладать с мыслями, что заполняют всю голову и топят грудную клетку.       Разумеется, Леклер не настолько наивен, чтобы уверовать в собственную ложь и принять свою фантазию за чистую монету: это бред, Жюль — не Шарль, и он едва ли может по правде испытывать нечто подобное. Леклер же, в свою очередь, на уровне шальных мыслей не имеет ничего против, чтобы вообразить, будто все эти чувства могут быть вызваны именно им, Шарлем, и адресованы только ему. Мечтать никто не запрещал, да и потом, кому не польстит, когда кто-то вроде Жюля — куда старше, очень собранный, очень вдумчивый, да и, по правде говоря, очень красивый — пишет такие вещи?       Что он думал о нём.       «О боже, что ты за идиот, Леклер», — Шарль мысленно отвешивает себе подзатыльник и закатывает глаза. Ну конечно, Жюль думал о нём, потому что он и так всегда проявляет к нему внимание и даже в самые загруженные дни не забывает поинтересоваться, как дела у бедового крестника, — ничего особенного, зачем он вообще вбивает себе это в голову?       В такие недели, когда Жюль уезжает на тесты, Шарль старается не слишком отвлекать его от важных дел: не пишет по каждой мелочи вроде зацени мем или ух ты, я только что увидел такую красивую яхту, почти как Чёрная Жемчужина, но в несколько раз меньше, не разрывает телефонные линии, даже если очень хочется услышать голос крёстного и спросить, какого чёрта надо делать, если… — из всех сообщений Шарль оставляет только робкие попытки узнать, как дела. Он знает: за день Жюль выматывается так, что, приходя вечером в раздевалку за личными вещами и включая телефон, он едва ли мог бы с лёгкостью ответить на то, что хочется — только хочется — обсудить Леклеру.       Шарль не без оснований уверен, что Жюль, конечно, и ответит на всё, такая уж у него натура — сначала близкие, потом он сам, — и будет писать ответные сообщения даже сквозь окутывающую дрёму, потому что ему никогда не всё равно. Не всё равно на Шарля, не всё равно на его заморочки, не всё равно на любые его вопросы — глобальные и не очень, и он готов разбираться с ними до тех пор, пока не будут найдены все ответы. Леклер прекрасно это знает, как знает и то, что ему совершенно точно не хочется, чтобы Жюль на следующий день чувствовал себя дурно, а потому и старается сдерживать свою жажду общения и не заваливать друга сообщениями.       Лучше потом расскажет всё лично.       А пока можно думать и о другом.       Неделя без Жюля пролетает так быстро и одновременно тянется так долго: в иные мгновения Шарлю мерещится, что вместо семи дней прошло как минимум вдвое больше, и он так сильно хочет его увидеть.       Проверить, в самом ли деле Жюль настолько красивый, насколько сейчас кажется Шарлю. Настолько ли у него глубокий цвет глаз, что можно потеряться, и почему Шарль не замечал этого раньше. Так ли мелодично звучит его голос, как он звучит в воспоминаниях Шарля, и так ли сильно заволакивает голову рядом с Жюлем, как заволакивает в его отсутствие.       А может, и нет ничего такого, а Леклер просто выдумал себе новое развлечение?       Он не знает и не уверен, что хочет отвечать даже самому себе: по крайней мере, пока.       Его слишком забавляет балансирование на самой грани.

***

      — Ты обещал, что приедешь через неделю! — телефону неплохо удаётся скрыть часть того разочарования, которым пропитаны слова Шарля. — А прошло сколько?       — А прошло не так уж и много, всего около полутора, — трубка откликается невозмутимым голосом Жюля. — Мы ведь и так увидимся на этих выходных. Шарли, не обижайся. У меня правда были дела.       — У меня, может, тоже дела, — бубнит Леклер, внутри моментально растаивая от привычного, но сейчас кажущегося очень личным обращения. — Мне просто… — он вовремя осекается, чтобы не произнести «просто хочется тебя увидеть», что было бы чистейшей правдой, но вместо этого, не желая сдавать себя с потрохами, говорит: — Мне просто скучно, а с тобой мы бы ещё раз посмотрели ту трассу, поиграли в приставку и сходили бы на концерт.       — На тот концерт, который проходит вечером в клубе, а кое-кто не дорос и хочет, чтобы его провёл кто-то совершеннолетний, — проницательности Жюлю не занимать, и Шарль даже сквозь расстояние может услышать улыбку в его голосе. — Радость моя, туда не просто так не пускают маленьких, ты не думал?       Шарль закатывает глаза с нечленораздельным звуком, в который вмещается всё его возмущение.       — Мне почти пятнадцать.       — Не звучит как достойный аргумент, если честно.       — А что звучит? — не подумав, интересуется Шарль и тут же понимает, что попался в ловушку, потому что на другом конце провода переливается негромкий смех.       — Однозначно не твои проходные фразочки, с которыми можно разве что клеиться к пятиклассницам. — Пауза. — Мы собирались приехать к вам в эти выходные на день рождения твоего отца. Но если тебе не терпится… Хочешь, можешь приехать сегодня или завтра. Я бы в это время разобрался с незаконченными делами, а потом… потом можно было бы сделать что-нибудь вместе.       В груди у Шарля поворачивается что-то объёмное и горячее, заставляя прикусить кончик языка и хорошенько подумать, прежде чем давать ответ. В конце концов, его правда — в том, что он хочет увидеть Жюля не только лишь из-за того, что соскучился, — ему нужно кое-что проверить.       А если он соглашается просто из вежливости?       Но они знают друг друга слишком давно, чтобы уворачиваться от прямых ответов. Да — значит да, нет — хорошо, в другой раз. Ничего нового.       А если Шарль всё-таки влюбился?       Тогда встреча превратится в одну сплошную неловкость, косые взгляды, алеющие щёки и безоговорочную капитуляцию, потому что спалиться перед Жюлем — проще простого, а Леклер никогда не умел ему врать.       «И что, нам теперь вообще не встречаться?» — Шарль злится на самого себя за каждую секунду промедления и каждую свою мысль, надиктованную явно лукавым демоном за левым плечом.       Идиот. Ну ведь правда.       — Я точно могу приехать? — наконец хрипло переспрашивает он, надеясь, что молчал в трубку не слишком долго. В ответ слышится тяжёлый вздох.       — Я просто не представляю, что ты вбил себе в голову за то время, пока меня не было, раз задаёшь такие вопросы, но да, ты можешь приехать, — тихо отвечает Жюль и пожимает плечом, хоть Шарль этого и не видит. — Бога ради, не выдумывай себе сложности.       — По-моему, из нас двоих это ты любитель всё усложнять, — в отместку утверждает Шарль, но уже совсем весёлым голосом, давая понять, что говорит не очень-то и серьёзно.       До встречи с Жюлем ему остаётся каких-то несколько часов.       За это время в голове Шарля успевает проскочить довольно здравая мысль о том, что все фантазии, вороной тройкой рвущиеся вперёд, лучше попридержать, по крайней мере, не усугубляя до тех пор, пока он своими глазами не увидит Жюля и не поймёт, что на самом деле происходит и происходит ли вообще. Леклер медленно выдыхает, выбрасывая из головы греховные мысли-полувоспоминания, и упорно пытается переключиться на что-то ещё.       На то, как ему объяснить внезапное исчезновение из дома, например, — неплохая альтернатива.       Шарлю стоит огромных душевных сил, сидя с рюкзаком в автобусе и наблюдая за пролетающими за окном пейзажами, не мыслить себя героем второсортной романтической комедии и не крутить в воображении момент встречи: в конце концов, он вовсе не легкомысленная школьница, а вполне себе взрослый и разумный парень, который, разумеется, сам может отвечать за то, что он думает и делает.       Однако не думать вовсе оказывается задачей не из лёгких, как поначалу ожидает Шарль. Несмотря на то, что даже сам Жюль не умеет читать мысли и при всём желании не узнает, какие картинки рисовал себе Леклер, пока тот был в отъезде, где-то в районе солнечного сплетения у Шарля щекочется что-то невыразимое: до такой степени странное, что ему почти совестно, словно он сделал что-то дурное и от всех скрыл. С другой же стороны, ничего против совести он не совершал, скрывать ему нечего (ну почти — и точно не от Жюля), а все его мысли по-прежнему остаются только мыслями, а потому и не наказуемы.       И потом, он всего лишь хочет проверить — правда ли что-то почувствовалось, зашевелилось в груди нежным цветком, или Шарль только себе придумывает.       Это просто эксперимент.       Это просто вопрос к самому себе.       — Привет всем супер-занятым тест-пилотам, — вопит Шарль прямо с порога, пользуясь случаем, что заявляется он в разгар буднего дня, когда, кроме Жюля, дома никого нет. В отдалении слышатся шаги — Жюль спускается из дальней комнаты к двери, заслышав голос Шарля. — Тебя не учили, что дверь надо закрывать на ключ? А если бы это был не я?       — Но ведь это ты, — Жюль появляется в прихожей со сложенными на груди руками и мягкой улыбкой.       Жюлю стоит только встретиться глазами с Шарлем, ничего больше не делая, не говоря, как все мысли выбиваются из головы младшего как по щелчку: Леклер моментально забывает, что хотел сказать, почему он только что улыбался, а теперь стоит, замерев, и просто смотрит, о чём вообще шла речь, — и продолжает он машинально, только чтобы не молчать.       — А вдруг бы это были грабители, — хрипловато произносит он, не до конца определяясь с формулировкой своей мысли. — Ценного, может, и не нашли бы, но могли похитить и тебя.       Смысл сказанного и довольно недвусмысленный подтекст доходит до чуть заторможенного Шарля не сразу, зато Жюль понимает очень быстро: закатывает глаза и тут же заходится смехом.       — Твои родители случайно не пираты? — он закашливается смешком, не в силах остановиться и хотя бы сделать нормальный вдох. — Серьёзно, ты это имел в виду? Боже. Твоё чувство юмора хиреет с каждым днём, а ведь меня не было всего неделю.       — Ты самонадеянный придурок! — звонко выпаливает Шарль и прижимает ладони к щекам, надеясь, что те не успели покраснеть от неловкости момента — какой отвратительный вышел номер, а ведь в другое время Леклер бы даже не подумал смущаться, а захохотал бы в два раза громче и, возможно, развернул бы шутку так, что от неловкости и откровенности краснел бы уже Бьянки. Сейчас, впрочем, Шарль не находит выхода лучше, кроме как попробовать вести себя так, как раньше, и присоединяется к смеху тоже. — Я вовсе не это хотел сказать, просто, ох, ты ведь чёртов взрослый, как ты умудряешься забывать о таких элементарных вещах?       Краешек губ у Жюля дёргается в лёгкой улыбке.       — А ещё я отвратительно готовлю и пропускаю по утрам будильники. Да, взрослый из меня весьма посредственный, если так подумать. — И добавляет, помолчав: — Я успел соскучиться по твоей иронии.       Шарль фыркает и усиленно делает вид, что его совсем не трогает короткое откровение.       Пока крёстный вытаскивает из холодильника графин с апельсиновым соком и достаточно эмоционально рассказывает, как прошли тесты, Леклер украдкой рассматривает его лицо, фигуру, вглядывается в каждое движение, наклон головы, маленькие жесты — и не понимает.       Обычный Жюль. Обычная внешность, обычный голос, даже чёрная верёвочка на шее обычная, которую Жюль носит с незапамятных времён, — только вот дыхание слегка сбивается совсем не по-обыкновенному, когда Шарль скользит по нему взглядом и чувствует, словно что-то изменилось. Изменилось в самом Шарле, в его восприятии, в его голове и сердце.       Или всё-таки это ложное, и на самом деле ничего не поменялось, а он просто слишком самозабвенно пытается вбить себе в голову, что и вправду влюбился?       — Ау, Земля вызывает Шарля, — щелчок пальцев перед глазами возвращает Леклера в реальность, и он поднимает чуть замутнённый взгляд на Жюля, который так смешно улыбается и смотрит на крестника сверху вниз. — О чём задумался?       — Ни о чём я не задумался, — бормочет Леклер, безуспешно пытаясь вспомнить, о чём говорил всё это время Жюль и как поддержать разговор, не выставив себя идиотом.       — Ну да, конечно. Пять секунд назад я предлагал тебе сходить на аттракционы и поиграть в аэрохоккей, а ты даже не отреагировал — по-моему, здесь что-то не то.       За смеющимися глазами Жюля невозможно разгадать, говорит ли тот всерьёз или просто подзадоривает, распаляет огонёк где-то в районе грудной клетки, — и Шарлю так трудно устоять, чтобы проигнорировать настолько трогательное внимание. Не ладится в школе? Ничего, давай сегодня лучше сходим поесть мороженое. Угодил в аварию на чемпионате? С кем не бывает, это твоё боевое крещение, но в следующий раз просто выкручивай руль чуть резче. Ты сегодня какой-то невесёлый, всё хорошо? Кстати, я тут недавно нашёл одну книгу, тебе должно понравиться — пойдём посмотрим?       Сколько Шарль помнит себя — у Жюля всегда находилось решение, он всегда умудрялся волшебным образом понимать всё без слов. Читать мысли по крохотным недомолвкам или случайно обронённым лишним фразам, чувствовать его состояние, просто находясь рядом, уметь подбирать те слова, услышать которые в данную минуту важнее всего. Только вот сейчас Леклер надеется, что ни о чём догадаться Жюль не успеет, — ведь, по сути, и догадываться-то не о чем, это просто какая-то ерунда, забравшаяся в голову и не желающая вылезать. Ведь так? Так, Шарль?       — Пойдём, кажется, кто-то собирался задавать вопросы по трассе на новом картодроме и резаться в приставку. — Жюль, не дожидаясь ответа, накрывает лежащую на столе ладонь Шарля своей и легонько тянет за тонкие пальцы вверх. — Уж не знаю, что у тебя в голове, но надеюсь, что нам удастся это выветрить. И да. Предложение прогуляться до парка всё ещё в силе.       Шарль несмело улыбается в ответ и с удовольствием чувствует, как внутри разливается что-то сладкое и одновременно расслабляется узел, скрутивший желудок тугим спазмом. Он неожиданно для себя не просто хватается за ладонь Жюля, но и переплетает их пальцы, проезжаясь подушечками от самой ладони до первых фаланг. Это… интересно.       — Я обыграю тебя с двукратным отрывом, — чуть небрежно бросает он, поднимаясь с места и сверкая глазами из-под отросшей чёлки. Жюль смеётся, запрокидывая голову, обхватывает Шарля за плечи и ерошит ему волосы.       — Слабак. Всего двукратным? Теряешь хватку.       — А тебе нравится быть побеждённым? — Шарль ухмыляется совсем обыкновенно, словно бы подловив Жюля на не самой удачной формулировке. Кажется, всё в порядке. Они даже могут продолжать шутить свои дурацкие двусмысленные шутки.       — Зато тебе, похоже, нравится во всём доминировать. Но не переживай, — Жюль подмигивает, — я так просто не поддамся. Спорим, что будет как минимум ничья?       — И если ты проиграешь, то мы идём на концерт в пятницу, — безапелляционно заявляет Шарль. — Не думай, что у меня нет стимула тебя победить.       От вечных соревнований по самой что ни на есть глупой ерунде ни Шарль, ни Жюль не устают за всю жизнь: это даже забавно, — вот так, в игре, становиться лучше, просто пытаясь не ударить в грязь лицом и постоянно что-то доказывая, даже зная, что нужны друг другу просто так — без каких бы то ни было доказательств и объяснений. Признаваться в этом, разумеется, ни один, ни другой не собираются: зачем говорить что-то, если и так давно всё известно?       Шарль, всё ещё поглощённый собственной проблемой правильного или неправильного восприятия Жюля, с удовольствием отмечает, что не так уж сильно он и улетает от слов, взглядов и прикосновений: в конце концов, они только что держались за руки и обнимались, что без контекста звучит достаточно сомнительно, но ни разрезающих поверхность кожи электрических разрядов, ни вязкости в коленях Шарль не чувствует, отчего желание выкинуть всю дурь из своей головы лишь усиливается. С другой стороны, Леклер ловит себя на мысли, что, возможно, был бы совсем не против подольше не вылезать из объятий Жюля, в которых кажется, что безопаснее места нет, потому что руки у него крепкие, дыхание ровное, ладони сухие и горячие, и хочется их трогать-трогать-трогать, а это, несомненно, уже выбивается из выстроенной нерушимой концепции под названием «быть друзьями». Ситуация напоминает сказочный лабиринт с чудовищами и загадками: однако сейчас чудится, словно шарада разгадки не имеет, лабиринт бесконечен и тернист, а сфинкс, решивший героя не то погубить, не то испытать его на прочность, попросту убежал, оставляя того мучиться в догадках, что правильно, а что ложно.       — У тебя же лютый бардак, — Шарль закатывает глаза до самого затылка, едва перешагивая порог комнаты Жюля, и машинально перекладывает на столе вещи: ежедневник с яркими птицами — на учебник по механике, наушники — поближе к стопке дисков с музыкой, карандаши и ручки — в одну коробку.       — Какой ты зануда, Шарль, — Бьянки хватает с пола мячик и, прищурившись, швыряет его в крестника, попадая в аккурат чуть пониже поясницы. — Только тупицы нуждаются в порядке, гений властвует над хаосом!..       — Хоть передо мной не выпендривайся, — снисходительно хмыкает Шарль и старается как можно незаметнее потереть ушибленное место. — Эйнштейна оставь для девчонок, им, говорят, нравятся умные — выучишь ещё пару цитат, и сойдёшь за вполне себе интеллектуала.       — А может, это я для тебя стараюсь, — Жюль деланно надувает губы, — столько лет пытаюсь тебя склеить, а всё без толку.       Он тут же теряет интерес к привычной перепалке в обыкновенном их стиле общения и углубляется в листание страниц брошенной у кровати книги. Зато Шарль от простой фразы дёргается словно от пощёчины и застывает в пространстве, уже не в силах остановить запущенный в голове механизм: мысли раскручиваются всё сильнее и сильнее, заставляя его гадать, что, к чёрту, такое это только что было, что имел в виду Жюль и имел ли вообще, или сказанное было просто шуткой без подтекста.       — Идиот, — наконец выдыхает он, стараясь не смотреть в сторону крёстного. — Придурок. И шутки у тебя дурацкие.       — Да брось ты, — легко откликается Жюль, совершенно не замечая, какую бурю только что пережил Леклер. — Я же не всерьёз.       — Дошутишься ведь, ох и дошутишься с такими разговорами, — Шарль резво нацепляет на лицо ухмылку, надеясь, что секундная заминка и вправду обошлась без лишнего внимания. «Сам идиот, — мысленно фыркает он, — ну надо же. Нашёл к чему придраться».       — Дошучусь, но зато буду самым счастливым человеком, — Жюль уворачивается от подзатыльника и исхитряется чмокнуть Леклера в макушку, посмеиваясь и ловя красноречивый взгляд «ну ты и дебил». — Давай собирайся, пока все парки не закрылись на зимовку.

***

      Идиотизм ситуации прогрессирует с каждой минутой, и Шарль чувствует себя маленьким ребёнком, который забрался на самую верхнюю ветку высокого дерева, посмотрел вниз и теперь вопит на весь двор, чтобы кто-нибудь его оттуда снял. Он словно аккуратно пробует наступить ногой на ту же ветку, по которой забрался вверх, но тут же с ёкающим сердцем дёргается обратно, боясь, что так только разобьётся, пытается повиснуть на руках и спрыгнуть, но высота слишком большая, чтобы падение было безопасным.       И кажется, что ничего необычного в этом нет, — ведь сколько было таких деревьев, на которые Леклер загонял себя сам и с которых его приходилось стаскивать едва не со стремянкой, только вот единственная разница — в том, что всю жизнь у подножия даже самого высокого дуба стоял кто-то ещё, на кого Шарль мог рассчитывать. И зачастую это был именно Жюль.       Сейчас же рассказывать ему о том, как Леклер жить без него не может и хочет заполучить в свою жизнь всего и сразу, представляется идиотизмом куда похуже, чем просто потерять голову от ловушки, в которую Шарль сам же себя и загнал.       В парке аттракционов Леклер ненадолго отвлекается, ведь плутать по лабиринтам в собственной голове довольно сложно, когда вокруг — столько ярких цветов, карусели, горки и вертикально взлетающие корабли, на которых почти чувствуется невесомость. В аэрохоккей Шарль бесславно проигрывает, потому что Жюль и не думает поддаваться или давать фору, и потом дуется ещё десять минут за то, что так и не сумел заполучить всеми правдами и неправдами свой шанс на поход на концерт.       — Не расстраивайся, Шарли, хочешь, я выиграю тебе игрушку в тире? — Жюль хитро прищуривается и улыбается, глядя на растрёпанного, расстроенного Леклера, когда тот складывает что-то в голове и прикидывает, должен ли он сам какое-то желание за своё поражение.       — Хочу, — сумрачно откликается он, встряхивая головой в надежде, что оттуда уйдёт вся дурь. — И на горки хочу. И ещё одну партию в аэрохоккей.       Жюль смеётся, двигаясь к ближайшей палатке с мишенями.       — Тебе что так неймётся, радость моя? Сдался тебе этот аэрохоккей…       — Ты просто боишься проиграть, — мстительно заявляет Шарль, но в душе прощает Жюлю все грехи за одну только радость.       Шарль искренне считает, что если бы Бьянки не захотел стать гонщиком, то его с руками и ногами оторвал бы любой режиссёр: потому что сейчас, когда Жюль сосредоточенно заряжает пневматическую винтовку, разламывая ствол и вновь щёлкая затвором, и незаметным движением пальца снимает предохранитель, Леклеру думается, что с такими данными ему только и играть положительных героев, которые обычно быстрее всех нравятся зрителям или наоборот — невыносимо бесят своей идеальностью. А может, сошёл бы за харизматичного злодея с внутренней драмой — чем не вариант.       Тёмная прядка отросших волос падает Жюлю на лицо, и он, не задумываясь о том, как это выглядит со стороны, сдувает её с глаз, чуть прищуривается, отчего от ресниц бегут маленькие морщинки, напоминающие скорее круги по воде, поудобнее перехватывает винтовку и медленно скользит пальцем по спусковому крючку, наконец доходя до финальной точки и выстреливая, выпуская пулю в центр мишени. Глухой звук отзывается в Шарле острой болью, словно пуля попадает аккурат в его сердце.       Одна. Две. Три. Десять.       Десять выстрелов, десять перезарядов, десять особенно сильных толчков в грудной клетке, когда Шарль скользит взглядом по очертаниям рук, профиля, туловища Жюля. Ни одного промаха, — всё выверено настолько, что он кажется не человеком, а суперсолдатом, машиной, которая никогда не ошибается, и Шарлю трудно вспомнить, что никакая Жюль не машина, а такой же обычный человек, который постоянно разбрасывает вещи, иногда ругается матом, когда думает, что никто не слышит, по детской привычке расковыривает царапины до крови и любит сладкие бананово-клубничные жевательные резинки.       И это ни разу не вяжется с тем образом эстетично-холодного бойца, рыцаря, который стремительно вырисовывается в голове Шарля.       Холодным Жюль, конечно, не был. Мог быть мрачным, если что-то не ладилось, мог забывать о спокойствии, если нервы совсем сдавали, — говорил пылко, громко, но быстро остывая. Мог быть строгим и легко переключаться с дружелюбного настроя на металлические интонации, если по-хорошему не понимали.       Холодным — никогда.       Вот и сейчас — улыбаясь, как самое яркое солнышко в любой из вселенных, подходит к Шарлю, дыша от пережитого напряжения чуть чаще, вручает ему мягкого белого зайца в смешном оранжевом комбинезоне и что-то говорит, хлопая по плечу.       — Круто, — выдыхает в ответ Шарль, обхватывая зайца покрепче.       Бойцы-суперсолдаты наверняка игрушек для друзей не выигрывают. У них и друзей-то нет, если так подумать, отмечает про себя Леклер, надеясь, что хотя бы этот аргумент поможет ему притормозить фантазию и не придумывать себе того, чего в реальности нет и никогда не было.       — Послушай, я уже устал смотреть на твоё сложное лицо и пытаться понять, в чём дело, — серьёзно говорит Жюль, складывая руки на груди и всматриваясь в лицо Шарля, который напоминает загнанного оленёнка. — Может, ты всё-таки скажешь? Потому что у меня в самом деле нет никаких идей.       Шарль, моментально понимая, что где-то почти спалился, корчит гримасу и показывает язык, выражая всё, что он думает по поводу придирок к своему лицу.       — Ничего оно не сложное! — на всякий случай он показательно растягивает губы в ухмылке и поднимает брови, недоумевая, о чём говорит Жюль. — Я просто думал, вот и всё, а ты ищешь скрытые смыслы.       — Скрытые, — передразнивает Жюль, — да все твои смыслы на лице написаны, было бы что скрывать!       — Вот и догадывайся, раз такой… проницательный, — Шарль вредно смеётся, дёргая Жюля в сторону самых высоких американских горок. — Пойдём вот туда.       Жюль задирает голову и щурится от солнца, оценивая масштаб предстоящего развлечения.       — Эй, эй, подожди, ты хочешь вот туда? — переспрашивает он. — С мёртвой петлёй? На ту адскую бандуру?       — Ага, — легко подтверждает Шарль и тут же расплывается в ехидной усмешке, почувствовав слабину. — Или что? Испугался?       — Ты вправду думаешь, что меня можно испугать аттракционом?       Где-то внутри у Леклера срывается предохранитель, удерживающий его от потока шуточек и лёгких издевательств.       — Ну, судя по твоему лицу — да, думаю, — он тянется на носочках к самым глазам Жюля, чтобы те оказались на одном уровне с его глазами, — вон, смотри, даже зрачки какие широкие. Уже поджилки затряслись?       — Ты издеваешься, что ли, — Жюль возмущённо фыркает, — во-первых, мне не страшно, а во-вторых, лучше бы за себя переживал, когда начнёшь вопить на самой вершине! Забыл, как ходили на ту карусель-перевёртыш пару лет назад? Что-то не припомню, чтобы ты потом горел желанием вернуться на второй круг!       — Ой, кто бы говорил, — Шарль закатывает глаза. — У тебя самого руки дрожали тогда, я всё видел, и тошниться в ближайший туалет тоже пошёл ты, так что можешь не строить из себя бравого рыцаря, сэр Жюль Люсьен Андре Бьянки.       — Тебе лишь бы глумиться, — качает головой Жюль. — Мне тогда просто было плохо, это никак не связано с каруселью!..       — Ну да, ну да. Старость не радость, маразм — не… — закончить Шарль не успевает, потому что Жюль моментально зажимает ему рот ладонью и покрывается тусклым румянцем. Шарль знает, мелкий засранец точно знает эту крохотную брешь в несокрушимой стене характера Жюля: вогнать того в краску всего одним неприкрытым намёком на неприличную шутку пониже пояса настолько просто, что иногда Леклеру невозможно держаться, чтобы не порадовать себя видом пылающего огнём лица друга.       — Что у тебя за язык, — шипит Жюль, поднимая глаза вверх и надеясь, что не теряет свой авторитет прямо в эту секунду, — господи, просто откуда ты этого нахватался? Рот — не для того, чтобы говорить все эти пакости, ты понимаешь или нет? Хоть какие-то рамки!..       Шарль с дьявольскими искрами в глазах медленно опускает взгляд на подрагивающие пальцы Жюля, крепко прижатые к его губам, и старается не замечать, что руки у него сумасшедше пахнут чёрной смородиной и в целом он даже не очень-то и возражает против такого расклада, но надеется, что пальма первенства по провокациям сейчас снова перейдёт в его собственные руки.       — Да неужели, — тихонько шепчет он, когда ладонь наконец отнимается от собственных губ. — Есть масса других вещей, которыми можно занять рот, правда? — и, видя, как Жюль практически перестаёт дышать от такой беспардонности, разражается громким смехом. — Я имел в виду только то, что можно говорить не пакости, как ты выражаешься, а что-нибудь культурное, например, читать стихи, а ты про что подумал?       — Чтобы я ещё раз согласился с тобой куда-нибудь пойти, — Жюль в порыве чувств награждает Шарля подзатыльником и даже не испытывает угрызений совести. Заслужил.       — Кроме той высокой горки, — упирается Шарль.       Очереди на аттракцион почти нет: только лишь несколько девчонок, наперебой щебечущих о предполагаемой скорости кара, и небольшая смешанная компания позади Шарля и Жюля. Они вдвоём проворно запрыгивают в красную машинку, пользуясь случаем, что мест много, а народу мало, и больше к ним никого не подсадят.       — Потеснее, потеснее садимся, — бормочет дежурный по аттракциону, чем-то напоминающий Шарлю пожилого, чуть ворчливого сказочника из детских книг. — Пристегну вас сейчас… руки и ноги из кабинки не высовывать, идёт?       — Не будем, — обещает Жюль, на всякий случай находя руку Шарля и легонько её сжимая, словно переживает, что крестник начнёт безобразничать, пока не начался заезд.       Шарлю, впрочем, вовсе не до проказ: он чуть прикрывает глаза и незаметно придвигается ещё ближе, в конце концов, это не его прихоть, так сказал дежурный — потеснее. Ему нравится ощущать тепло чужого плеча рядом, нравится, как внутри карамелью разливается что-то сладкое и горячее, нравится, как его собственная ладонь умещается в ладони Жюля, — и он едва не мурлычет от того, как же ему хорошо. Он чуть поворачивает голову, чтобы посмотреть на Бьянки и проверить, так ли он красив в действительности, как Шарль рисовал себе в голове, пока того не было рядом.       Глаза Шарля оказываются на уровне его шеи — ещё не обогнал по росту, — и он уже собирается проскользить взглядом чуть выше, перепрыгивая на подбородок и линию губ, о которых он думает, наверное, слишком много, но внезапно зацепляется глазами за чёрную ниточку.       Проклятая чёрная ниточка, которая тонким штрихом перечёркивает несколько выцветающих следов, выделяющихся бледно-бордовым на светлой коже. На губах, на которые Шарль почти стыдливо переводит взгляд, едва заметны тонкие трещинки, выделяющиеся красными штрихами, словно Жюль снова по привычке их прикусывал — или… Ох, боже милосердный. Щёки тут же заливает пунцовая краска, словно Шарль увидел что-то такое, чего видеть был не должен, сердце неприятно вздрагивает, а во рту делается вязко, и объяснить внезапную реакцию Леклер затрудняется.       — Кто-то прямо звезда в центре внимания, да? — с чуть большим сарказмом, чем требуется вложить в невинную фразу, интересуется Шарль, прикусывая губу и ожидая, что ответит Жюль. Тот — неожиданно для Леклера — не торопится искать себе оправдания, только качает головой в сторону и без единого намёка на смущение улыбается.       — И вовсе не звезда. Всего лишь встретились с Камиллой пару дней назад. Боже, Шарль, не смотри на меня так, словно уличил меня в чём-то, никакого криминала, — он негромко смеётся. — Всё равно я тебя больше всех люблю, ты же знаешь.       — К чёрту иди, — не находя в себе нужных запасов острот, откликается Шарль. — И поосторожнее, я ведь могу и поверить.       — Верь, в чём проблема-то, — слегка рассеянно спрашивает Жюль и чуть крепче сжимает пальцы Леклера, когда кар наконец трогается с места.       Подташнивать Шарля начинает уже на первом повороте на большой скорости: правда, природу мерзкого ощущения внутри ему понять не так-то просто. Горок он никогда не боялся, да и вестибулярный аппарат не страдал от аттракционов, но сейчас в желудке что-то скручивается с пугающей силой, заставляя дышать чуть чаще и надеяться, что его не вырвет прямо здесь. Самая логичная причина мучительного состояния кроется во внезапном осознании, что Жюль в самом деле достаточно взрослый и достаточно привлекательный парень, у которого есть заботы поважнее Шарля и которому вполне есть чем заняться, когда они не находятся вместе, но если раньше Леклера не слишком-то беспокоило наличие у него девушки и вообще какой бы то ни было личной жизни (а порой даже наоборот — Шарлю всегда было приятно, что его друг такой замечательный и на него направлены взгляды), то сейчас от одной только мысли о том, что Жюль и вправду может целовать кого-то не так, как это было с ним самим, по приколу, а по-настоящему, со всеми чувствами и нежностью, делается попросту дурно.       Это не ревность, это не ревность, это совершенно точно не ревность, — повторяет про себя Шарль как мантру, когда кар подъезжает к точке разгона для захода на мёртвую петлю. Он самозабвенно орёт, срывая голос и перекрывая грохот колёс, и слышит, как сбоку тоже раздаются вопли вперемешку с громким смехом. На мгновение легчает, кажется, что с криками — как и полагается на американских горках — уходит и напряжение, только обжигающее пламенем чувство исчезать не планирует, а лишь на время затихает.       Нет, ну в самом деле, он же не думал, что Жюль постоянно занят только им и гонками?       Выходит, думал. Или всё остальное просто не было таким важным, как сейчас.       — Надеюсь, ты доволен, — чуть охрипшим от визгов голосом говорит Жюль, улыбаясь и выгружаясь с аттракциона. Его походка даже не напоминает походку моряка после двухмесячного плавания, зато у Шарля дрожат колени и в районе солнечного сплетения разрастается что-то липкое.       — Тебе понравилось? — уточняет Леклер, цепляясь за локоть Жюля.       Он неопределённо кивает, подбирая правильное слово.       — Это было… крышесносно, — смеётся Бьянки.       Ну да. Крышесносно — самое подходящее слово. Где теперь ловить свою крышу — Шарль даже не хочет знать.       Он упускает момент, когда солнце начинает клониться к закату, а по плечам ползёт лёгкий холодок, оставаясь ласковыми щекочущими прикосновениями и покалыванием в локтях. После аттракционов весь день для Шарля сливается в одно разноцветное пятно, превращается в подобие калейдоскопа, только вместо картинок — вся палитра эмоций, о половине из которых Леклер раньше даже не подозревал. Как и не подозревал, что внезапно — вот парадокс — нельзя будет задавать вопросы тому, кто всегда с лёгкостью отвечал на всё.       «Послушай, Жюль, мне кажется, я в тебя влюбился» — так, что ли? Бред, да такой, что Бьянки не просто не поверит, но ещё и заставит объясняться, а этого Шарлю совсем не хочется. Точнее, хочется, но точно не так, — хочется, чтобы было не пыткой, чтобы в самом деле поняли, чтобы взаимно, не из сочувствия, не из жалости.       А этого, конечно, не будет.       — Ладно, я обратно, — со скребущимся горлом произносит Шарль, бросая взгляд на часы и соображая, с какой скоростью нужно ехать автобусу и с какой придётся бежать от вокзала, чтобы успеть домой к комендантскому часу.       — Куда ты обратно, — Жюль чуть приподнимает бровь, — оставайся, поедешь завтра с утра. Только по ночам тебя не хватало отпускать.       — Только не надо включать вот этот свой занудный режим, — Леклер раздражённо закатывает глаза и фыркает. — Можно подумать, это не с тобой мы ломились ночью через какие-то недостройки в заброшенном квартале, где на несколько миль никакой помощи, если вдруг что, а теперь ты меня на автобусе отпускать боишься?       Из груди Жюля вырывается удручённый вздох.       — Дурак, — печально констатирует он. — Я всего лишь не хочу, чтобы тебе дома попало. Ты ведь снова вернёшься поздно.       — Ну и пусть.       Шарль хочет добавить что-то вроде «зато я весь день был с тобой, и это стоит всего», но слова застревают в горле, и дальше невербального признания дело не идёт. Они вдвоём медленно бредут по полупустой вокзальной площади, ища взглядами нужный номер автобуса, проходят деревянную скамейку, на которой брошен чей-то цветной рюкзак — беспечного владельца как ветром сдуло, — минуют курилку, вдыхая густой табачный запах.       — Ну я пошёл.       — Ну иди.       Жюль смеётся одними глазами, поглядывая на крестника сверху вниз и поправляя ему чёлку. От прикосновений тонких пальцев делается щекотно, и Шарль негромко фыркает. Проскакивающая в голове идея кажется единственно верной, так что Леклер делает шаг вперёд и обнимает Жюля, лбом утыкаясь в основание его шеи горячей и зацелованной и обхватывая за талию. Он немного забывается и ведёт подушечками пальцев по лопаткам, позвоночнику, обрывая касание лишь тогда, когда чувствует, как Жюль легонько вздрагивает.       — Щекотно же, — оправдывается Бьянки, напоминая в эту секунду совсем юного мальчишку, но тут же сжимает Шарля в ответных объятиях, ероша ему волосы и придерживая за плечи. — Ну ты чего, Шарли. Неужели уже заскучал? — поддразнивает он.       — Вот ещё, — скорее по привычке спорит Леклер, но из объятий не выворачивается, а лишь тихонько млеет, надеясь продлить касания до тех пор, пока они не станут слишком долгими. — Ты же приедешь в выходные?       — Ну разумеется, приеду. Как я могу пропустить день рождения дяди Эрве?       Шарль ухмыляется одним уголком губ и с неохотой делает шаг назад, поднимает с земли запылившийся рюкзак, побывавший не в одном приключении, молча хлопает по подставленной ладони Жюля. Старая добрая традиция. Даже не задумываются о ней.       — Тогда до субботы.       — До субботы, — машинально откликается Жюль. — Напиши, как доберёшься.       — Может, — Леклер не удерживается от колкости, — тебе ещё и фотографию из кровати прислать, что я спать лёг? А ничего больше не хочешь?       Бьянки только закатывает глаза и смеётся, а когда Шарль усаживается у самого окна, шутливо посылает воздушный поцелуй — лови, радость, всё для тебя.       Шарлю, даже понимающему, что всё это лишь паясничество, трудно стереть с лица идиотски-счастливую влюблённую улыбку.

***

      Шарль не ошибается ни на секунду, полагая, что его мания вышла на новый уровень, но от всей души надеется, что ещё не поздно что-либо исправить. Он барахтается в отголосках своих ощущений и новых чувствах словно щенок в реке, загоняя себя всё дальше и дальше, всё стремительнее подплывая к точке невозврата. Рот растягивается в нездоровой улыбке примерно две трети от времени бодрствования, и Леклеру хочется сделать хоть что-нибудь, только бы снова это контролировать. Сердце сладко замирает, стоит ему только представить образ Жюля, а в голове не остаётся ни одного места, где прямо или косвенно не был бы задействован главный виновник страданий Шарля: он везде, в мечтах, в мыслях перед сном, даже такие знакомые песни вдруг приобретают новые смыслы и кажутся о Жюле — потому что Шарль находит подтексты повсюду.       Подготовка к празднику, хоть и не масштабному, но со всеми сопутствующими сходи в магазин, пропылесось все комнаты, не забудь погладить свою рубашку, здорово отвлекает от навязчивых мыслей, но к концу недели Леклер попросту начинает сходить с ума. Ему так сильно хочется поскорее увидеть Жюля снова, хочется снова ощутить его физическую, а не мнимую близость, но вместе с тем так страшно смотреть ему в глаза.       Шарль не дурак, даже близко нет — и прекрасно понимает, что доброй половины из тех чувств, что он испытывает к Жюлю, не должна возникать в принципе, это неправильно, это плохо, это нечестно, это… в конце концов, это подло по отношению к их дружбе, которая выстраивалась и укреплялась годами, проверялась огнём, водой и медными трубами, но всё выстояла.       А теперь Леклер изнывает от сжигающей его влюблённости, от сбивающихся мыслей, от трепещущего внутри пламени и совсем немного — от страха, что он понятия не имеет, как ему теперь быть дальше.       Воображение послушно вырисовывает силуэт Жюля, подсвечивает мельчайшие детали вроде крохотного шрама на локте или едва заметных веснушек на переносице, проходится штрихами по эскизу — тонкие лодыжки, широкие плечи, ниточка на шее, по которой хочется аккуратно провести пальцем, едва-едва задевая нежную кожу, подкидывает излюбленные привычки — как Жюль поднимает взгляд, формулируя ответ на вопрос, или чуть вытягивает губы трубочкой в минуты задумчивости. Эту привычку Леклер клянёт последними словами и считает, что тот просто не имеет права так делать, потому что всё, что в такие моменты хочется Шарлю, — это резко, рывком потянуть его на себя и впечататься в эти чёртовы губы с таким же отчаянием, с которым Леклер каждый день доводит себя до состояния полнейшей одурманенности.       А что, если словно бы в шутку прижать Жюля лопатками к стене и смотреть, как у него в полумраке медленно расширяются зрачки?       А что, если обвить пальцы вокруг его запястья, проскальзывая по выступающей косточке, и посчитать пульс?       Что, если придвинуться к его губам настолько близко, что Жюль и сам не сможет сдерживаться, просто сделает то, что в такой ситуации кажется самым логичным?       Шарлю, которого бросает в жар от одних только мыслей, хочется всего и сразу, но так мало у него смелости, чтобы оборвать полёт фантазии и посмотреть в глаза существующей действительности. Ему хочется блуждать взглядом по лицу Жюля, находить новые, раньше не замеченные чёрточки, хотя каждую Шарль наизусть знает, хочется запускать пальцы в его отросшие волосы, легонько тянуть за вьющиеся локоны, хочется обводить венки на запястье с просвечивающей кожей и бьющимся у самой поверхности пульсом. Хочется, в конце концов, просто быть настолько рядом, насколько это вообще возможно.       И плевать ему, что правильно, а что нет.       — Шарль, иди переоденься, скажи Артуру и Лоренцо, чтобы переодевались тоже! — кричит с кухни мама, и Шарль машинально поглядывает на часы: половина пятого, совсем скоро ожидаются гости в лице всего семейства Бьянки и ещё пары друзей семьи, которые наверняка придут поздравить папу-именинника.       В груди всё активнее бьётся та самая ящерка, хвостом задевая изнутри грудную клетку, скребётся коготками, тыкается мордочкой, и Шарль такой вдохновлённый-влюблённый, такой искренний, что дыхание перехватывает от одной только мысли о предстоящей встрече.       Конечно, Леклеру хочется думать, что встреча решит часть его сомнений. Конечно, он почти уверен в самом себе: наверняка просто посмотрит на Жюля, и ему тут же станет легче.       Ни о каких других возможных исходах он даже не допускает мысли — в конце концов, едва ли за всю его жизнь набралось бы хоть несколько моментов, когда Шарлю было бы рядом с Жюлем некомфортно, — нет, Бьянки всегда приносил с собой тепло и спокойствие, словно и сам был портативным солнышком. С чего бы в этот раз что-то должно быть иначе?       Ни звуков фанфар, ни грома и молний, ни даже мигания света — весь свет выключается только в голове Шарля, когда гости переступают порог дома, знаменуя начало праздничного вечера и весёлой суеты, — потому что Жюль кра-си-вый, потому что Шарль почти впервые видит его таким.       — Привет, — шёпотом произносит Бьянки, помахивая Шарлю рукой от самой двери и улыбаясь, пока родители шумно приветствуют хозяев дома.       Во рту у Шарля пересыхает, из лёгких выбивает весь воздух, и он делает вдохи один за другим только для того, чтобы просто на чём-то сосредоточиться, — и в этот момент Леклеру пора понять, что все его планы и надежды рушатся с катастрофической скоростью. Тонкие изящные запястья Жюля приоткрыты белой тканью рукавов, закатанных до локтя, край рубашки чуть небрежно — Бьянки никогда не любил официальный стиль — заправлен в узкие чёрные брюки, и Шарлю ведёт голову от того, насколько Жюлю удаётся быть расслабленно-собранным, напоминать ранний летний вечер, томительные сумерки, первые звёзды.       Они успевают перекинуться парой слов перед тем, как все пойдут за стол, но Шарль не помнит ни слова из того, что говорил ему Жюль, не помнит, что отвечал сам — сознание мучительно утопает в волнах тягучего, вязкого осознания, что точка невозврата осталась далеко позади. Леклер чувствует себя так, словно его со всего размаху вышвырнуло в стену, накрыло ледяной волной, словно в его маленькой, тщательно выстроенной вселенной обвалились все несущие конструкции, придавив своим весом и не оставив шанса на спасение, и весь вечер он словно в тумане собственных мыслей, уйти от которых уже не получается.       За столом то и дело раздаются взрывы смеха и аплодисменты, Шарль и сам вполне искренне произносит пару тостов в честь дня рождения отца, хотя они всей семьёй поздравили его ещё с утра, но сам он поглощён разглядыванием Жюля на другой стороне стола — аккуратно, незаметно, из-под ресниц, чтобы никто ни о чём не догадался. Бьянки неторопливо разрезает еду на тарелке, но с таким же успехом — так же расслабленно и не задумываясь — мог бы резать Шарлю сердце, и тот даже не уверен, что хоть сколько-нибудь бы сопротивлялся. Что хочешь со мной делай.       На Леклера разом наваливается осознание, что Жюль, на самом-то деле, как бы ни был близок, всё равно очень далеко: у него своя жизнь, свои мысли, своя любовь, свои мечты, которые наверняка с Шарлем никак не связаны, и он ни чуточки ему не принадлежит — глупо надеяться, глупо возводить воздушные замки, глупо дразнить самого себя, потому что совсем не Шарль будет тем, ради кого Жюль готов спуститься в самую пропасть. Не Шарлю обнимать его крепко и долго. Не Шарлю оставлять на его губах нежные касания, а на шее — собственнические метки. Не Шарлю утыкаться ему в плечо, вдыхая аромат и шепча ласковые слова.       Он весь — не для Шарля.       — Я пойду в комнату, — шепчет Шарль сидящему рядом Лоренцо, который с лёгким удивлением переводит на брата взгляд, но кивает, ободряюще улыбаясь.       — Ты устал? — с заботой спрашивает он, и Шарль не находит ничего лучше, кроме как утвердительно кивнуть, дабы избежать дальнейших вопросов.       В комнате тихо, пусто и спокойно: весь шум остаётся внизу в гостиной, где царит веселье и звучит смех. Шарлю сейчас смеяться не хочется. На дальней полке книжного шкафа за учебником по геометрии за прошлый год до сих пор спрятана пачка отвратительно дешёвых сигарет: впопыхах засовывали в импровизированный тайник, когда они вместе с Пьером и Антуаном впервые пытались попробовать курево, а родителям Шарля приспичило так внезапно вернуться. Не спалились каким-то чудом, даже Бьянки о прецеденте не узнал, что кажется чудом ещё большим.       Шарль, долго раздумывая о целесообразности своих действий, медленно тянется за пачкой. Подумаешь, все и так слишком заняты семейными посиделками, чтобы обращать внимание на исчезнувшего куда-то Шарля. Всё равно о нём никто и не вспомнит, пока что-нибудь не понадобится. Леклер суёт пачку в карман и незаметно выскальзывает в заднюю дверь — подальше от глаз, поближе к своему укромному уголку двора.       Табачный дым обжигает лёгкие, горчит во рту — с прошлого раза ничего не меняется, не прибавляется никакой эстетики, Шарлю по-прежнему трудно проникнуться любовью к куреву. Впрочем, свой эффект неумело зажатая в пальцах сигарета всё же даёт: его мысли действительно делают крен и на время оставляют Жюля в покое.       Он переключается на размышления о погоде, о том, что от лета остаётся ещё целая половина, что на неделе он хочет увидеться с Пьером и хотя бы ненадолго вышвырнуть из себя нездоровые ощущения, что не так уж сильно ему Жюль и нужен, чтобы рассматривать его как симпатию.       Меньше всего Шарлю хочется думать о том, что и он сам, пожалуй, вот такой Жюлю не нужен. Он маленький. Он чересчур шумный. Он совершенно не умеет вовремя останавливаться — и нынешняя ситуация яркий тому пример.       От плывущего в голове откровения перед самим собой горло начинает щипать совсем не дымом, и Шарль сердито сглатывает, чтобы не дать себе зареветь.       Вот ещё.       — Бог ты мой, вот это новости.       Шарль резко вздрагивает и дёргает рукой, неосознанно стараясь убрать с виду сигарету, но сдаёт себя с потрохами и только потом понимает, что ничего такого уж страшного не произошло: просто слишком погрузился в свои мысли, не услышав, как из дома выходит Жюль.       — Потрясающе. Пубертат прогрессирует? — Жюль вздыхает тяжело и почти даже не удивлённо. — Браво, Шарли. Ты не думал о том, что с прокуренными лёгкими в гонках надолго не задержишься?       — Отвали, — бубнит Шарль, надеясь, что краснеет от стыда и неожиданности не слишком сильно. — Это вообще… один раз только… И да. Не твоё дело.       Жюль с приподнятой бровью следит за тем, как наполовину выкуренная сигарета подрагивает в пальцах Леклера, а тот, в свою очередь, чувствует себя попавшимся в ловушку кроликом и понятия не имеет, какой шаг сделать следующим.       Он исподлобья смотрит на крёстного и тихо вздыхает. Жюль расслабленный, чуть замученный к концу недели, в глазах — лёгкая поволока не то от усталости, не то от пригубленного бокала шампанского, на пару пуговиц ослаблен воротник рубашки, уголок губ чуть приподнят в ироничной улыбке, — слишком. слишком. слишком.       — И ради всего святого, Шарль, кто вообще учил тебя так держать сигарету? — Бьянки, не в силах больше терпеть подобного дилетантства, лёгким движением выхватывает вещдок из его пальцев.       — Тебе-то откуда…       Желание Шарля хотя бы привычно отпарировать терпит крах, слова осыпаются тлеющими лепестками где-то в районе трахеи, когда Жюль самозабвенно затягивается, с томным наслаждением прикрывая глаза, и выдыхает в воздух тонкую струйку дыма, совершенно не выглядя при этом новичком.       — Ты куришь, — произносит Шарль, чуть не плача от того, насколько красиво получается у Жюля даже это — как разлетаются крылья точёного носа, как едва трепещут у него ресницы, как запах курева — омерзительно горького — мешается с его парфюмом, в своём сочетании снося остатки разума Леклера. Брови Жюля медленно ползут вверх, отчего Шарль чувствует себя последним идиотом.       — Долго же тебе удавалось это не замечать. Ты правда не знал или делал вид? — Бьянки весело хмыкает, тушит сигарету и поворачивается к крестнику. — Давай так: я никому не рассказываю, что ты решил податься в курильщики, а ты взамен говоришь, что такого у тебя случилось. Идёт?       Шарль хмурит брови, но так и не может заставить себя взглянуть Жюлю в глаза.       — Нет, — вздыхает он. — Ничего у меня не случилось.       — Шарли, я не дурак. — Вся расслабленность в одночасье слетает с лица Жюля, взгляд у него прицельный, как у снайпера. Он придерживает Шарля за плечо, не позволяя тому вывернуться и сбежать. — Если что-то не так, ты можешь рассказать мне. Как всегда. Не припомню, когда бы это могло поменяться.       За поразительную способность Жюля ловить зрительный контакт и не позволять разорвать его ровно до того момента, пока этого не захочет он сам, Леклеру сейчас хочется его ударить, а уж ладонь, которая горячей тяжестью обжигает сквозь футболку, и подавно скинуть со своего плеча, выкрикнув что-то обидное.       В какой-то момент — вероятно, в самый последний перед тем, как Шарль в самом деле собирается это сделать, — тело словно стопорится само собой: какого чёрта, Шарль, успокойся, включается в подсознании голос разума, и он только закусывает до боли губу и только ради приличия чуть дёргает плечом.       — Всё в порядке, Жюль, — он старается сбросить с себя налёт волнения и выкинуть из головы нерадостные мысли, переключаясь на что-то другое, и говорит как можно убедительнее. — Просто настроение не очень, чего ты докопался…       Бьянки молчит несколько секунд, прежде чем продолжает говорить снова.       — Как скажешь, но не думай, что я тебе поверил. — Он наконец убирает руку, и Шарль ликует, что отделался так легко, но не тут-то было. — Пойдём прогуляемся, твоя мама искала тебя и просила дойти до пекарни.       Шарль готов с ним хоть в преисподнюю, но сейчас до дрожи в поджилках боится, что Жюль что-то заметит, что Шарль и сам сдаст себя окончательно против собственной воли, и внутри бьются два моря, захлёстывая сознание волнами и обрушивая бушующие потоки — то ли сбежать от Жюля и подождать, пока всё само не уляжется, то ли подчиниться своим желаниям и быть рядом, чувствовать его рядом.       Компромисс между двумя крайностями одной и той же, в общем-то, сущности находится довольно быстро: Леклер молча толкает Жюля в плечо, мол, пойдём, чего стоишь, и нацепляет на лицо дежурную улыбку, надеясь, что на неё купится человек, которого никогда в жизни ему не удавалось (и не возникало нужды) обмануть.       — Давай пройдёмся через набережную, — предлагает Шарль, чувствуя острую необходимость ощутить на своём лице освежающий морской воздух и хоть сколько-нибудь прийти в себя. Жюль согласно кивает и прячет руки глубоко в карманы, двигаясь со двора следом за Шарлем.       На набережной малолюдно, изредка встречаются небольшие компании или гуляющие в одиночестве, с моря доносится гул моторов небольших яхт и гудение монументально больших судов, где-то далеко играет скрипач, и Шарль, всю жизнь проживший в одном городе, вдруг ловит в воздухе совершенно особую эстетику — в том, как в течение пары минут можно добежать до самого моря, в то время как многим другим такая роскошь недоступна, в том, как можно встречать и провожать солнце, скрывающееся за гладью синей воды, в том, как они с Жюлем бредут по набережной — неспешно, оставляя лёгкие шаги на плитке, вслушиваясь в музыку окружающего мира.       — Я не думал, что здесь может быть так красиво, — шепчет Шарль, потираясь щекой о плечо Жюля, который останавливается у парапета и улыбается своим мыслям, чуть расфокусированным взглядом обводя горизонт.       — Такое бывает, — Жюль тоже приглушает голос, ловя настроение младшего и словно бы настраиваясь на одну с ним волну. — Всю жизнь можно прожить в одном месте и считать его совсем обычным, но на самом деле ты просто не всегда замечаешь, насколько оно может быть волшебным. Нужно просто иногда об этом вспоминать. А мне… знаешь, всегда нравилось, когда приезжали к вам, смотреть, как садится солнце.       От неожиданного смысла, который Шарль ловит во вполне обыкновенной фразе Жюля, вздрагивает сердце, и Леклер перестраивается на совсем другие мысли, явно не о море и не о набережной, — боже, да как он вообще умудряется настолько точно подбирать слова, Жюль ведь и сам не догадывается, какие струны только что задел в душе Шарля.       Всю жизнь прожить рядом, просто не замечать чего-то — подтекст накрывает Шарля с головой, и он думает, что это так сильно о них — но ведь он заметил, он заметил, какой на самом деле рядом с ним Жюль, какой он и вправду волшебный, и ему хочется закричать в голос, только бы тот услышал, понял, принял.       Вместо этого Шарль молчит, не отводит взгляд от Жюля, который, отвлекаясь от реальности, устремляется взглядом к горизонту, чуть-чуть улыбаясь и видя впереди только небо. А Шарлю так трудно оторваться от того, кто в данную минуту является и его небом, и его реальностью, и его почти что жизнью.       Где-то внизу плещется море, разбивающимися волнами чуть долетая до щиколоток, в глазах Жюля отражается закатное солнце, превращая радужку в янтарь. Шарль забывает, что дышать можно полной грудью, не так, как он, — маленькими вдохами, словно боится спугнуть момент, словно от малейшего лишнего движения сейчас разобьётся всё.       Шарль забывает, что в мире по-прежнему продолжает существовать что-то ещё, кроме него и Жюля, кроме того светлого чувства, которое пульсацией разрастается в груди и заставляет его хотеть не то запеть в полный голос, не то расплакаться, и Леклер почти физически ощущает, как оно разливается внутри него, доходит до самых кончиков пальцев, окутывает сердце, тепло касается каждой клеточки в его теле, осыпается волшебной сверкающей пыльцой от грудной клетки вниз — самое светлое, самое чистое, что в нём когда-то было.       Он смотрит на него слишком. долго.       Настолько долго, что Шарль действительно чувствует скапливающуюся в уголках глаз влагу — правда, не от настоящих слёз, а от того, что долго не моргал, — но каждая секунда отнимает у Леклера всё больше рассудка.       Ему так сильно хочется Жюля любить, словно ему кто-то запрещает, хочется ощущать всем естеством, что его чувство кому-то нужно, что не в пустоту уходят его порывы, и Шарль просто не знает, как сказать об этом.       Стоит ли говорить об этом.       Стоит ли вообще говорить.       Больше всего хочется — мягко развернуть Жюля к себе, положить руки на плечи, заставляя немного наклониться, пальцами запутаться в тёмных коротких кудрях, медленно скользить взглядом по изящным чертам лица, постепенно опускаясь на губы.       Хочется поцеловать.       Шарлю почти не страшно от своей мысли, — попробует так, как умеет, пусть Жюль научит, как можно ещё, ему нет дела, как правильно и неправильно, нет дела, что у Жюля есть Камилла, которую он любит, нет дела, что это слишком безрассудно — вот так поддаваться, не подумав, своему порыву, когда вокруг люди, и его не поймут, и сам Жюль, возможно, не поймёт тоже, но какая, к чёрту, разница, если всё, что Шарль чувствует, — он чувствует так сильно?       Шарль отсчитывает про себя секунды — пять, четыре, три, два, один, — чтобы не натворить глупостей. Когда в голове гаснут огни, он едва заметным движением придвигается чуть ближе, чтобы сделать то, что ему очень хочется сделать, — не так уж сложно, всего лишь приподняться на носочки и сократить расстояние до нуля, и ему бы это удалось.       Конечно, ему бы удалось.       Но Жюль, сам того не зная, разбивает момент вдребезги, оставляя хрупкий стеклянный шарик, в который метафорически запрятаны светлые порывы Шарля, рассыпаться режущими осколками, — он внезапно отрывается взглядом от горизонта и будничным тоном говорит:       — Пойдём, нас наверняка заждались. А ведь мы вообще-то шли по делу.       Шарль не успевает ничего, — ни совладать со своими мыслями, ни воплотить их в реальность, и от осознания, что он только что упустил свой шанс и единственный подходящий момент, хочется моментально захлопнуться в себе и ото всех закрыться. Не пускать в свою душу больше никого.       Наверное, его лицо слишком явно выдаёт то, что роится в голове, потому что Жюль обеспокоенно хмурится, оглядывая сведённые в полуотчаянии брови и чуть подрагивающие губы крестника.       — Не пугай меня так, Шарли, — он качает головой и придерживает Леклера за локти. — Что с тобой происходит? Ты буквально пару дней назад веселился и ходил на ушах, что такого случилось сейчас?       — Возможно, открою тебе секрет, но мне необязательно постоянно быть источником шума, — в горле скребёт, и отвечает Шарль почти шёпотом, упираясь взглядом в пол. — Или все так привыкли, что от меня один только беспорядок?       Бьянки не всезнающий, как бы Леклер ни хотел в это верить, — но в такие моменты ему даже не нужны никакие объяснения, не нужны вопросы, чтобы понять хоть что-то: Жюль только аккуратно, почти с нежностью обнимает Шарля за плечи, позволяя тому уткнуться в собственное плечо.       — Эй, всё в порядке, слышишь? С тобой всё в порядке. Я ведь не запрещаю тебе испытывать негативные эмоции, ты пойми, — тихо объясняет он, ладонями ощущая, как вздымается спина крестника. — Но ещё раз, Шарль, если хочешь, мы всегда можем поговорить. Всегда.       «Если бы ты только знал, ты бы не предлагал», хочется сказать Шарлю, но он молчит, сглатывает непрошенные слёзы, делает несколько вдохов, чтобы ни одна ресничка не намокла.       Один бог знает, каких сил Леклеру стоит продержаться до конца дня и даже приветливо улыбаться всем гостям, когда они возвращаются домой, поддерживать разговоры и по-прежнему делать вид, что замечательно себя чувствует, — на самом же деле все его внутренности скручивает так, что хочется сбежать в туалет и хорошенько протошниться, голову разрезают тысячи острых лезвий, а вместо сердца — по ощущениям — остаётся только несуразное месиво, не имеющее никаких очертаний и только по привычке продолжающее подавать признаки активности.       — Что у тебя в башке, Леклер, — со злостью шипит Шарль, всё-таки скрываясь в ванной, тяжело дышит, опираясь на ванную, и старается унять нервную дрожь во всём теле. От захлёстывающих его чувств, с которыми он никогда, никогда не умел справляться в одиночку, хочется разреветься прямо здесь, не переживая о том, что на судорожные всхлипы, приглушаемые разве что прижатой ко рту ладонью, наверняка кто-нибудь прибежит, и вероятнее всего, это будет Жюль или Лоренцо, и ему всё равно придётся объясняться.       За считанные часы Шарль сходит с ума настолько, насколько ему не удалось за предыдущие почти две недели, и ему кажется почти невыносимым продолжать так дальше, — эмоции достигают своего пика, он путается и пугается самого себя, он даже не понимает, в какой момент всё свернуло не туда, ведь Шарль всегда был уверен, что в Жюля он влюбиться не может, но теперь то ли его собственная игра зашла слишком далеко, то ли всё истина — ему решить невозможно.       Жюль больше не пытается выяснять, что происходит с Шарлем, за что последний благодарен до глубины души, — только болтает с Лоренцо и изредка отвечает на вопросы родителей, поддерживая разговор. Не замечает Шарль только того, что Жюль по-прежнему бросает в его сторону взволнованные взгляды, не успокаивается от дежурного «всё в порядке» и всё равно пытается угадать, что случилось с всегда таким воздушным Шарлем.       К полуночи, когда часть гостей разъезжается, и остаётся только бессменный тандем семейств Бьянки и Леклеров, Шарль поднимается в свою комнату и обессиленно падает на кровать, отдалённо понимая, что ему нужно хотя бы переодеться и постелить диван Жюлю, который по обыкновению разместится в его же комнате, но сил хватает только на то, чтобы медузой растечься по горизонтальной поверхности и смотреть, как мигает лампочка в запылившейся люстре.       — Ты как? — дверь неслышно отворяется, запуская внутрь комнаты Жюля. — Тебя не трогать, выключить свет?       Шарль невнятно мычит, приоткрывая один глаз.       — Нормально, — врёт он и предпринимает попытку подняться с кровати. — Я сейчас достану тебе простыню и одеяло.       — Не беспокойся, будто я сам не знаю, где взять, — откликается Жюль. — Можно подумать, у тебя тут так много поменялось с момента прошлого приезда.       — Может, и поменялось, — вяло огрызается Шарль и смутно радуется, что он всё ещё может вести себя как обычно и дерзить в ответ на банальные фразы. — Ты тоже спать, что ли?       Жюль ведёт плечом, останавливаясь у шкафа и роняя на себя одеяло с верхней полки.       — А что ещё делать. Ночь…       — А что ты обычно по ночам делаешь?       — Возможно, тебе трудно будет в это поверить, но обычно — сплю, — он лукаво щурится. — День был насыщенный, не думаю, что у кого-то ещё остались силы хоть на что-нибудь.       — Зато у родителей полно энергии, — тихо смеётся Шарль, потирая глаза. — Тебе не кажется, что они могут просидеть так хоть всю ночь?       — Завидую их энтузиазму и надеюсь в их годы быть таким же бодрым, — Жюль подхватывает смешинку и мысленно отмечает, что, кажется, не так уж Шарль и плох сегодня. — Давай, Шарли, иди переодевайся. Ты же не собираешься спать вот так, в рубашке?       — А ты? — фраза слетает с губ Леклера чуть раньше, чем он успевает подумать, что вообще в неё вкладывается — особенно в той ситуации, в которую он себя таки сумел загнать. Идиот. А ведь раньше он бы даже не подумал, да ещё и, возможно, приплёл бы шутку пооткровеннее, чтобы издевательски глядеть на крёстного.       — Туше, — соглашается Жюль. Шарль, чуть рдея румянцем от непрошенного смущения, наконец тащит себя к комоду, чтобы достать из него футболку, которая всегда припасена у него для таких случаев, когда Бьянки не во что переодеться, и кинуть в него комок ткани. Выключатель щёлкает раньше, чем Жюль успевает закончить переодеваться, и Шарль специально не хочет себя провоцировать слишком откровенным зрелищем искусно вылепленного торса и чуть выглядывающей из-под ремня тазобедренной косточки, поэтому валится обратно в кровать в темноте под звуки негромких возмущений, что он вообще-то ещё не закончил.       — Сам себя не найдёшь, что ли, — обыденным тоном констатирует Шарль. — До дивана дойдёшь, не потеряешься.       В комнате негромко тикают часы, звук которых так нравится Леклеру и от которых подолгу не может заснуть Жюль, чувствительный к монотонным звукам, снизу доносятся негромкие голоса и звон тарелок, и едва-едва отступивший приступ накатывается на Шарля с новой силой. В голову снова закрадываются чернильные пятна порочных мыслей, снова пропускает удары сердце, снова дрожат пальцы от воспоминаний, что в тот раз всё было почти так же.       Поздняя ночь, день, проведённый вместе, тихие разговоры в темноте, стучащее сердце, сомнения — всё было и тогда тоже, но если в прошлый раз Шарль точно знал, что может поговорить с Жюлем абсолютно на любую тему, то сейчас он до боли прикусывает язык, чтобы не выдать себя, не дать себе воли, не попытаться заговорить и выболтать все секреты, которые лучше сжечь в адском пламени и никогда больше о них не вспоминать. Ему лучше успокоиться, забыть, забить, списать всё на запоздалое весеннее обострение, но только ни в коем случае не говорить, не портить их дружбу своими некстати нагрянувшими эмоциями.       Но если он и в самом деле искренен до последнего слова, до покалывания в кончиках пальцев — что тогда? Что делать, если Шарль хоть где-то в своей жизни не ошибается, и вдруг у него действительно есть призрачный шанс?       Что, в конце концов, он на самом деле чувствует и чего хочет?       Леклер, измученный своими фантазиями и доводящим до сумасшествия смятением, закрывает глаза, пытается считать баранов, но сбивается на восемнадцатом, хочет поскорее уснуть, только бы просто выключиться.       На самой грани между сном и явью Шарль теряет ощущение реальности и, кажется, вправду падает в пропасть забытья. Он по-прежнему отдалённо улавливает посторонний шум за дверью комнаты и не до конца отключает мозг, но часть сознания неизменно уплывает в сонное царство.       Долго стоять на этой грани, впрочем, опасно.       Когда Шарль был маленький, от ночных кошмаров всегда помогало присутствие Жюля. Посидишь со мной, пока я не усну? Сейчас задать такой вопрос ему страшно, но чудится — игры взбудораженного сознания, — словно Жюль сам поднимается со своего дивана, неслышно перемещается поближе к Шарлю и укладывается рядом, умостив ладонь на его плече, ждёт, пока Леклер заснёт.       Шарль слышит размеренное дыхание, не решается повернуться к Жюлю лицом, но ладонь мягко надавливает на его плечо, заставляя развернуться. Он перекатывается на спину, ловит глазами каждую чёрточку лица Бьянки, так близко, что чувствуется его дыхание на собственной коже. Шарлю хочется прикрыть глаза, прочувствовать каждое мгновение, но вместе с тем ему почти необходимо замечать мельчайшие штрихи сладостной картины. Жюль ведёт ладонью по его пояснице, заставляя придвинуться чуть ближе, а Леклер даже не сопротивляется, — только это ему и нужно, податливо тянется за каждым прикосновением, пытаясь его продлить, почти чувствует, как под футболкой бьётся чужое сердце. Жюль не говорит ни слова, только улыбается едва заметно и прерывисто выдыхает, наконец касаясь самого уголка губ Шарля, медленно скользя по нежной коже и постепенно углубляя поцелуй. С губ Леклера срывается тихий полувздох-полустон, потому что никто не сможет этого вынести, и Шарль только щекочуще бежит пальцами по спине Жюля, надеясь превратить мгновение в бесконечность.       Шарль резко вздрагивает, почти подскакивая на кровати, и вылетает из полусна с придушенным вскриком, чувствуя, как начинает бешено колотиться пульс и в груди, и на запястье, и на шее, и где-то в районе щиколоток, и ему кажется, словно его сейчас разорвёт на фейерверк из маленьких искорок. Он садится на кровати, где в помине нет никакого Жюля, и пытается хоть немного восстановить дыхание, глотает подступающие, готовые вот-вот прорваться слёзы — совершенно не ожидал от подсознания настолько подлой шутки, ведь это ложь, ложь, ложь, он даже не уверен, что хотел бы этого всего, но где-то на подкорке, в чём стыдно признаться даже самому себе, — возможно, да. Хотел.       И от этого — страшнее всего.       Черта, до которой Шарль способен убеждать самого себя, что прекрасно справляется сам, стремительно остаётся позади, вышвыривая Леклера далеко в открытое штормовое море, и он, надеясь, что не сильно дрожит голос, тихо и надломленно зовёт:       — Жюль, мне нужно тебе кое-что сказать.       — Да? — из глаз Жюля тут же исчезает сонная поволока, он смотрит на Шарля и выбирается из-под одеяла, чтобы подойти ближе, — понимает, что что-то идёт не так, чувствует это кожей и сердцем.       — Мне кажется, что… прости, я правда не хотел, — каждое слово даётся с трудом, как и трудно заставлять себя говорить и не срываться в слёзы, — но мне кажется, что я тебя люблю.       Одна фраза — как щелчок снятого предохранителя, как сорванная чека, как погасшие стартовые огни. Шарля прорывает.