Исцеление

      Мальчики не плачут, а уж мальчики-гонщики — тем более, но Жюль — вот парадокс — единственный человек, которому Шарль меньше всего хотел бы показывать свою слабость, но при этом и единственный, перед кем за неё не стыдно.       Шарль и сам не знает, почему так бурно реагирует на собственные слова, — отчасти жалеет себя за то, что попросту не должен был оказаться в такой ситуации, но почему-то всё равно оказался, отчасти — от мучительного стыда за свои же чувства, которые он так и не смог перетерпеть в одиночку. Он всё ещё старается не реветь слишком громко, чтобы, не дай бог, не услышал кто-нибудь, кроме Жюля, но оставляет попытки остановить слёзы вовсе: они льются сами по себе, больно щиплются на щеках, не позволяют нормально вздохнуть, и Шарль только судорожно хватает ртом воздух и отчаянно вцепляется ногтями в своё запястье, надеясь, что боль физическая хоть немного отвлечёт от боли душевной.       Жюль наверняка сейчас скажет что-то вроде «прекрати», возьмёт свою подушку и уйдёт спать куда-нибудь в гостиную, — велика невидаль, все решат, что они просто в очередной раз что-нибудь не поделили и поссорились до утра.       Жюль наверняка больше никогда не захочет с ним разговаривать и вообще иметь хоть какую-то видимость дружбы — Шарль сам всё порушил, он понимает, но смириться с этой мыслью пока не выходит.       Жюль наверняка не станет в этом всём копаться, просто сложит в голове два и два, построит логическую цепочку, начало которой — та чёртова просьба, которая Шарлю сейчас кажется невыносимо глупой, и лучше бы он так и жил дальше, пусть без опыта поцелуев, но зато с другом, который всегда был за него.       Несомненно — теперь уже был.       А у самого Жюля — который всегда знал, что делать и как правильно, — в голове словно разом вылетают пробки от одной только фразы Шарля. Секунда замешательства, две, три — он просто замирает на расстоянии пары шагов от крестника и понятия не имеет, что нужно делать именно сейчас, когда Леклер так сильно плачет и нуждается в его поддержке.       В обычное время он бы, разумеется, не церемонился: крепкие объятия, смешная шутка, от которой Шарль бы непременно рассмеялся, лёгкие поглаживания по спине, всегда действующие безотказно, — каждый раз срабатывало. Сейчас же — он просто не может заставить себя сделать хоть шаг навстречу, не рискуя натворить глупостей, которые только распалят чужую надежду и разбередят всю душу.       — Оставь в покое руки, — тихо произносит он, тянется к нервно сжатым на запястье пальцам Леклера, заставляя его расцепить руки, на которых уже остаются красные полосы. — Шарль…       — Мне правда жаль, я не думал, что… — слова звучат нечётко, Шарль чуть заикается и проглатывает звуки вместе со слезами, и Жюлю до боли хочется сделать хоть что-нибудь, не порушив при этом остатки здравомыслия.       Он медленно вдыхает и выдыхает через рот, припоминая все советы по быстрому приведению нервов в порядок, и надеется, что хотя бы это поможет угомонить бьющееся загнанной птицей сердце, потому что Жюлю — смелому пилоту и почти что рыцарю без страха и упрёка — до дрожи в поджилках страшно. Страшно сделать что-то не так, страшно ошибиться самому и увлечь за собой Леклера. Его успокаивает, что Шарль хотя бы не молчит, по привычке пытаясь справиться со всем самостоятельно, и Жюль даже находит в себе силы дотянуться до ночника и разлить по комнате тёплый жёлтый свет, аккуратным движением тянет Шарля за руку в сторону кровати, сам садится на край и смотрит, как тот обхватывает колени и вздрагивает от слёз.       — Поговори со мной, — просит Жюль, понимая, что состояние крестника с опасной скоростью приближается к точке, после которой его придётся вытаскивать уже из настоящей истерики, а этого уж точно допускать не следует. — Почему ты так думаешь? В смысле, почему, — Бьянки мучительно ищет другое слово, чтобы не говорить «влюбился», — ты считаешь, что у тебя появились какие-то чувства?       — Они сами, я… — Шарль сглатывает и шумно всхлипывает. — Я не хотел, чтобы так вышло, но мне показалось, что тогда, помнишь, когда мы… — он решает не продолжать, только бросаясь в краску, — что я что-то почувствовал, я представил, как если бы это вдруг могло быть по правде, а потом оно вышло из-под контроля, и…       Он ненадолго прерывается, словно раздумывая, броситься ли в новый заход или попробовать остановить слёзы, так что Жюль успевает успешно воспользоваться заминкой: он в несколько шагов пересекает комнату, чтобы достать из брошенного у дивана рюкзака бутылку воды. Жюль молча протягивает её Шарлю, терпеливо ждёт, пока тот сделает хотя бы несколько глотков, и чувствует, как у самого во внезапно пересохшем горле скребётся какая-то пыль. Все эмоции в одночасье покидают его тело и разум, оставляя лишь смятение, пустоту и тотальное непонимание, как им быть дальше.       Лучше бы он не соглашался.       В самом деле, неужели не предполагал, что у чувствительного крестника может сорвать все предохранители?       — Продолжай.       Шарль почти успокаивается, только пусто всхлипывает после долгих рыданий, вертит в руках полупустую бутылку, не решаясь поднять взгляд, и неровным голосом продолжает.       — Это не выдумка, не моя причуда, — шепчет он и чуть прикусывает губу, — ты мне правда очень-очень… Жюль, пожалуйста, давай ты скажешь, что не только мне снесло крышу, я не хочу, чтобы это так глупо закончилось, — подбородок снова начинает дрожать, и Шарль впервые поднимает мокрые глаза, с мольбой взирая на Жюля. — Пожалуйста, совсем немного, просто не будем это так сразу обрывать, вдруг оно на самом деле…       Этот мальчишка с ума решил его свести. Жюль хочет выпустить пулю себе в висок, но только не разбираться с этим, и это почти единственный раз, когда он настолько не готов решать проблемы и хочет предпочесть бегство. Это, увы, для него — непозволительная роскошь.       — Шарль, это не так работает, — он качает головой. — Послушай меня, я тебя прошу. Я знаю, что ты сейчас на эмоциях, это нормально, но пойми, пожалуйста, что это — не реальность. Просто помутнение, если хочешь, но, — Жюль на секунду прерывается, видя, как с ресниц Леклера вновь одна за другой срываются слезинки, — когда ты просил меня научить тебя целоваться, никаких чувств не было ни у тебя, ни у меня, и ты это знаешь. Ведь правда знаешь.       Леклер — слишком наивный, слишком запутавшийся — только упрямо мотает головой.       — А если были, — он громко хлюпает носом и не собирается сдаваться так просто. — Если это было только… катализатором, что тогда? Скажешь, что я просто маленький и ничего не понимаю?       — Шарли, ты никогда не любил химию, — Жюль прикусывает уголок губ, чтобы сдержать лёгкую улыбку. — Это не могло быть катализатором, потому что он работает только в определённой среде, ты не можешь просто… взять и ускорить реакцию, если конкретно для неё этот катализатор не подходит. И поверь, я вовсе не собираюсь говорить тебе то, что ты подумал, — он взволнованно поднимается на ноги вслед за Шарлем, когда тот беспокойно вскакивает с кровати и наворачивает круг по комнате. — Поверь, я бы понял, если бы между нами что-то проскочило.       — Нет, не понял, — голос у Шарля взлетает и начинает звенеть, — ты не понял, когда мы ходили в парк, а тогда это всё уже было!..       — Пожалуйста, тише, — с мольбой говорит Жюль. — Ты ведь сам сказал, что тебе показалось, будто ты что-то почувствовал, но пойми, это именно так — показалось, потому что, вероятно, это всё было слишком откровенно и эмоционально, чтобы просто так забыть по щелчку, но между нами никогда, — Жюль искренне старается справиться с дрожью в собственных пальцах, — никогда не было чувств, выходящих за рамки дружбы. Поэтому мы могли так спокойно шутить все те шутки, которые с остальными как минимум вызвали бы вопросы. И как раз поэтому ты мог довериться мне с такой просьбой. Если тебе хочется поиграть в какую-то свою игру — хорошо, ты поиграл, но я не могу позволить тебе принять игру за правду. Извини.       В неровном свете ночника чудится, что лицо у Шарля почти просвечивает, под глазами нежная кожа моментально подёргивается синевой, а щёки изрезаются алыми пятнами и мокрыми дорожками. Дверь закрыта, и внизу по-прежнему раздаётся такой обыкновенный, привычный шум, но обстановка в комнате совсем не та, что всегда царила в похожие дни, — сейчас нет ни той лёгкой и расслабленной атмосферы, когда можно было шутить идиотские шутки и смеяться над их умилительной глупостью, ни разговоров обо всём и ни о чём одновременно, ни ощущения всесторонней защищённости, безопасности. Бьянки чувствует себя почти что палачом, собственноручно отпускающим верёвку гильотины, но гонит от себя лишние мысли прочь, понимая, что должен.       — Зачем ты согласился? — голос у Шарля ощутимо дрожит, прыгает вверх-вниз, словно закладывает вираж.       — Потому что ты попросил о помощи. Напомни, когда у нас что-то было иначе? — устало спрашивает Жюль. — Когда я соглашался, я знал, что дальше одного поцелуя, который даже не был настоящим, не пойдёт, и ты это знал тоже, просто потом… возможно, чуть, — он тщательно подбирает слова, — заигрался, решил, что так будет весело. Но это не истина, Шарль. Это ложь.       Леклер, судорожно мечущийся по комнате, наконец замирает у стены, прижимаясь к ней так, словно только она может прикрыть его спину — теперь такую беззащитную и открытую, и пытается осмыслить сказанное.       Ведь Жюль прав. Самую капельку, но прав, — он заигрался. Но если это и есть то, чего он хочет, — чтобы и в этот раз поиграли вместе с ним?       — Мы можем хотя бы попробовать, — едва слышно шепчет Шарль, опуская ресницы. — Просто проверить, окажется ли это правдой или в самом деле ничего такого нет, я просто… запутался, и мне нужно время понять, пожалуйста…       — Попробовать что, Шарль? — Жюль потирает переносицу, внутренне содрогаясь от такой наивной искренности. — Ты хочешь понять, действительно ли что-то могло зайти дальше? Я тебе и так скажу.       Рыдать дальше у Леклера просто не остаётся сил, так что он просто беззвучно вздрагивает, с отчаянием глядя в глаза Жюлю.       — Ты мне правда очень нужен, — шепчет он, делая шаг вперёд и задирая голову, так и не решаясь на объятия или хоть какое-то тактильное взаимодействие. — Почему ты мне не веришь?       Одна фраза словно задевает внутри что-то хрупкое и тонкое, отчего Жюлю кажется, словно по внутренностям проехались острым лезвием, оставив кровоточащую борозду. Жюль, который всегда верил Шарлю. Шарль, который всегда безоговорочно доверял Жюлю. А что теперь?       — Мы семья, Шарль, — он почти не дышит, подбирая нужные фразы: но сейчас именно Жюль должен быть сильнее. — Научить — это одно, но пытаться превратить всё в правду — совсем другое. — Он медленно притягивает к себе Шарля, обхватывая его за плечи и не разрывая зрительный контакт. — Людям свойственно иногда путаться в своих чувствах, это нормально, но… если один запутался, то другому нужно хотя бы попытаться не дать ему сделать это окончательно. Я всё понимаю. Но постарайся понять и ты, я тебя очень прошу. Пожалуйста.       Он всё ещё придерживает Шарля, не давая тому рвануться назад, но не позволяет себе сделать того, что сделал бы буквально парой дней раньше: не может легонько погладить его по волосам, давая понять, что всё хорошо, не поглаживает ладонью по спине, заставляя успокоиться, не может чмокнуть его в макушку, вызывая неуверенный смех, — ничего, кроме как просто быть рядом. Шарля отравляет собственная ложь, проникая в сердце и разум, ядом просачиваясь между атомами, но Жюль не собирается позволить Шарлю утонуть самому и утопить заодно и его.       — Ты ничего не понимаешь, — с отчаянием произносит Шарль куда-то ему в ключицу, вжимаясь в объятия с такой безнадёжностью, словно только что у него отняли последнюю в жизни радость.       — Всё хорошо. — Жюль разрешает младшему уткнуться в собственную футболку, которая наверняка мгновенно пропитывается солёной влагой, и обхватывает его горячими ладонями за лопатки, мягко заставляя Шарля выровнять дыхание и дышать в такт с ним — вдох, выдох, вдох, выдох. — Всё будет хорошо. Мы с этим справимся.       — Ты обещаешь? — Шарль поднимает на него зарёванное лицо, мокрыми глазами смотрит с такой надеждой, что у Жюля сжимается сердце.       — Обещаю.       Они стоят так, наверное, слишком долго, потому что у Жюля затекают руки, но он не торопится делать шаг назад, дожидаясь, пока Шарль успокоится окончательно без риска вновь сорваться в плач. Он чувствует, как у того медленно выравнивается пульс, как Шарль перестаёт вздрагивать нервной дрожью, как он больше не всхлипывает, только лишь хлюпает носом и украдкой тянется вытереть ресницы. Конечно, Жюль сделает всё, чтобы у них всё было хорошо.       — Пойдём спать, Шарли, — осторожно шепчет он, разрывая объятия и мягко направляя Шарля к кровати. — Завтра будет лучше. Ты отдохнёшь, и… обещаю, станет легче. Ложись.       — Посиди со мной, — надломленно просит Шарль. — Чуть-чуть.       Жюль только качает головой, понимая, что каждой поблажкой только усугубляет ситуацию, потому что даёт надежду на то, чего никогда не будет, — но кто сможет поручиться за то, как воспримет любое его действие Шарль?       — Я буду рядом, если что. Засыпай.       Шарль отворачивается к стенке, заворачиваясь в плед как в кокон, и не говорит больше ни слова: только дышит чуть громче от заложенного носа и испуганно прячет голову под подушку, когда слышит тихие шаги на лестнице — это наверняка мама подходит послушать через дверь, легли ли уже мальчики и всё ли у них в порядке.       Если Шарлю требуется около десяти минут, чтобы обессиленно забыться, провалиться в крепкий сон после трудного дня, то Жюль ворочается куда дольше. Ходики отсчитывают третий час после полуночи, темноту ночи разрезает лунный свет, а Жюлю так и не удаётся сомкнуть глаза дольше, чем на полминуты. В голове путаются мысли, цепляясь друг за друга и превращаясь в несусветную чушь, звенит долетающий издалека железнодорожный гудок, который словно разрезает череп острым лезвием, переходят одна в другую мелодии, услышанные днём, а теперь не дающие покоя и лишь раздражающие сознание.       Больнее же и ярче всего — и Жюлю просто хочется сбежать из собственной головы — ударяют по самому сердцу слишком острые воспоминания о прошедшем вечере. Жюлю плохо, ему мучительно, ему больно, что сегодня именно он не смог оказать ту поддержку, на которую всегда привык рассчитывать Шарль.       «Я на твоей стороне».       Выходит, солгал?       А может, это Жюль виноват в том, что сам задурил ему голову?       «Но ничего ведь не было, — Бьянки ворочается на диване, то отбрасывая одеяло, то закутываясь в него по самые уши. — Мы же оба были уверены, что за этим ничего не последует».       И Жюль по-прежнему уверен, что ничего и нет: он знает, что Леклеру в голове надо проводить влажную уборку, желательно — с дезинфекцией и травлей всех тараканов, и знает, как легко Шарль умеет поддаваться собственным выдумкам. Поддался и в этот раз — решил немного поиграть, а потом забылся, перестав различать, где правда, а где его выдумка. Это — не — реальность.       Как и то, что роится сейчас в голове самого Жюля.       Бьянки — умный парень и прекрасно понимает, чем чревато долгое самокопание. Будь он всего на пару лет младше, чем сейчас, — несомненно, подумал бы ещё раз, точно ли готов отвергнуть чужие светлые чувства, которые, как ни отрицай, порядком тешат самолюбие, но сейчас речь идёт о том, что Шарль попросту запутался и изо всех сил стремится выдать желаемое за действительное, теряя грань, где заканчивается одно и начинается другое. Жюль себе такой роскоши позволить не может, однако давняя привычка, за которую он сейчас хочет себя ударить, анализировать все — то есть все — возможные варианты так просто из головы не вытравливается, как не вытравливается и образ залитого слезами лица Шарля. Греха таить нечего — Леклер действительно прекрасен в любых своих эмоциях, он даже сам не понимает, как ему идут настоящие чувства, мгновенно отражающиеся на лице, и если бы Жюль не был собой — знающим все уловки Шарля, то, вероятно, повёлся бы на трепещущие ресницы, вздрагивающие в рыданиях плечи, и настолько обжигающую искренность.       Жюль с потрясающей яркостью помнит пальцы Шарля на своём бедре, помнит, как тот хватался за него так отчаянно и крепко, словно боялся упасть, помнит, как Леклер потерял всякий стыд, решив намекнуть на настоящий французский поцелуй, потому что иначе как дерзким намёком назвать скользящий по собственным губам язык Жюль не может. Вместе с тем, однозначно понимая, что так думать нельзя, Бьянки старательно гонит от себя нездоровые мысли, однако те кружат голову похлеще центрифуги — и ему трудно совладать с собой при мысли, что могло бы быть, примени он вечером немного другие методы.       В конце концов, что бы такого криминального случилось, если бы он не стал мучить Шарля? Ведь было так легко протянуть руку, — так близко, даже не разгибая локтя, — скользя от виска по мокрой скуле, провести пальцем по дрожащим губам, стирая солёные капли, а потом… Шарль и так потерял голову даже без помощи Жюля, так большая ли разница, если согласиться на уступку ему и развлечение самому себе?       Ведь он такой красивый.       Жюлю почти дурнеет, когда сознание услужливо подкидывает мысль о том, как, пожалуй, неплохо было бы один за другим срывать короткие нетерпеливые поцелуи с чуть припухших губ Шарля, готового отдать ему всё, слушать, как он прерывисто, чуть хрипяще втягивает воздух, почти задыхаясь от эмоций, как было бы увлекательно взять и устроить эксперимент — как ломаются маленькие принцы? Шарль может сколько угодно делать вид, что он неуязвим и знает эту жизнь получше многих, но Жюля не провести — он наизусть выучил все его слабые места, больные точки, на которые чуть надавить — и можно делать всё что захочешь. Шарль никогда не целовался? Что ж, хорошо, Жюлю совсем не сложно его научить. Шарль любопытствует, каково это — с размаху влететь в новый опыт отношений? Пожалуйста, смотри, я покажу. Так притягательно — скользить глазами по его алеющим от смущения скулам, так заманчиво — поймать его в ловушку самому, поймать так, что Шарль и сам никогда не догадается, в какой момент всё свернуло не туда, слишком велик соблазн — примерить личину демона-искусителя, подразнить, увести в дебри, так и не позволить большего, бросив на полпути. Позволять ему запускать пальцы в собственные волосы, чуть оттягивая на затылке, позволять вторгаться в своё личное пространство, — забирай, малыш Шарли, всё что хочешь, ты всё равно не получишь больше, чем я соглашусь тебе дать. Чуть спускаться губами ниже подбородка, касаться разгорячённой шеи, прихватывать бледную кожу, смотреть, как у самых ключиц расцветают постыдные бордовые лепестки, ловить взглядом, как Леклер неумело и податливо тянется за каждым прикосновением, подставляясь под ладони, отсчитывать кончиками пальцев, как у самой кромки челюсти бьётся металлическим шариком зашкаливающий пульс — Шарль слаб на это, он слишком легко — сам — позволит свести себя с ума.       Мысли — не преступление, ведь так?       Ведь Жюль обыкновенный человек, который тоже имеет право поступать неправильно. Он хочет хоть раз в жизни оказаться на месте того, кто может ошибиться, кому надоело быть в ответе за всё и вся, кто попросту живой человек, не обязанный быть точной машиной без единого сбоя. В конце концов, может и он хотя бы раз позволить себе слабость?       Жюлю хочется побиться головой о стену, а ещё лучше — сделать шаг с подоконника наружу, чтобы это точно стало первой и последней глупостью в его жизни, потому что сейчас от собственных мыслей, разворачивающихся явно не в ту сторону, начинает почти тошнить — от себя начинает тошнить.       Нет.       Он всё сделал правильно. У Шарля нет никаких шансов.       А у Жюля нет даже права думать, что он бы мог так поступить со своим другом и что всё могло быть как-то иначе.

***

      Из окна сквозит утренний воздух и слышно, как на едва отцветшей сирени чирикает птичка. Шарль сонно улыбается и чуть морщится, когда на губах ощутимо трескается обветренная кожа, но не торопится разлеплять свинцовые веки. Несколько беззаботных утренних минут безвозвратно разлетаются со стеклянным звоном под тяжестью наваливающихся воспоминаний о прошедшем вечере. Как теперь вставать, спускаться вниз, как желать Жюлю доброго утра и просто находиться рядом, если Шарль едва ли может смотреть ему в глаза дольше двух секунд?       Леклер незаметным движением всё же высовывает голову из-под одеяла, чтобы, прикрываясь подушкой, изучить комнату: на диване пусто, постельное бельё аккуратно сложено, значит, Жюль уже проснулся и ушёл вниз. Возможно, он даже уехал, не дождавшись пробуждения Шарля и не попрощавшись, но на такой подарок судьбы Леклер не рассчитывает: едва ли он настолько везуч. Вскоре снизу едва различимо слышится голос крёстного, о чём-то беседующего с Паскаль. Значит, им всё-таки придётся пересечься и сделать вид, что всё хорошо и вчера ничего не было.       Он лежит с закрытыми глазами ещё несколько минут, раздумывая, может ли он скрываться под одеялом и дальше или же совсем скоро его придут требовать к завтраку.       Можно сказать, что у него тошнота и головная боль, и остаться в постели.       Ну нет, тогда придётся объяснять, что он съел или где перенервничал, что довёл себя до такого состояния.       С другой стороны, можно просто выйти как ни в чём не бывало, заварить чай и уйти завтракать обратно в комнату, — он периодически так делает, ничего особенного, никто даже не удивится.       А Жюль, конечно, захочет выяснить, в чём дело и намерен ли Шарль и дальше его избегать.       Стратегию поведения крёстного Шарль не то что предугадывает, но почти гарантирует со стопроцентной вероятностью: за столько лет он выучивает ход его мыслей до последнего нейрона и, разумеется, запомнил, что Бьянки никогда не оставляет дела незаконченными.       — Вставайте, господин засоня. — С Шарля, успевшего задуматься и погрузиться обратно в дремоту, бесцеремонно сдёргивают одеяло, и он едва успевает ухватиться за самый край, чтобы рывком потянуть на себя. — Твоя мама просила разбудить тебя к завтраку.       Внезапно даже для самого себя Шарль заливается краской и зло сверкает глазами в сторону Жюля — обыкновенного, светящегося теплотой, такого знакомого Жюля, который всегда будил его по утрам, если оставался с ночёвкой. Только сейчас почему-то делается стыдно находиться перед ним полураздетым, в одних спальных шортах и совсем детской футболке со смешными пингвинами, неумытым, растрёпанным.       — Уйди, а, — шипит Шарль, подавляя желание снова разреветься только из-за того, что утро началось не так, а ему даже не дали выбора, как он хочет его начать. — Я и сам бы прекрасно проснулся без твоих дёрганий! Обязательно вам всем нужно этими варварскими методами!..       Голос срывается на хриплом после сна вскрике, и Леклер, всё-таки блестя проступившими слезинками, с головой уходит под отвоёванное одеяло и оскорблённо сопит, всем видом выражая протест зверским методам побудки.       — Боже, Шарли, ты чего, — голос Жюля звучит расстроенно, и Шарль мстительно хмыкает: будет знать, как творить непонятно что с утра пораньше. — Я вовсе не хотел… прости. Давай ты сейчас приведёшь себя в порядок и спустишься, как будешь готов. Я скажу Паскаль, что ты проснулся.       Шарль подавляет желание вяло послать Жюля ко всем чертям только потому, что если он взовьётся на него прямо сейчас, то день будет безнадёжно испорчен, а так ещё есть хоть какие-то надежды на относительно адекватный выходной.       «Господи, он сущее чудовище, как я вообще мог хоть каплю в него влюбиться», — со злостью думает Шарль, всё-таки отвешивая себе мысленный подзатыльник: если уж и есть кто-то, кто воплощает в себе все благодетели, то один из таких людей однозначно Жюль, вот уже который год терпящий все его закидоны и даже не думающий сказать что-то вроде «прости, милый друг, ты меня достал». А выходок, увы, в списке Шарля более чем достаточно.       Что делать дальше, Леклер откровенно не имеет понятия: он теряется в догадках, одновременно желая совершенно противоположных вещей. Ему вполне здраво хочется на некоторое время отстраниться, отдалиться, дистанцироваться от Жюля подальше, пока не угаснут окончательно эти странные чувства, но всё-таки, всё-таки… разнервничавшаяся ящерка в груди извивается и вертится, толкая Шарля к мысли, что неплохо бы добраться до предела терпения крёстного, вывести его из себя максимально отвратительным поведением, тем самым удовлетворив свою низкую и жалкую потребность в мести за непринятие его, Леклера, чувств.       А эти детские помыслы Жюль раскусит на раз-два, Шарль и глазом моргнуть не успеет — и ясно, кто из них при этом останется в дураках.       На выходе из ванной, куда Шарль спускается почти тенью, только бы поменьше контактировать с домашними, его всё-таки успевает поймать Жюль, хватая за плечо и лёгким движением увлекая в пустой коридор.       — Шарль, послушай, я… — обеспокоенно начинает он и тут же сбивается, натыкаясь на абсолютно непроницаемый взгляд льдисто-голубых глаз крестника. Леклер мысленно выписывает себе премию за правильно выбранную стратегию: пожалуй, ему действительно льстит видеть Жюля таким растерянным и ни черта не взрослым.       За все вечерние слёзы — пусть будет маленькая месть.       — Я всё равно должен это сказать, — тихо, но твёрдо продолжает Жюль. — Я думал, что вчера мы всё обсудили, но сейчас понимаю, что… чёрт, да такие вещи не решаются по щелчку пальцев, — он прерывисто выдыхает и тяжело сглатывает, но Шарль ни словом, ни жестом не позволяет себе подбодрить его на продолжение трудного монолога. — В общем… просто хочу, чтобы ты знал. Я не собираюсь избегать тебя, игнорировать или что-либо ещё, потому что отчасти здесь и моя вина тоже. И справляться с этим нужно вместе, так что даже если ты намерен делать вид, что тебе на всё наплевать… то прости, но в этот раз я даже не сделаю вид, что тебе верю.       Жюль несколько мгновений ждёт ответной реакции, считая про себя секунды и надеясь, что Шарль скажет хоть что-нибудь, — он согласен уже и на то, чтобы его назвали придурком и посоветовали провериться у врача на предмет навязчивых мыслей, но Леклер молчит, изгибает губы в змеиной ухмылке и не удостаивает его даже словом, вскидывает одну бровь и удаляется в кухню, оставляя Жюля в вязкой тишине коридора.       «Кретин», — болезненно думает Шарль, так и не определяясь, адресует ли он нелестную характеристику Жюлю или всё-таки самому себе.       Его бравады хватает ровно на один разговор: внутри же вновь начинают разворачиваться почти что боевые действия, затопляя грудную клетку и перекрывая кислород. Шарль угрюмо шваркает обратно на подставку чайник, налив в чашку кипятка, и надеется, что обварится и выплюет все внутренности, которые горят огнём куда жарче. И наплевать ему на то, что будет больно. Уж точно не больнее.       Что ж, осталось потерпеть всего ничего, скоро Жюль уедет, и у Шарля появится возможность привести голову в порядок. Разумеется, он сумеет справиться сам, — не такой он и ребёнок, каким его все, похоже, считают.       Кухня прямо-таки сквозит эстетикой послепраздничного утра: на столе ещё стоит блюдо с остатками фруктов, пустая раковина сверкает чистыми фужерами на подставке, в холодильнике — лакомые остатки с именинного стола, а в воздухе витает приятная расслабленность позднего утра. Пока Шарль возится с завтраком, Артур успевает утянуть из холодильника кусочек пиццы и вместе с Томом похитить почти полную бутылку газировки, чтобы пойти смотреть сериалы дальше, Лоренцо дремлет над своей чашкой кофе под густой бас дяди Филиппа и Эрве: идиллия, если бы не вчерашний вечер за закрытыми дверями.       — Всё в порядке, мальчики? — Паскаль ласково треплет Шарлю волосы, когда он с мрачным видом предпринимает попытку сбежать из кухни, а Жюль только молча следит за его нервными движениями, с грустью отправляя в рот виноградину.       — Да, — в один голос машинально откликаются они, хотя порядка на их лицах не заметить от слова совсем: ни на лице Шарля, который от невинного вопроса будто снова готов заплакать, ни на лице Жюля, который едва ли сумел нормально поспать и теперь выглядит потерянным во времени и пространстве.       Леклер изо всех сил надеется, что нацепленного на лицо дежурного оскала всё-хорошо-оставьте-меня-в-покое хватит, чтобы усыпить материнскую бдительность, и даже возвращается к холодильнику, чтобы захватить тарталетку, как вдруг ловит краем уха разговор отца и дяди Филиппа и моментально холодеет, надеясь, что его просто перемкнуло.       — …и это отличная идея, Эрве, ты сам знаешь. Уверен, он обрадуется. Шарль! — окликает Филипп, заставляя его медленно повернуться. Шарль изо всех сил старается, чтобы его лицо не отразило панику. — Мы с твоим отцом как раз говорили, что было бы неплохо, если следующую неделю ты бы провёл у нас — весь картодром в вашем распоряжении, думаю, вы с Жюлем отлично проведёте время. Жюли, слышишь?       Шарль моргает несколько раз и обращает полный мольбы взгляд на отца, всё ещё не веря, что судьба настолько подло решила с ним обойтись.       В любой другой день он бы не раздумывал: о чём тут, чёрт возьми, можно думать, когда тебе предлагают целую неделю бесконечной тусовки на картинге, когда можно по нескольку раз отрабатывать элементы, соревноваться в скорости, закладывать самые лихие виражи и чувствовать, как замирает сердце от сладкого привкуса гонки, когда до конца гоночных каникул ещё далеко, но душа уже требует азарта. Он бы никогда не отказался, тем более если Жюль будет с ним и сможет научить его ещё паре крутых фишек, — но сейчас…       — Нет, я… — выпаливает он, прерываясь на полуслове и судорожно придумывая отговорку.       — Да, это отличная идея, — взволнованно говорит Жюль, поднимаясь со своего места и подходя поближе к импровизированному столу переговоров. — Мы могли бы немного поиграться со стабилизатором поперечной устойчивости, в тот раз не успели — по-моему, сейчас прекрасный случай. Мы ведь пока закрыли трассу на профилактические работы, да?       — Я хотел на неделе встретиться с Пьером, — отчаянно выпаливает Шарль. — И… целая неделя? Я, должно быть, буду мешать, так что…       — Шарль, ты никогда не мешаешь, — к разговору присоединяется Кристин, за что матери благодарен Жюль и отчего едва не воет Шарль: ну почему, когда ему так не хочется ни с кем взаимодействовать, он внезапно становится всем так нужен. — Мы будем рады, если ты погостишь у нас. Ты в любой момент сможешь вернуться, если захочешь.       — Я не узнаю тебя, Шарль, — Эрве чуть удивлённо качает головой. — Всё в порядке? Может, вы поссорились?       — Нет, — пожалуй, чересчур быстро отвечает Шарль и удивляется, когда слышит в унисон такой же быстрый ответ Жюля. — Всё в порядке. Ну… — он зажмуривает глаза, мечтая, чтобы время вдруг отмоталось назад и его никто не трогал такими разговорами, но ничего не происходит, и у него не остаётся выбора, чтобы не нарваться на дальнейшие расспросы. — Хорошо. Да. Мы как раз разберёмся с тем, — он бросает быстрый взгляд в сторону Жюля вместе с почти двусмысленной фразой, — что не успели в тот раз. Спасибо.       — Вот и славно, — расслабляется Филипп и тут же возвращается к разговору с отцом, позволяя наконец Шарлю со скоростью света смыться с кухни.       Леклер не знает, каким чудом ему удаётся не расплескать чай, мчась по лестнице, и вообще сохранять внешнее спокойствие: внутри себя он отчаянно ругается самыми последними словами, потому что он не готов, никоим чёртовым образом не готов каждый день следующей недели контактировать с Жюлем.       — Какого дьявола это только что было? — шипит сквозь зубы Шарль, едва не срываясь в обречённый вопль, когда Жюль поднимается следом за ним забрать из рюкзака зарядку для телефона. — Какого… твою же мать, зачем ты согласился?       — Потому что держать тебя на глазах куда практичнее, чем выпустить из виду и не иметь понятия, что ты себе нафантазируешь и из какой задницы мы будем доставать тебя в следующий раз, — ровным голосом отвечает Жюль, методично роясь в рюкзаке. — Клянусь, это вовсе не от каких-то внезапно пробудившихся чувств. Всего лишь банальное нежелание заваривать кашу ещё сильнее.       — Ну конечно, — Шарль закатывает глаза и хочет просто всадить кулак в стену от избытка чувств. — Всё как всегда, верно? От меня одни только проблемы, расхлёбывать которые приходится тебе, только я тебя об этом не просил, ясно?       Он делает слишком большой глоток и старается не закашляться, чтобы хотя бы здесь снова не выставить себя беспомощным ребёнком. Жюлю, впрочем, ничего доказывать не нужно — как и никогда раньше, только сейчас степень холода между ними достигает своего исторического значения.       — Бога ради, Шарль, просто помолчи. Я понимаю, что ты злишься, и у тебя есть на это право, но прошу, хотя бы не будь придурком, — просит Бьянки и кидает что-то мохнатое в сторону Леклера. — Держи. Это твой заяц, ты оставил его у нас на неделе.       Шарль молча ловит белого зайца и показательно равнодушно хмыкает, но, стоит Жюлю выйти из комнаты с видом оскорблённого принца, которому только что нанесли достойную дуэли обиду, утыкается носом в тёплый мех, весь пропахший ароматом одеколона, смородины и бананово-клубничной жвачки.

***

      — Шарль, кончай дурить и слезай оттуда.       Жюль снизу вверх сверкает глазами на крестника и прикидывает, что будет безопаснее: и дальше просить вернуть шлем или оставить попытки достучаться до здравого смысла и стряхнуть Леклера за ноги со шкафа, на который тот неизвестно как забрался в намерении досадить заколебавшемуся в край Жюлю.       — А ты достань, — со злорадным смехом откликается Шарль и дразняще болтает ногой, сжимая в руках шлем крёстного и заодно свой собственный — пользуется своей безнаказанностью и особым положением почти-что-больного: конечно, никаких видимых привилегий у него нет, но он прямо-таки чувствует, как Жюль избегает любых фраз с двоякой трактовкой, любых контактов ближе полуметра, избегает привычных для них шуток и превращается почти в санитара, общающегося с нестабильным невротиком.       — Я просто возьму другой шлем и уйду кататься без тебя, — мрачно предупреждает Бьянки. Шарль в ответ хмыкает ещё громче.       — Не возьмёшь. Я же знаю, что ты гоняешь только в своём шлеме.       Жюль бессильно и бесславно воет в потолок.       — Ни в жизнь не поверю, что ты забрался туда просто так. Что ты хочешь взамен?       Шарль жмурится, как довольный кот на солнце, и вертится на месте в три раза активнее.       — Вот видишь, какой ты догадливый умница. Так бы сразу. А то — слезай, слезай… Тогда так: я хочу, чтобы…       Дальнейших условий возвращения собственного шлема из бандитских рук крестника Жюлю услышать не суждено: раздаётся громкий стук, словно рушится небольшой дом, и что-то яркое летит вниз. Бьянки, не подходя ближе, смеряет взглядом сидящего на полу Шарля, который всего-навсего соскользнул со шкафа, наделав кучу грохота, мельком осматривает его на предмет увечий, но ничего серьёзного не замечает — тот даже поцарапаться не успел.       — Полагаю, мой шлем, — Жюль кивает на откатившийся в угол предмет раздора, — я могу забрать и безо всякий условий. Если бы ты решил стать преступником, Шарли, поверь, тебя сдали бы властям уже на вторые сутки.       — Дебил, — изрекает Шарль, провожая взглядом удаляющегося в сторону трассы Жюля и ловя себя на мысли, что такую походку — развязную ровно настолько, чтобы назвать её скорее притягательной — нужно запретить на законодательном уровне.       В какой-то момент все бушующие внутри него чувства словно по щелчку отключаются: Шарль не чувствует больше, что перестаёт дышать при виде Жюля, не чувствует, словно рядом с ним забывает собственное имя, он не чувствует, как замирает или, напротив, начинает колотиться сильнее сердце, он даже больше не злится на свою слабость и на безответность Жюля — ему делается почти всё равно. За исключением разве что того факта, что теперь единственное, что остаётся в груди Шарля вяло пульсирующей эмоцией — вялый азарт от риска, который ненадолго позволяет почувствовать хоть что-нибудь, кроме тянущего ощущения за рёбрами.       Наверное, поэтому он, не вздрагивая, взлетает на верхушку шкафа, хотя всегда слегка побаивался высоты, с которой не сможет слезть сам, закладывает уж слишком крутой вираж, чудом не вылетая за пределы трассы и не переворачивая карт, лезет в едва заметный просвет между отбойником и картом Жюля в узком повороте, выдыхая уже после того, как остаётся впереди и, кажется, слышит громкое, почти перекрывающее рёв мотора ругательство.       Сердце отзывается в груди противными, вязкими, чересчур глубокими ударами, рождая смутное ощущение, что в этот раз сухим из воды Шарлю не выйти.       После окончания заезда они возвращаются на пит-лейн, и Шарлю хочется исчезнуть куда-нибудь подальше, только бы не объяснять ничего Жюлю и не слышать его вопросов, которые наверняка будут бить в самую цель. Позорно сбежать ему, конечно же, не дают: Бьянки чётким шагом подходит к карту Шарля и коротко кивает головой в сторону импровизированного паддока — небольшой домик, вмещающий в себя гостиную для отдыха, раздевалки, душевые и медпункт, на данный момент пустующий.       — Может, объяснишь, какого чёрта происходит? — тихо спрашивает Жюль, облокачиваясь бёдрами на подлокотник потёртого дивана. Шарль молчит, упираясь взглядом в свой ботинок и даже не пытаясь найти хоть какое-то подобие оправдания.       На картодроме никого нет, летний день — в самом разгаре, даже знойный воздух не колеблется от ветерка, и у Шарля нет ни единого шанса избежать разговора в случае, если сейчас бы кто-то зашёл и отвлёк Жюля своими делами. Вляпался. Нужно было меньше палиться, чтобы теперь не сидеть тут как баклан в птицеловке.       — Я не знаю, — честно отвечает Леклер и всё-таки поднимает глаза на крёстного. Губы Жюля дёргаются чуть нервно.       — Поверь, мне не доставляет никакого удовольствия читать тебе нотации, но то, что ты чуть не устроил аварию, едва ли можно оправдать твоим «я не знаю». Я могу догадаться о причине, но если это она, то это было чертовски неспортивно, Шарль.       «Значит, догадайся», — вертится на языке у Шарля, но он вовремя даёт себе оплеуху, чтобы заткнуться и не позволить себе надерзить ещё сильнее, чем следует: он и вправду ведёт себя неспортивно, но поделать с этим почему-то ничего не может.       — Я просто пошёл на риск, — нехотя признаётся Шарль, отголоском сознания удовлетворённо понимая, что всё ещё способен говорить Жюлю правду и быть откровенным, хоть ему и хочется закрыться на все замки.       — Неоправданный. Именно.       — Ты сам говорил, что нужно быть агрессивнее на трассе, — Леклер идёт на попятную, разбивая все аргументы о металлический взгляд Жюля, и прибегает к последнему своему спасению.       — Не настолько агрессивнее, об этом я говорил тоже. — Жюль глубоко вдыхает, трёт лицо руками и словно встряхивается. — Боже мой, Шарль, мне одному это всё кажется цирком и каким-то идиотским сериалом? Это бред, всё это — лютый бред. Я не хочу становиться моралистом и воспитателем, так что…       — Лучше это закончить, — хмуро подтверждает Леклер, вновь находя ботинок куда более интересным. — Извини. Мне просто хотелось почувствовать адреналин.       — Прекрасно понимаю и смею заверить, что это не выход. — Жюль медленно переводит взгляд на неопределённую точку где-то позади Шарля. — Это не тот адреналин, который ты получаешь в обычное время. Совсем не тот.       Шарлю хочется вскинуться со словами вроде «тебе-то откуда знать», но он не успевает: Жюль, который, кажется, ещё с рождения научился читать мысли, продолжает своё маленькое откровение, в очередной раз спасая Леклера от того, чтобы он не наговорил лишнего.       — Думаешь, я в этой жизни всё так хорошо знаю и ни разу нигде по-серьёзному не накосячил? — Бьянки мрачновато хмыкает, возвращаясь глазами к крестнику, который чувствует себя застигнутым врасплох: именно так, пожалуй, и думал. — Разочарую тебя. Дыра в груди адреналином не заполняется, а только становится больше. Я пробовал. Не помогло ни разу.       — А что помогло? — скорее из-за необходимости хоть как-то поддержать разговор дольше пары фраз, а не из искреннего интереса спрашивает Шарль.       — Общение с близкими людьми, — с чувством отвечает Жюль, впервые за весь день выглядя настолько уверенным в своих словах. — Никто не умеет читать мысли, Шарль, даже если очень хочет. Это я так. В качестве напоминания.       У Шарля даже не хватает духу привычно отпарировать, бросить ответный камень в чужой огород. Он прикусывает губу и ковыряет на комбинезоне начинающую вылезать нитку.       — Давай будем выяснять отношения за пределами трассы, хорошо? — Жюль хлопает его по плечу и уходит в раздевалку, не без оснований полагая, что продолжать тренировку дальше смысл меньше, чем нулевой. Шарль, машинальной хватающийся за ладонь на своём плече, запоздало думает, что, наверное, ему стоило отреагировать как-то иначе и вроде как стряхнуть хотя бы из вредности и выражения протеста против Жюля и всего, что он делает.       Ребячество.       Он гостит у семейства Бьянки уже полтора дня — и полтора же дня пытается договориться хотя бы с самим собой, как ему быть дальше. Шарлю не так уж сложно играть роль милого ребёнка, когда он попадается на глаза родителям Жюля или Тому, ему совсем не сложно притвориться, что у них прекрасные, ничем не омрачённые отношения, — только вот вся напускная лёгкость исчезает сразу же, как только из поля зрения пропадают все, кроме самого Жюля. Шарль держится отстранённо первые полдня, слегка оттаивает ближе к вечеру, когда Бьянки отпускает какую-то смешную шутку и заставляет Шарля рассмеяться почти искренне. Тот, впрочем, моментально вспоминает, что вообще-то смертельно обижен, и возвращает на лицо каменную гримасу, вызывая у Жюля грустный вздох и лёгкое стыдливое покалывание в области собственной грудной клетки. Наутро Леклер выводит для себя оптимальную стратегию поведения и решает, что лучше всего — забаррикадироваться за неприступной стеной сарказма, редких ироничных комментариев и мрачноватых шуток, если вдруг нужно отвечать на вопросы. В иных случаях — молчать и не пытаться идти на контакт первым.       Чего он хочет добиться таким поведением и что хочет видеть в итоге, Шарль не отвечает даже себе: единственный уголок сознания, ещё не потерявший способность трезво мыслить, воет похуже пожарной сирены, что это неправильно и как минимум хамски в отношении человека, который был ему другом уже почти пятнадцать лет и ни разу, даже в самые трудные периоды, не позволил себе относиться к Шарлю так, как тот сейчас относится к нему.       Не то что Шарль так уж злится: нет, ему почти всё равно. Не то что он до сих пор страдает от скопившихся в нём чувств: нет, он их все выпустил наружу тем злополучным вечером, который перечеркнул все их прежние дружеские отношения. Проблема, пожалуй, исключительно в том, что Шарль попросту не понимает, что чувствует, а оттого и старается заполнить пресловутую дыру всем чем придётся. Даже если это грозит ему вполне ощутимыми физическими травмами.       Моральная тяжесть скапливается внутри металлическим грузом: он больше не может так запросто подойти к Жюлю и поговорить обо всём, о чём вздумается, потому что терпеть вот эти нотки во взгляде крёстного выше его сил, — они выдают Жюля с потрохами, и Шарль буквально считывает его боязнь сделать что-то не так, позволить больше, чем должно — словно Леклер не просто человек, а какой-то потенциально опасный маньяк, у которого не всё в порядке с головой и которого может триггернуть с самой пустяковой мелочи.       К чести Жюля, он изо всех сил старается вернуть всё в привычное русло и дать Шарлю понять, что ничего не поменялось, что они по-прежнему могут делать что-то вместе без риска оказаться в компрометирующем положении, что он по-прежнему рядом и готов слушать его, что временное помутнение Леклера вполне можно сбить, если начать делать хоть что-то. Шарль видит это и понимает, что так, наверное, будет правильней, но примириться даже с самим собой никак не может: так и не определяется, хочет ли получить исцеление от запущенной любовной лихорадки или всё-таки подтолкнуть Жюля к вырытой глубокой яме под названием «давай я спровоцирую тебя на продолжение истерического романа». Шарлю не хочется ничего, но в то же время он хочет заполучить всё, разрываясь от собственных мыслей и так и не приходя к согласию между двумя противоборствующими личностями — ему становится так плохо, что он почти не в состоянии нормально есть и только чувствует скрученный тошнотой желудок.       Вечером, когда они включают у Жюля в комнате недосмотренный сериал про мальчишку-мага и его непутёвого короля, Шарль тихо выскальзывает прямо посреди серии за дверь, сбивчиво объясняя, что у него зачесался глаз и надо промыть, и сбегает в ванную, забывая запереть дверь, — судорожно цепляется пальцами за раковину, содрогается от рвотных позывов, но на белоснежной керамике остаётся убегающими в водосток змейками только желчь. Шарль сдавленно пытается дышать, посильнее включает напор воды и утирает выступившие слёзы, уже почти не переживая, что превращается в сплошной сгусток эмоций, контролировать которые не способен, и единственный вариант — просто дать им выйти.       Он сердито хлюпает носом, когда Жюль безо всяких предупреждений заходит в ванную, молча придерживает его за плечи и убирает со лба налипшие волосы, пока Шарля выворачивает наизнанку, но Леклер хотя бы больше не язвит и не пытается вновь нацепить на себя маску равнодушия.       — Так бывает, — негромким успокаивающим голосом говорит Жюль, позволяя Шарлю обхватить его холодными ладонями за спину и добровольно заменяя футболкой полотенце. — Через это нужно пройти.       — Не хочу я через это проходить, — Шарль нервно сглатывает. — Я сам во всём виноват, зачем только…       — Эй, не дури. Ни в чём ты не виноват.       «Кроме, наверное, того, что решил вбить себе в голову, что влюблён», хочется справедливо добавить Жюлю, но он тактично молчит, решая, что не стоит усугублять и без того сложную ситуацию.       Жюлю до боли в грудной клетке жалко Шарля, такого запутавшегося и почти что перепуганного своими неправильными чувствами, однако не дать себе волю в том, чтобы начать его жалеть, помогает простое понимание: Шарль прекрасно знал, что делает, и сознательно загонял себя в ловушку, ища предел своих возможностей. Против того, чтобы помочь ему поскорее выбраться, Бьянки ни секунды не возражает, но добровольно позволять тому вить из себя верёвки? Нет уж, увольте.       Когда Шарль, по-видимому, почувствовав проскочившую слабину, жмётся к нему теснее, уже почти не всхлипывая, но всё ещё цепляясь за чужую поясницу, Жюля словно прошибает током — он это специально, это не просто прикосновения, он специально их делает теснее, — но оттолкнуть крестника выше его сил, потому что сейчас это сродни тому, чтобы обидеть щенка, который только-только нетвёрдо научился держаться на лапах и по случайности уронил хрупкую вазу. Он аккуратно высвобождается из цепких объятий, подводит Шарля к раковине и ждёт, пока тот ополоснёт лицо.       — Давай, умывайся и пойдём, — чуть растерянно произносит Жюль, барабаня пальцами по собственному предплечью. — Не расстраивайся. Я… правда понимаю, что это всё не так-то просто.       — Нет, не понимаешь, — Шарль шумно прочищает нос и огрызается скорее из соображений сохранения собственной гордости. — Тебе-то, наверное, не приходилось влюбляться в лучшего друга-идиота, который непробиваемый, как стена.       — Ну, мне доводилось иметь дело с одной такой девушкой, — признаётся Жюль, ожидая, что в него сейчас полетит мыло или что-нибудь потяжелее. — Дело было гиблое.       Вопреки всем неблагоприятным прогнозам, Шарль только фыркает и прячет лицо в полотенце, и Бьянки готов держать пари, что он скрывает в разноцветной бахроме ухмылку. Впрочем, когда Леклер поднимает голову, взгляд его на удивление твёрд, словно и не было только что никаких слёз, — немой просьбой читается в глазах «давай не будем об этом».       — Расстроился из-за фильма, — поясняет Жюль в ответ на удивлённый взгляд матери, когда Шарль, тупя взгляд, с покрасневшим носом и саднящим горлом выходит из ванной. — Мы там… грустную штуку, в общем, смотрим.       За такое бескрайнее понимание и готовность покрывать любые его выходки Шарль хочет поблагодарить Жюля от всей души, но понимает, насколько глупо это будет восприниматься особенно сейчас. Леклер только поднимает глаза на крёстного и быстро, почти незаметно улыбается подрагивающими губами.       Не то что, конечно, у Жюля есть резон называть матери истинную причину слёз Шарля.       Помимо всех ощутимых минусов, включая излишнюю впечатлительность, нежное восприятие Шарля даёт ему массу преимуществ: и сейчас внутренний локатор издаёт едва слышные сигналы, поймать и истолковать которые Леклеру не составляет труда. Осторожно, словно лисёнок, трогающий воду в ручье, Шарль пытается выяснить, не показалось ли ему, что Жюль не торопится сбегать от тактильных контактов и оставляет ещё одну лазейку на пути к тому, что Шарль и в самом деле может попробовать ещё раз заманить его в свою ловушку?..       В комнате темно, только от монитора ноутбука с включенным сериалом исходит голубоватое свечение — и это, кажется, развязывает Шарлю руки в самом что ни на есть прямом смысле. Он осторожно, медленными движениями подбирается поближе к сидящему по-турецки Жюлю, устраивается близко к нему, сначала чуть касаясь плечом его плеча, потом — немного ближе склоняя голову, почти ощущая аромат парфюма, исходящий от его мягкой футболки, и наконец укладывает подбородок на плечо, заранее вспоминая, было ли у них такое раньше и сможет ли он выкрутиться, если что.       Жюль вздрагивает, когда чувствует на своём плече острый подбородок, и готов поклясться, что это даже близко не имеет ничего общего с тем, как они смотрели кино раньше: чуть ли не лёжа друг на друге, закидывая руки и ноги, но при этом чувствуя себя правильно — никакого напряжения, витающего в воздухе от такой близости. Сейчас же от крохотного и в иные времена едва ли замеченного жеста Бьянки испытывает почти что короткое замыкание: не то, не так, не те эмоции, не тот посыл.       К сожалению, Жюль оказывается чуть более проницательным и чуть менее наивным, чем о нём думает Шарль: ему кристально ясна природа этих случайных и почти обычных касаний, и стремления оказаться ближе, чем следует, и невинный взгляд, которым Леклер отвечает на его чуточку удивлённый. Жюлю не пятнадцать. Он прекрасно понимает, чем продиктовано такое поведение.       — Твоим подбородком, — он осторожно ведёт плечом в сторону, высвобождаясь из ловушки, — можно кого-нибудь зарезать.       Шарль еле слышно вздыхает, но всё-таки некоторое время не решается продолжать свои поползновения.       Однако если Жюль надеется, что на этом игры Шарля закончатся, то он явно недооценивает скрытые таланты крестника: после короткого разговора в ванной тот, кажется, решает сменить тактику поведения и не дерзит в ответ на каждое слово, на лице перестаёт читаться немой укор, даже ответы на вопросы Шарль строит чуть длиннее, чем три слова, одно из которых — непременно оскорбление. Леклер обманчиво мил, но вместе с тем ни на секунду не облегчает Жюлю задачу под названием «не испортить отношения и не сорваться в поддавки».       — Жюль, я хочу на крышу. — Леклер обхватывает пальцами локоть крёстного и проникновенно смотрит ему в глаза снизу вверх. — Давай сходим на крышу.       — Ты время видел? — почти на выдохе произносит Жюль, чувствуя, как по обнажённой коже локтя бегут мурашки от невесомых холодных прикосновений, которые однозначно не должны быть такими нежными и поглаживающими.       — Самое то, чтобы смотреть на звёзды.       На звёзды Шарль, конечно, смотреть не собирается, но вот перспектива смотреть на Жюля, который смотрит на звёзды… Леклеру делается почти плохо, когда он представляет резко очерченный профиль, подсвеченный лунным сиянием, и думает, что звёздам, на самом-то деле, едва ли есть разница, что происходит внизу — даже если Шарлю захочется вытворить очередную наверняка-глупость и…       — Нет, Шарли, мы не пойдём на крышу. Я по лицу твоему вижу, — от этих слов Жюля Леклер холодеет, — как ты уже в течение пятнадцати минут вырубишься до самого утра. А вниз тащить я тебя не собираюсь, из возраста маленьких принцев ты уже вырос.       Леклер только фыркает, стараясь не выдать своё огорчение.       — Ну и пожалуйста. А там, между прочим, звездопад.       — Нет там никакого звездопада. Он будет через две недели.       Жюль делает вид, что не услышал, какое слово шепчет в его адрес Леклер.

***

      Леклеру совершенно всё равно, если Жюль не собирается давать хоть какую-то ответную реакцию, демонстрировать слабину или делать что угодно ещё, подпитывающее надежду Шарля на благополучное разрешение его самой большой проблемы в списке всех проблем. Ему даже всё равно, что Жюль прямым текстом дал понять, что никакого развития у временного помешательства Шарля не будет, — но это и близко не перечёркивает мысли Леклера в направлении покорения чужого сердца, так упорно не желающего поддаваться.       Если у Шарля кто-нибудь спросит, зачем ему всё это, он почти наверняка потеряется и не ответит.       Зачем что?       Зачем Жюль так нужен Шарлю?       Зачем Шарль хочет заполучить его всего целиком?       Зачем Леклера так сильно влечёт к нему?       Ну, просто так.       Потому что Шарль даже себе не может ответить, что он хочет видеть в конечном итоге и где он, этот конечный итог, находится. Возможно, где-то там, где он на огромной скорости влетает в новый акт сумасшедшего спектакля «(не) влюбись в лучшего друга».       Шарль, будучи достаточно тактильным и слишком легко покупающимся на уютные прикосновения, хочет объятий — не тех, как обычно, а теснее, крепче, в конце концов, почти интимней, чтобы утыкаться носом в ямочку между ключицей и плечом, чтобы коротким движением преодолевать расстояние до бледной кожи на шее Жюля, воздушным прикосновением губ ощущать пульс, бьющийся под кромкой челюсти, чтобы чувствовать на своей спине витиеватые узоры от чужих пальцев, — хочется быть так близко, чтобы почти растворяться.       Шарль хочет сбившегося от поцелуев дыхания, искусанных губ, искренних слов в перерывах между срывом головы от чувственных прикосновений, хочет говорить, как сильно он его любит, как готов буквально на всё, только бы Жюль никуда не уходил и просто был рядом. Шарль хочет, чтобы ему говорили, как любят его, что он нужен, что ради него тоже готовы подняться против целого мира.       Шарль хочет, в конце концов, просто чего-то нового, ранее не испытанного, хочет неизведанного опыта, хочет, чтобы через заросли таких непонятных вещей его провёл человек, которому он доверяет больше чем себе — он готов хоть с закрытыми глазами, только бы знать, что его поймают, если он сорвётся, — готов на что угодно, что только заблагорассудится сделать Жюлю.       От своих мыслей порой делается почти страшно — банально из-за того, что Шарль и понятия не имеет, насколько большая разница кроется между тем, чтобы думать о том, что плодится в его голове, и тем, чтобы на самом деле пытаться превратить это в жизнь: хватает одной мысли о том, что даже в тот раз он едва не сгорел сам и не спалил дом от захлёстывающего его смущения, а ведь речь шла всего-то об одном самом простом поцелуе. Однако фантазия мчится вскачь, не утихает даже в перерыве на сон: Шарлю почти физически больно просыпаться в реальности, в которой Жюль держится чуть отстранённо, выдерживая необходимую дистанцию, которая, может, и не заметна физически, но очень сильно чувствуется на уровне ощущений.       Оставлять свои попытки Шарль, впрочем, не готов и почему-то до последнего надеется, что ему удастся пробить брешь в нерушимой стене обороны Жюля.       Один — Бьянки покрывается мурашками, когда Шарль, принимая из его рук чайную чашку, задевает его пальцы своими и на долю секунды продлевает короткое касание.       Два — Шарль совершенно не торопится делать шаг в сторону, когда Жюль подходит к нему со спины и тыкает в плечо, давая понять, что Леклер загораживает проход к шкафу, но хитрый мальчишка, кажется, только податливо подставляется спиной к его груди, делая вид, что не понимает никаких намёков, — Жюль тихо вздыхает и обходит его стороной, понимая, что не добьётся ровным счётом ничего.       Три — совершенно бесстыдное укладывание головы на плечо и бесовской взгляд из-под ресниц, когда они трясутся в автобусе в пути до картодрома.       Четыре — касание коленом колена Жюля, когда они переобуваются в спортивные ботинки, и Шарлю, кажется, совершенно наплевать, что в раздевалке полно места, чтобы не тесниться на одной скамейке.       Пять — Шарль, делая вид, что ему безумно интересен процесс заливания бензина, держится пальцами за его плечо, почти касается носом волос Жюля, неслышно и часто вдыхая, впитывая аромат его шампуня.       И это абсолютный перебор.       Ружьё, заряженное собственноручно Шарлем, который вообще-то имел в его отношении самоубийственные виды на крайний случай, выстреливает раньше времени, не оставляя ни одного шанса на спасение.       — Долго ты ещё будешь так? — Жюль распрямляется, с грохотом опускает канистру на землю и складывает руки на груди.       — Долго я ещё буду как? — удивления во взгляде Леклера столько, что можно черпать вёдрами, но Жюлю, прекрасно знающему все его уловки, врать бесполезно.       — Долго ты ещё будешь вот так! — он мрачно сверкает глазами, давая понять, что режим «добрый полицейский» перешёл в спящий режим и в ближайшее время активироваться не намерен. — Не надо делать вид, будто не понимаешь, о чём я, так что будь добр, прекрати все эти якобы случайные касания, потому что я на это не поведусь, — Жюль не отводит взгляда и со скрытым удовольствием отмечает, как лицо Шарля заливает бледная краска: не так-то часто можно смутить этого творца бедлама.       — Слишком много о себе думаешь, — невнятно бубнит Шарль, видимо, понимая, что вся его тайная деятельность только что с треском рухнула. — Я ничего такого…       — Бога ради, — Жюль прерывисто выпускает воздух из грудной клетки. — Шарль, мы уже несколько раз всё обговорили. Не понимаю, чего ты ещё ждёшь?       Шарль, застигнутый врасплох, только неловко тупит взгляд.       — Ты ведь понимаешь, что это не пройдёт, если ты будешь всё время подпитывать свои иллюзии? — тихо спрашивает Жюль.       Это не иллюзии, хочется выкрикнуть Шарлю, но он молчит, только прикусывая губу и не находя ни единого нужного слова. Что ему ответить? Что он Жюля даже во сне видит? Что он настолько утонул в своих мыслях, что уже не понимает разницы между обыкновенным дружеским восторгом от того, насколько замечательный у него друг, и настоящей романтической влюблённостью, взявшейся невесть откуда?       — Давай по картам, — хрипловато отвечает Леклер, надеясь, что хотя бы хорошая гонка выветрит из его головы всю дурь.       Они откатывают первый десяток кругов, второй, третий — и ему действительно становится легче: даже в голове делается просторнее, когда Шарль начинает думать о чём-то другом, а не сводит каждую секунду своего существования к мыслям о Жюле, с которым всё настолько безнадёжно. Он ловко обходит его на предпоследнем повороте, сокращая разрыв, чудом не задевает колесом карт Жюля, проносясь мимо него в опасной близости, но всё-таки не заставляя его изменить траекторию, и мчится на последний в заезде круг, внутри себя ликуя, что хотя бы здесь ему удалось одержать маленькую победу.       — Отличная гонка, — одобрительно кивает Жюль, поднимаясь на ноги и стаскивая с себя шлем. — Что это ты такое сделал, откуда взял этот элемент?       Шарль гордо вздёргивает подбородок.       — Интуиция, — роняет слово небрежно, словно ему никаких трудов не стоило провернуть ловкий фокус.       — Давай в раздевалку, интуиция…       От такого обычного, почти-как-раньше комментария Жюля у Леклера внутри расслабляется тугой узел, и он даже может выдохнуть полной грудной клеткой, внезапно понимая, что так намного легче, и надеясь, что это облегчение носит хоть какую-то положительную тенденцию. Струя воды в душевой бьёт как ливень, смывая с Шарля пыль, пот и накопившуюся усталость из мышц, вымывает даже застоявшуюся тяжесть, коей нагружена грудная клетка около солнечного сплетения. Возможно, ему и впрямь просто нужно было проветрить голову? Но как же тогда тот факт, что пару дней назад это совсем не помогло? И сколько вообще длится эйфорическое состояние? Он читал, что в среднем — около недели, но Шарлю при всей его впечатлительности едва ли хватит всего семи дней, чтобы остыть окончательно. С другой стороны, если начать что-то делать в этом направлении и в самом деле послушаться Жюля, который советует не подпитывать фантазии…       Душевую разрезает истошный вопль Шарля, когда по мокрому кафелю раздаются шлёпающие шаги Жюля, — Леклер в спешке отворачивается к стене, съёживаясь и прибавляя напор воды, словно считая, что та скроет его стеной от чужих взглядов: почему-то ему не хочется представать перед Жюлем совершенно нагим, хотя едва ли такое беспокоило его раньше.       — Да не смотрю я на тебя! — в сердцах восклицает Жюль, бросая свежее полотенце на перегородку между кабинками, отворачиваясь и скрещивая на груди руки в ответ на стремительный порыв Шарля. — Во-первых, ты полощешься уже чёртовых полчаса, во-вторых, ты забыл полотенце, в-третьих, больно мне надо на тебя смотреть, чего я там не видел, бог ты мой!..       — А мало ли! — капризно-нахально откликается Шарль, перекрывая шум воды. Ну конечно. Жюль уже давно помылся и оделся, пока Леклер, растворившись в далёких мыслях, даже подумать забыл о том, что полотенце валяется в раздевалке, а раздетым топать к шкафчику, капая водой на пол, совсем не с руки. — Ты не думал переквалифицироваться в разносчика полотенец? — не удерживается от колкости он, всё-таки разворачиваясь и провожая взглядом удаляющуюся спину.       — Чтобы мне платили за то, что я хожу мимо кабинок и рассматриваю чужие задницы? С удовольствием, — Шарль не видит лица Жюля, но уверен, что тот сотрясается приступом смеха.       Виной ли тому привычная для них прежних шутка или то, что Леклер ненадолго отвлекается от методичного вынесения мозга самому себе, но напряжение между ними ощутимо спадает, так что Шарль даже готов согласиться на то, чтобы перестать воображать, как всё-таки добивается своего и заполучает все трофеи в лице Жюля и его ответной симпатии. Он задумчиво переодевается в джинсы и футболку, ерошит влажные волосы, смаргивает влагу с ресниц и моргает ещё несколько раз, чтобы в глазу ничего не мешалось.       А что-то определённо мешается.       — Что ты там ковыряешься? — Жюль, хаотично машущий феном вокруг своей головы, в отражении зеркала видит, как Шарль растерянно тычет пальцем в глаз.       — Ресничка, — хмуро отвечает Леклер, — в глаз попала. Не могу вытащить.       В раздевалке ненадолго воцаряется тишина, когда фен возвращается на место. Жюль пересекает комнату и останавливается напротив Шарля, который не оставляет попыток не то выморгать злополучную ресницу, не то всё же вывернуть себе веко.       — Дай посмотрю, — вздыхает Жюль, глядя на жалкое зрелище. — Прекрасно. Будущий великий гонщик Шарль Леклер не в состоянии справиться с собственной ресницей.       — Подумаешь…       Шарль запрокидывает голову и пошире распахивает глаза, чтобы Жюлю было удобнее извлечь соринку, смотрит сквозь него, не давая себе сконцентрироваться на ощущениях. Бьянки аккуратно обхватывает его лицо и скользит пальцами поближе к нижнему веку.       — Не задирай голову, — негромко просит Жюль, и Шарль покорно наклоняет голову чуть вниз.       От тёплых прикосновений подушечек пальцев по коже разбегаются взрывы, горячее дыхание щекочет лицо: Леклер всё-таки не находит в себе сил сопротивляться и переводит взгляд на сосредоточенного Жюля, всматривается в его глаза, которые словно нарисованы художником чёткими штрихами острого карандаша, мысленно считает веснушки, рассыпанные по переносице, всматривается в трещинки на губах и почти против воли наслаждается тем, что Бьянки внезапно и совсем не по-подставному оказывается так близко.       — Да как её… тьфу, — шепчет Жюль, хмуря брови и снова стараясь подцепить пальцем упавшую ресницу. Ногти у него стрижены коротко, так что Шарль даже не переживает, что будет больно, — впрочем, он настолько безгранично доверяет Жюлю, что едва ли допускает мысль о боли от него. Бьянки аккуратно, чтобы не повредить глаз, оттягивает вниз веко, почти не дышит, стараясь ни на что не отвлекаться, щекочуще ведёт пальцем по линии роста ресниц, пытаясь ухватиться за злосчастную соринку.       — Я бы и сам, но она там глубоко, — заскрёбшимся голосом шепчет Леклер, дёргая головой и вдруг чувствуя, как по всему телу бегут электрические разряды — молния за молнией, замыкание за замыканием. Ему не стоило подпускать его так близко, — это определённо тянет на большую ошибку.       — Да подожди, не дёргайся… сейчас достанем, — обещает Жюль. — Ну вот. Вот твоя ресничка. Готово.       Шарль выдыхает почти с облегчением, когда Бьянки, отстраняясь на пару дюймов, на всякий случай поворачивает влево-вправо его подбородок, проверяя, всё ли в порядке с глазом, и, по-видимому, остаётся доволен.       Мгновение — Шарль не успевает отдать себе отчёта в том, что делает, не успевает понять, что движет в эту секунду его телом и разумом, не успевает понять вообще ничего, — даже мысленный стоп-кран потянуть не успевает, чтобы остановить себя в последний миг.       Ведь пять минут назад он уверял себя, что согласен остановиться.       Ведь пять секунд назад он находился так близко к исполнению заветного желания.       Сумасшествие, приключающееся с ним прямо сейчас, захлёстывает Шарля с головой, не оставляя ни единого шанса на будущее пресловутое «всё-хорошо-всё-наладится»: Леклер, выдыхая и поддаваясь секундному помешательству, резко и чётко подаётся вперёд, поднимает голову и коротким движением — почти выпад клинка — впечатывается в губы ничего не подозревающего и определённо не ожидающего такой внезапности Жюля.       Шарлю не удаётся углубить поцелуй или надёжно вцепиться пальцами в плечи Жюля, — руки немеют от леденящего страха, не давая сделать хоть что-то, не удаётся полноценно почувствовать, как ощущается этот поцелуй снова, и наверное, Леклер даже не попадает чётко в губы, задворками сознания ощущая ложбинку под самой их линией, — ему так страшно от собственного неожиданного порыва, что он даже не сопротивляется, когда Бьянки упирается ладонями ему в грудь и делает шаг назад, пресекая любые попытки продолжить.       Вокруг пропадают все звуки, все ощущения, пропадает, кажется, всё: Шарль в ужасе отшатывается назад, ещё не осознавая до конца, что он только что натворил, и отчаянно думает, что уж лучше бы Жюль его ударил, выкрикнул что-то грубое, наградил хлёсткой пощёчиной. Но Жюль молчит — только глаза его темнеют до почти чёрного, до почти грозовых туч, и нечитаемое выражение истолковать настолько трудно, что Леклер чувствует себя в этот момент самым несчастным человеком на планете.       — Прости, пожалуйста, послушай, я… — глаза у Шарля тут же стремительно наливаются слезами, но у него даже нет сил ненавидеть себя за то, что в последнее время ревёт чуть ли не через день, как какая-то слезливая детсадовская девочка — неспортивно, несерьёзно, совсем не взросло.       — Нет уж, подожди, — Жюль бледнеет так, что кожа резко контрастирует с тёмными завитками волос по краю лица и глазами, которые сейчас больше напоминают космические бездны. — Ты послушай. Я понимаю, что тебе трудно это переживать. Я был готов понять, что это не проходит на раз-два. Но чёрт побери, вот это — уже подлость, и уж не от тебя я хотел её ждать.       Шарля волнами накрывает подступающий истерический плач — от собственной глупости, несдержанности, от осознания того, что здесь и сейчас целиком и полностью виноват только он сам — и в самом деле, от настоящей подлости, самой первой в их дружбе. Ему отчаянно плохо и больно, как бывает плохо и больно, когда время отмотать уже нельзя, — всё сделано, и теперь остаётся только разгребать завалы последствий.       — Я не хотел, — он захлёбывается словами, даже ничуть не притворствуя, размазывает по щекам слёзы. Только бы не навсегда, только бы не поссориться на всю жизнь. — Я правда не знаю, что…       — Тебе не пять лет, — Жюль мрачно сводит брови к переносице, и в этот раз он даже не собирается искать какие-то щадящие слова, чтобы не покалечить подростковую психику. Нет уж, с него хватит. — Давно не пять лет, чтобы бросаться такими оправданиями!.. Шарль, сколько раз мы это обсудили? Неужели этого было недостаточно, чтобы остановиться?       — У меня почти получилось, — сбивчиво, сквозь всхлипы отвечает Леклер, — у меня бы всё получилось, я правда почти справился, но это было случайно, я не хотел, честное…       Жюль молча качает головой и разворачивается к своему шкафчику, чтобы забрать вещи.       — Прости меня, пожалуйста, — Шарль смаргивает слёзы, пеленой застившие взгляд, и понимает всю бесполезность собственных извинений. Он не успел среагировать на собственный порыв, неожиданный настолько, что Леклер и сам едва ли мог его предугадать, а Жюль, конечно, сочтёт его лжецом, который специально всё подстроил именно так, даже если у Шарля и мыслей таких не было, но теперь доказывать что-то едва ли имеет смысл. Что теперь делать? Он не знает.       Жюль тоже не спешит действовать: похоже, в этот раз обиделся по-настоящему, всерьёз, имея все на то основания. Шкафчик захлопывается со звуком выстрела, шаги отдаются в тишине раздевалки гулкими щелчками, ни капли не разбавляя заполонившую всё пространство тяжесть.       Молчит.       Молчит.       Молчит.       — Это был просто вопрос доверия, Шарль. И я не понимаю, почему на нём всё пошло лесом, — спина у Жюля прямая, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть от напряжения. — Ты доверял мне ровно настолько, чтобы попросить о помощи. Я в ответ доверился тебе потому, что был уверен, что мы оба взрослые люди и не станем делать из этого настолько затяжную игру. Видимо, я… ошибся.       — Жюль, я правда не знаю, что произошло и почему я так сделал, — еле слышно шепчет Шарль. Лицо у него всё ещё горит от стыда, как горят и губы от нелепого, неловкого, смазанного недопоцелуя. — Всё правда было хорошо, но потом… знаешь, если ты… если тебе это важно, то ведь… мне будет пятнадцать всего через пару месяцев, и мы…       Его нервные, неуверенные слова, которые срываются с его губ почти помимо воли, прерываются безысходным воем.       — Господи, ты хоть понимаешь, о чём ты вообще говоришь? — Жюль в отчаянии хватается за голову, моментально бросаясь в густую краску. — Ты всерьёз думаешь, что я отказываюсь от этого всего только из-за того, что боюсь проблем с законом? Не из-за того, что у тебя голова задурена, и я это вижу, и если бы мне было нужно, я бы сто раз воспользовался твоей уязвимостью, не из-за того, что мне важен, чёрт побери, ты и наша дружба, не из-за того, что мы почти всю жизнь знакомы, не из-за… и после этого ты будешь говорить мне о какой-то дьявольщине про возраст согласия?       Лицо Шарля пылает ярче макового поля перед грозой, он даже не может поднять глаза, потому что не хочет видеть взгляд Жюля — и у него однозначно есть право злиться.       Ну почему я такой идиот, хочется закричать Шарлю, который, кажется, каждым следующим словом всё портит и портит и без того усугубляющуюся ситуацию, но сейчас, похоже, достигает абсолютно точки невозврата, когда лучше замолчать и просто попытаться не запороть всё ещё больше.       — Даже разговаривать с тобой не собираюсь, — сдавленно сообщает Жюль, проводя ладонями по лицу и шумно выдыхая. — У меня нет ни единого слова, чтобы на это ответить.       — Я правда не специально, — Шарль сглатывает и мысленно обхватывает себя по рукам и ногам, только бы ничего больше не натворить. Ему хочется догнать Жюля, обнять его со спины, утыкаясь носом между лопаток, стоять так до тех пор, пока внутри всё не отпустит, пока Бьянки не решит, что это всё была какая-то лютая ерунда и он готов про неё забыть. К сожалению, ситуация оказывается куда сложнее, чтобы так просто от неё отмахнуться, и даже если Шарль ещё не понимает, что ему нужно делать и как решать запутанную задачку, он отлично знает, чего ему лучше не делать.       Домой они едут молча, глядя каждый в своё окно автобуса, стараясь не соприкасаться даже плечами, — Шарль отодвигается к самой стенке, только бы случайно не задеть крёстного и не дать повод себе — вновь сорваться, а ему — подумать что-то не то. Внутри с каждой секундой всё сильнее наливается металлическая тяжесть, оседая стружкой на лёгких, зацепляясь острыми когтями за рёбра, разрывая стенки желудка, царапая горло.       — Прекрати, — с тихим отчаянием произносит Жюль, когда замечает, что у Леклера, отвернувшегося к пролетающим в окне пейзажам, в глазах снова блестят слёзы. — Мне сейчас ничуть не лучше, чем тебе.       Они не разговаривают до конца дороги, не разговаривают, заходя домой, где в разгар рабочего дня пусто и светло. Молчат, когда идут от остановки, молчат, когда по очереди моют руки, молчат — ни единым словом не смеют обменяться, чтобы не чувствовать вины друг перед другом. Шарль пытается незаметно скинуть свои вещи в рюкзак и тихонько выскользнуть за дверь, даже забывая, что ему придётся как-то объяснить ранний отъезд родителям, — а он однозначно не сможет этого сделать, потому что одно только упоминание имени Жюля вызывает в нём горячее желание разреветься и тут же повеситься на ремне.       Тот взгляд Жюля — единственный раз, когда он смотрел на Леклера так, — действует на него словно отрезвляющая пощёчина: внутри становится тянуще-пусто, как по щелчку исчезают все мысли, которые заполоняли сознание Шарля так долго. Он зажмуривается до звёздочек перед глазами, силится вообразить себе хоть одну из тех картин, которые рисовал себе так красочно и ярко, — но теперь в каждой из мыслимых сцен Жюль даже в его фантазиях не отвечает никакой взаимностью, а только молча смотрит — зачем ты это делаешь, Шарль?       Не то что у него в голове что-то встаёт на свои места: нет, до такого идеала ему ещё далеко, но если Шарль что-то может утверждать хоть сколько-нибудь точно, то он чувствует, как затуманенное, как предрассветная бухта, сознание разрезает острый луч здравого смысла — наверное, было довольно глупо начинать рассматривать Жюля в такой опасной близости, зная, что может не сдержаться после стольких часов обдумывания, как бы подтолкнуть его к греху, и уж тем более глупо было говорить что-то о возрасте — как стыдно, боже, Шарль мучительно краснеет от одной только мысли о том, что Жюль наверняка подумал, будто Леклер… чёрт, да он даже не думал, что можно позволить себе чуть больше, чем долгие чувственные объятия и чуть более страстные поцелуи, но как теперь это доказать, если язык так невовремя не держался за зубами и он имел в виду совсем не то?       Шарлю хочется стукнуться головой об стену и, может, набить синяк, чтобы тот ещё несколько дней напоминал о несусветном кретинизме одного глупого мальчишки. Хочется лечь на пол и лежать пластом, чтобы никто не трогал. Хочется зайти в море и медленно погружаться в воду до тех пор, пока не перестанет хватать воздуха, чтобы резко, рывком вынырнуть, наглотавшись солёной воды, но хотя бы вернув трезвость ума и словно бы переродившись.       Хочется отмотать время назад, вернуться в прошлое, отхлестать себя прежнего по щекам и хоть силой, хоть угрозами запретить даже думать о том, что тот учебный поцелуй мог означать что-то большее. В конце концов, ведь это Шарль отпустил фантазию слишком сильно и перестал себя контролировать, пустившись во все тяжкие и решив устроить занимательный эксперимент.       Но путешествия во времени — увы, только часть очередного сериала, который они так и не досмотрели вместе с Жюлем.       — Великолепно. Подростковая трагикомедия выходит на новый уровень. — Жюль без улыбки облокачивается на дверной косяк, глядя, как Шарль украдкой сворачивает свою футболку, валяющуюся на диване. Тот вздрагивает и с видом загнанной птицы оборачивается. — Давай хотя бы обойдёмся без лишней драмы, и так тошно.       Шарль молча роняет рюкзак на пол, кусает губы и неотрывно смотрит на Жюля. Удивительно, что он всё ещё хочет с ним разговаривать.       — Давай так, — Жюль говорит ровно, без эмоций, но Шарль-то знает, как хорошо ему удаётся запирать чувства, даже когда внутри пылает пожар. — Я предлагаю следующий план действий. Не утверждаю, что мне не хочется временами тебя придушить за все фокусы сегодняшнего дня, но я всё-таки попробую держать себя в руках. Если ты пообещаешь — и не бросишь слова на ветер, а пообещаешь — что с этой минуты ты перестаёшь вбивать себе в голову то, что ты упорно вбиваешь вот уже… сколько? Две недели? Три? Месяц?       Подбородок у Шарля едва заметно подрагивает, но весь запас слёз, кажется, иссякает: Леклер чувствует внутри только чудовищную, разъедающую каждую клеточку пустоту, которая воцаряется в груди после дурацкого происшествия в раздевалке. Глаза у него сухие — почти больно моргать, болит кожа у самых ресниц от того, что он тёр глаза руками, но где-то внутри у него обливается кровью сердце — и Шарлю практически всё равно, что скажет Жюль, потому что определённо ничего хуже с ними двоими уже не случится.       — Так вот. Я понимаю, что это не может длиться вечно, — Жюль делает паузу, словно предоставляя Шарлю возможность что-то сказать или поспорить, но тот не роняет ни слова, — поэтому рвать все отношения было бы глупо. Это не отменяет факта, что я чертовски злюсь, ты даже представить себе не можешь, насколько.       — Это твоё право, — шероховатым голосом произносит Шарль и тупит взгляд. — Я… я бы тоже злился на твоём месте.       — Второе, — Жюль и глазом не ведёт на ответную реплику. — Разумеется, ты сейчас можешь сбежать — мы придумаем, что сказать родителям и не выдать обоих с потрохами. Но после этого — поверь, я знаю, о чём говорю — мы едва ли сохраним нормальные отношения, их не будет вообще никаких. Только банальные привет-пока. Если ты готов к такому варианту — просто скажи. Я пойму.       — А ты? — шёпотом спрашивает Шарль. — Готов?       Жюль молчит несколько секунд, и Леклер ловит в его взгляде почти всю палитру эмоций — от короткой вспышки гнева до почти неземной тоски.       Шарль не готов терять лучшего друга.       Шарль не готов, что отныне они будут только обмениваться холодными улыбками лишь по велению вежливости.       Шарль не готов к не-дружбе, не-любви, не-близости — он совершенно точно не хочет своей жизни без Жюля. Как бы там ни было.       Пусть безо всяких глупостей вроде каких-то поцелуев или объятий. Шарль согласен, чтобы осталось только то, что было у них всегда. Всю жизнь.       — Я не хочу из-за какой-то глупости перечёркивать всё, что было, — чуть тише и мягче говорит Жюль, внезапно кажущийся совсем юным — не всесильным, каким привык считать его Шарль, не вытаскивающим на себе весь мир. — Оба хороши. В самом деле, зря это всё… Я не знаю, Шарль, давай больше не будем экспериментировать и всё-таки останемся друзьями? Мне кажется, иначе это плохо заканчивается.       Шарлю иррационально хочется засмеяться, но вместо этого из его горла вырывается странный булькающий звук, он содрогается всем телом и отстранённо чувствует, как губы растягиваются в улыбке, — и хотя ему ни секунды не смешно на уровне здравого смысла, он почему-то смеётся всё громче, словно со стороны слыша, как смех почти страшно перерастает в судорожные всхлипы.       — Я хочу остановиться, — просит Шарль, сцепляя в замок дрожащие пальцы, и пытается дышать на счёт — совсем ненадолго ему чудится, словно в красивых тёмно-карих глазах Жюля тоже что-то едва уловимо проблёскивает. — Мне так это надоело, Жюль, давай вернём всё как было, я не хочу… боже, да я никогда не хотел в тебя влюбляться!.. — нервы Леклера, и без того разболтанные, дают окончательный сбой, потому что на этот раз он даже не до конца осознаёт, что плачет: просто что-то говорит, говорит, говорит, сбивчиво шепчет какие-то оправдания о том, что это куда больнее, чем он думал, и что он никогда бы в жизни не хотел в Жюля по-настоящему влюбляться, если бы знал, что будет стоять на кону.       И сейчас, пытаясь закрыться от всех наваливающихся на него чувств, Шарль думает: если бы ему предложили выбор, если бы он только знал, к чему всё приведёт, он бы выбрал — не чувственные, почти интимные объятия, не сбившееся от поцелуев дыхание, не толчки пульса под собственными губами — он бы выбрал их идиотские шутки, сражающие наповал своей двусмысленностью, но оттого такие душевные и любимые, не имеющие даже намёка на то, чтобы стать реальностью, выбрал бы безграничное доверие и разговоры обо всём, выбрал бы шутливые потасовки, выбрал бы возню в раздевалке с перекидыванием мокрой футболки, выбрал бы Жюля — совсем не такого уж взрослого, не такого феерически красивого, не такого невозмутимого бойца, — скорее чуть рассеянного рыцаря, который хоть и совершает подвиги, но иногда совсем на героя не похож.       Выбрал бы совсем не то, в чём так страстно убеждал самого себя, выдумывая яркие картины и создавая новые правила.       Нерушимый дуэт. Неубиваемый тандем.       Жюль обвивает Шарля поперёк живота, крепко прижимает спиной к себе, укладывает подбородок на его макушку, не давая пошевелиться, — возможно, отчасти — из-за собственного малодушного порыва скрыть от крестника, как он и сам часто моргает, стараясь прогнать из глаз что-то жгучее. Не то что Бьянки тонет в чувстве вины — нет, однако не может отрицать, что в груди остро колется понимание, что причиной всех слёз юного, такого солнечного Шарля, которому бы плакать разве что от счастья, — является он и только он.       Жюль думает, что тогда стоило отказаться — подумаешь, пережил бы Леклер этот отказ, но Бьянки счёл куда важнее — помочь, и теперь не знает, когда ошибся в своих мыслях — тогда или прямо сейчас.       — Ты через несколько лет ещё смеяться будешь, — Жюль растягивает губы в улыбке, хотя самому из-за всего наболевшего за эти дни тоже хочется поддаться примеру крестника, — вспоминать, как мы чуть не поругались на всю жизнь из-за того, что один решил влюбиться, а другой оказался жуткой врединой.       Шарль сдавленно смеётся, заходясь новым приступом, и даже не пытается вывернуться из объятий.       — Через несколько лет, — обещает он, задирая голову, — я найду себе симпатичную подружку, такую, что она в сто раз лучше тебя будет, ты ещё обзавидуешься.       — Конечно, найдёшь, — тихо подтверждает Жюль. — И вообще… всё у тебя впереди ещё. И влюблённость — не помешательство, а то, как она должна быть.       — Дурак, — всхлипывает Шарль, но уже совсем не злится.       Дурак, Жюль согласен. Кретин, на что ты подписывался, до чего довёл мальчишку, даже не спорит. Спорит внутри себя только с одним: что по-прежнему не уверен, что это всё было ошибкой — возможно, вызовом, возможно — испытанием для них обоих, но точно не фатальной ошибкой.       В конце концов, дружба закаляется не одними только забегами через заброшенные многоэтажки и долгими ночными разговорами?       А иногда, возможно, и хлёстким огнём неуправляемой влюблённости, которую потом просто перерастут, чтобы их дружба стала сильнее ещё на одно испытание.       Шарлю кажется, что вместе со слезами, в которых теперь гораздо больше осознанного, нежели просто выплёскивающихся наружу эмоций, на поверхность выходят и странные мысли: ему делается почти стыдно воображать себе в голове довольно компрометирующие сцены, в которых он к Жюлю ближе, чем на четверть метра, и по коже уже не бегут приятные озорные мурашки от воспоминаний, как они целовались в первый раз, — совсем не по-настоящему, только по договорённости, без подтекста, без намёков.       Он наконец почти здраво, без флёра влюблённости вспоминает ключевые события последних недель, пытаясь расставить всё по местам, и периодически глупо улыбается, — всё-таки, пожалуй, кое в чём ему было определённо забавно: определённо смешно было ластиться под касания Жюля и смотреть, как того едва ли не парализует страх перед неизвестностью, как надо поступать. Шарль всё ещё не теряет из мысленного взора такого обаятельного облика Жюля, который он наполовину нарисовал себе сам, но всё же пробиваются на поверхность лёгкие отголоски задремавшего здравого смысла.       Пожалуй, глаза у Жюля скорее похожи на обыкновенный крепко заваренный чай, а совсем не на осенние ореховые рощи.       И Шарля, если по-честному, всегда раздражала эта его привычка кусать губы так, что на них постоянно запекалась тонкими струйками кровь и подолгу не заживали мелкие ранки — «дурак, ты зачем так делаешь? Оно же будет болеть!»       И порой — ну так, мельком — Шарль ловил себя на мысли, что Жюль совершенно невыносим с этой его не вытравляемой никакими ядами склонностью помогать всем и вся, даже когда у самого в жизни ни черта не ладится в конкретный момент, и сейчас, когда Бьянки вместо того, чтобы послать Шарля с его придурью куда подальше и подождать самоликвидации приступа, каждый день бился с его, Леклера, демонами, — Шарль почти хочет выть.       В конце концов, Жюль ведь и так никуда не девается. Не уходит, не отворачивается, даже не предпринимает вполне резонных и объяснимых попыток куда-то от Шарля сбежать — всегда его, всегда на его стороне. А в каком качестве — не всё ли ему равно?       — Значит, считаем, что с этим покончено? — серьёзно спрашивает Жюль, когда вечером они вместе выходят прогуляться до дальнего продуктового, но по пути обратно сворачивают к любимой пустующей многоэтажке, с верхних этажей которой им всегда нравилось ловить последние лучи уходящего солнца.       Шарль знает: что бы он сейчас ни ответил, Жюль ему поверит. Как безоговорочно верил всегда.       И он просто не имеет права ему солгать.       Леклер смотрит ему в глаза твёрдо, без увёрток, даже не сползая взглядом на такие привлекательные всего парой дней ранее губы.       — Да, — уверенно отвечает он. — Покончено.       Жюль, не собираясь задавать глупых уточняющих вопросов, легко кивает головой и озаряется светлой улыбкой.       — Хорошо.

***

      — Да тише ты! — в темноте слышится короткий вдох, словно кому-то зажимают рот.       — Это ты меня смешишь! — звук лёгкого удара по плечу.       — Ох, вот только не надо переводить стрелки!       Шарль, не в силах угомонить дикий смех, только на слабеющих от долгого хохота ногах спускается по лестнице следом за Жюлем, который справляется с попавшей в рот смешинкой чуть лучше, но тоже то и дело срывается на придушенное фырканье. Весь дом спит: и это лучшая причина, чтобы прямо сейчас умолкнуть и не перебудить своим смехом всех вокруг, однако ни Шарль, ни Жюль не в состоянии перестать вспоминать одну из своих недавних шуток, так некстати пошученную в третьем часу ночи после долгого дня на картодроме, и упражняться в остроумии в номинации «продолжи так, чтобы это было смешно». У Жюля получается лучше: и Шарль вот уже четверть часа сгибается в три погибели от очередного стендап-захода от крёстного, пустившегося во все тяжкие и начавшего вспоминать традиционные итальянские байки, почерпнутые в боксах в Маранелло.       — Если родители сейчас проснутся, нас выгонят спать на улицу, — Жюль бросает красноречивый взгляд в сторону закрытой двери, — а в следующий раз лично проследят, чтобы мы легли ровно в полночь. Как тебе такой расклад?       Шарль задерживает дыхание на несколько секунд, пытается переключиться на что-нибудь ещё, например, на вон то пятно от краски на бедре Жюля, но тут же вспоминает шутку почти недельной давности про разносчика полотенец и хохочет почти в голос, всхлипывая и задыхаясь.       — Да что ж тебе неймётся, — Жюль вталкивает Шарля на кухню и стремительно захлопывает дверь, чтобы хотя бы попытаться спасти обоих от неминуемой расправы. Леклер бессильно падает на стул, роняет голову на локти, не прекращая сотрясаться. — Ну что ты там опять?       Шарль не в состоянии произнести что-либо связное, но бормочет что-то похожее на суть своего приступа, так что Жюль только закатывает глаза и прикусывает губу, чтобы не хихикнуть в ответ.       — Отлично, Шарли, просто замечательно — зачем в твоём возрасте высокоинтеллектуальный юмор, если можно посмеяться над шутками про задницы, — Жюль иронично вздёргивает бровь и толкает к Шарлю стакан воды, чудом не проливая ни капли. — Нет, серьёзно? Как ты вообще к ней пришёл сейчас?       — Отстань, — почти стонет Леклер, опрокидывая в себя воду и наконец делая пару нормальных вдохов, — просто забей.       — Не дай бог я подумаю о том, куда ты пялился, — поддёргивает его Жюль, благодаря всех богов, что снова может беспрепятственно отпускать такие комментарии.       — А тебе явно не хватает чужого внимания, да? — Шарль томно прикрывает глаза. — То-то ты прямо нарываешься на комплименты — специально эти обтягивающие брюки нацепил?       — Прибить тебя, что ли, — задумчиво тянет Жюль, вызывая приступ злорадного хохота у Леклера.       После окончательного выяснения всех отношений между ними словно рушится какая-то стена: распадаются на мелкие кирпичики все баррикады, огнём сжигаются деревянные перегородки, тараном сносятся каменные укрепления, и на необъяснимом ментальном уровне Шарль и Жюль почти не отлипают друг от друга — просто потому, что так долго не могли привычно пообщаться. Разговаривают на моментально найденные сотни тем, обсуждают перспективы гоночного сезона, делают ставки, кто продолжит борьбу за титул в такой желанной для обоих Формуле-1, и даже начинают подкалывать друг друга на почве неосторожных слов, которые — облегчение — больше не нужно так тщательно подбирать. В своих комедийных перепалках они однажды настолько расходятся, что к ним в комнату заглядывает удивлённая Кристин, чтобы поинтересоваться, всё ли у них хорошо и почему они так шумят, но Жюль только перебарывает смех и отвечает, что всё отлично.       По мнению Шарля, жить вот так куда легче, чем ему жилось мучительные пару недель: он даже не сожалеет, что ничего так и не вышло, что его влюблённость канула в лету так же стремительно, как и объявилась, а благодарен больше всего — за то, что Жюль с присущей ему чуткостью был рядом всё это время, а не послал куда подальше при первых же признаках разгорающихся у крестника чувств.       Впрочем, думает Шарль, это даже не о чуткости.       Это — о смелости, и Жюль в самом деле оказался очень смелым, чтобы не исчезнуть, а разделить груз ответственности пополам. Как всегда и всё — поровну.       — Прости, Жюли, это всё было так по-идиотски, — неловко бормочет Шарль в один из вечеров, когда они всё-таки выбираются на крышу посмотреть, не начался ли в самом деле звездопад раньше положенного. — Не знаю, что на меня нашло, я… правда как будто был не в себе.       — Боже, ты уймёшься или нет, — Жюль показательно закатывает глаза, но на самом деле с облегчением выдыхает, что Шарлю взбрело в голову вновь начать сбивчиво извиняться ночью, когда в темноте никто не увидит мучительно краснеющих от неловкости щёк самого Бьянки. — Всё в порядке, Шарль, ведь мы уже обо всём поговорили. Не стоит.       Шарль ворочается на покрывале, брошенном прямо на черепицу, и старательно избегает взглядов в сторону Жюля. Ему уже не сносит голову, и сам он не торопится лишать головы Бьянки, который за это время сам наверняка едва не свихнулся, но где-то в душе на глубине Марианской впадины плещется лёгкий стыд за собственное помешательство и желание удостовериться, что всё и вправду теперь позади.       — Мы остались друзьями? — уточняет Шарль, надеясь, что его интонации достаточно, чтобы показать, что он говорит это небрежно, совсем не тревожится, но кого он пытается обмануть — всё ещё загадка.       — Да, Шарли, — Жюль тихо вздыхает, всё же переводя взгляд на Шарля, — мы остались друзьями. Как и всегда.       Леклер легонько фыркает, не в силах стереть с лица довольную ухмылку, и незаметно подмигивает чуть мерцающим далеко в небе звёздам.       — Ты можешь не лезть через меня, а просто обойти, — шипит Жюль, потирая ушибленную кость, когда Шарль переваливается всем весом через него, чтобы добраться до звёздной карты. — Мешок с костями, а такой тяжёлый, есть у тебя хоть капля сочувствия?..       — Нет, терпи, — невозмутимо откликается Шарль, демонстративно разворачивает звёздную карту и всем видом показывает, как его заинтересовало расположение звёзд на небе и их соответствие нарисованному. — И вообще, откуда ты взял эти допотопные карты, они что, достались тебе от Коперника?       — Что тебе снова не нравится, — Жюль, кряхтя, принимает вертикальное положение и выдёргивает карту из рук Шарля, разглядывая, что там может быть не так.       — Тут всё неправильно!       Бьянки ироничным взглядом окидывает крестника, бровь медленно ползёт вверх, отчего Шарль внезапно чувствует себя где-то облажавшимся в попытке скрыть собственное замешательство, но по итогам посрамившимся ещё сильнее.       — А кто эту карту сгружал, когда мы сюда поднимались? — интересуется Жюль, прищуриваясь и хитро улыбаясь. — Она зимняя, чёртов ты умник, естественно, сейчас тут всё будет отличаться!       Шарль, не придумывая ничего лучше, в отчаянии сворачивает карту в трубку и ударяет Жюля по плечу, который со смехом уворачивается и скручивает Шарлю руки, чтобы прекратить всяческие безобразия.       — Вот ведь засранец, — сквозь смех выдавливает Леклер, даже не пытаясь высвободиться, — воспользовался беззащитностью, да?       — Ой, молчи уже, астроном недоделанный, занимайся лучше машинками…       — А как же спасать вселенную?       — От тебя самого её спасать надо, ты же разнесёшь всё в клочья! — с чувством утверждает Жюль и разражается смехом в ответ на удручённый взгляд голубых глаз.       Шарль всё-таки находит применение не пригодившейся звёздной карте: сворачивает её на манер подзорной трубы и смотрит сквозь тёмный изнутри цилиндр на далёкое небо, пытаясь посчитать звёзды и почти сразу сбиваясь. Жюль негромким голосом рассказывает что-то про звёздный нуклеосинтез, и Леклер даже не может предположить, откуда его друг знает почти всё, как он может поддерживать разговоры на любую тему, тогда как сам Шарль ни черта не смыслит в этих сложных химических процессах, и звёзды для него — просто огоньки с очень-очень большой идеей.       — Одна звезда, знаешь, такая говорливая и очень умная, похоже, упала только что, и я даже могу её увидеть, — Шарль резко переводит взор подзорной трубы на Жюля, заставляя того прервать повествование.       — Две, — тихо поправляет Жюль и тепло улыбается.       От крыльца дома раздаётся шум, словно кто-то выпускает за дверь кота и заодно выбрасывает в мусорный бак шуршащий пакет, хлопая крышкой, слышно, как в начале улицы смеётся многоголосая компания, гудят моторы — судя по звукам, стритрейсеры, отправляющиеся на ночную гонку куда-то за город. Жюль впитывает каждую мелочь, наслаждаясь таким долгожданным спокойствием, всеобъемлющим и полноценным, когда его мысли ничто не омрачает, а Шарль — друг — лежит рядом на старом покрывале и, кажется, тоже наконец-то счастлив.       Жюль смотрит вдаль, вглядываясь в межзвёздное, совсем-совсем нездешнее пространство, и не замечает, как у Леклера, переворачивающегося на живот и подползающего чуть ближе, в глазах мелькает искорка явно дьявольской природы — не ждать ничего хорошего, готовиться к очередной гениальной выдумке, способной довести до белого каления, непременно сработал бы внутренний датчик, но засечь коварного поползновения в свою сторону Бьянки, конечно же, не успевает.       — А знаешь что, Жюли, — Шарль горячо выдыхает, скользяще обводит пальцем линию челюсти Жюля, от неожиданности чуть вздрагивающего, и с удовольствием отмечает, что больше не чувствует электрических разрядов по всему телу. — Я читал — так, в теории — что есть вещи куда интересней, чем какие-то там поцелуи. Может, — он не в силах сдержать демоническую ухмылку, довольный собственной взрывной шалостью, — научишь меня? Ну так. По дружбе.