Белые ночи

      Говорят, время лечит. Память медленно стирает все нежные, до боли теплые воспоминания и ты холодеешь. Вместе с воспоминаниями, это чёртово время стирает и тебя. Стирает то чувство, благодаря которому хотелось быть лучше. Время, однозначно стирает, и стирает больше, чем хотелось. Вместе с памятью оно стирает и тебя. Ты никогда не станешь таким, как прежде. Время не лечит, оно просто убивает прошлое вместе с тобой. Чертово время, оно слишком гнетуще оттягивается. Слишком больно. Было больнее, чем когда ты жила в Эдирне. Ты могла звонить, ты могла общаться, ты могла чувствовать. Сейчас же, когда ты мучительно, возможно доживаешь эту жизнь, не имея возможности ни набрать ребятам, ни узнать о их жизни. Они забросили, они выгнали, они сломали. Они стали твоей опорой в жизни, которые, как тебе казалось, не могли не при каких обстоятельствах бросить тебя. Ты до глубины души понимала, что ошибалась. Сейчас, в эту самую секунду, когда ты лежишь, прикованная к реанимационной койке, не в состоянии даже пошевелиться, сердце вновь пронзает острая боль, заставляя врачей вокруг копошиться, проверяя состояние приборов жизнеобеспечения, которые доказывали, что ты еще жива. Перед глазами плывут фиолетовые пятна, в основном именно они. Ты видишь его лицо полное безразличия, следишь за мимикой на его лице, но ни одна мышца даже не дергается, следишь за губами, что выносят свой вердикт, больно ударяя в самые корни очага жизни: «Уходи».

***

Как ни странно, но Нилюфер сама пришла ко мне. Видимо боясь, что ее могут заметить, едва слышно ее сжатая рука стучит по железным дверям, отзвуком разносясь по лаборатории. Несмотря на время, которое близилось к трем часам ночи, лицо не выражало ни одного признака сонливости, лишь крупные синие мешки под глазами выдавали ее усталость с потрохами. Пока Нилюфер была здесь, она постоянно приходила в лабораторию. Сидела со мной, разговаривала, отвлекала от безуспешных попыток создать какую-нибудь очередную ахиллесову пяту. Этот аромат в буквальном смысле вскруживал мою голову, стоило ей только ближе подойти ко мне. Дешевые духи, что она покупает в ларьке возле дома, но так пахнет мое спокойствие — дешевый запах бабушкиных духов, что, возможно она даже изготавливает сама, и продает за сущие копейки. Но она не жалуется, говорит, на большее денег нет. Как она раздражала. Своей скромностью, своим любопытством. Как Майки, ей-богу, сунет нос куда не нужно, а мне потом ее, дурную, латать приходиться. На ее белых плечах два человека. Ангел и демон. Знаете, как в книгах? Один говорит, посиди молча и не суйся туда. А другой отвечает, что лучше встать и помешать мне. Раздражала. Своей молчаливостью. Когда всем известно, что ей нехорошо ни морально, ни физически, что у нее что-то случилось, она молчит. Ей будет плохо, душу будет рвать на части, она будет молчать. Но ты любишь, Донателло, не отрицай этого. Скромность, любопытство, молчаливость — это все то, что так раздражало, но не отталкивало.  — Тебе нужно поспать, — бормочу я, заметив, что Нилюфер уже практически заснула у меня на руках, если бы не мелко подрагивающие веки.  — Мне с тобой спокойнее, — не открывая глаз, отвечает она, даже не шелохнувшись, а лишь слабо улыбнулась, зная, что я не выгоню ее. А разве могу? Как можно отогнать то, что дарит сердцу спокойствие, заставляет его биться ровно? Я не раз задавался вопросом: почему я? Почему не Лео, не тот же Майки? Однажды я спросил у нее, что она чувствует к каждому из нас. Я получил ответ, который совсем не ожидал. Майки для нее лучший друг. Говорит, что с ним она может говорить на любую тему, и заплакать перед ним ей будет не стыдно, потому что знает, что его сердце настолько мягкое, что тот лишь за поддержку может тоже начать лить слезы. К Рафаэлю она питает исключительно сестринские чувства. Он также может поддержать ее, но тот более суров — слез не выдержит. Лишь даст слабую оплеуху, сказав взять себя в руки, собраться с мыслями. Лео же может предоставить такую возможность, как выплакаться. Он все понимает, он выслушает, даст совет. Леонардо для Нилюфер хороший наставник и друг, так же, как и все мы, готовый прийти ей на помощь. Однако когда графа дошла до меня, она вдруг резко замолчала, после сказав, что тут и думать нечего, что она однозначно чувствует ко мне гораздо больше, чем к остальным. Другой бы на моем месте давно довольно фыркнул, сказав, как сильно любит ее, но не я. Я лишь, так и не поняв, почему она так говорит, выдавил сухое «ясно», отправив помогать Микеланджело на кухне. Лишь в тот злосчастный день до меня дошло, что лишь потеряв кого-то навсегда, ты осознаешь, насколько сильно любишь.

***

Я не могу поверить в это. Мы только что выгнали ее. В буквальном смысле слова. Обрывками я слышал, что говорила эта женщина в телевизоре, если бы Учитель Сплинтер не решил посмотреть новости на шестом канале, сейчас бы никто не смотрел на нее с презрением и злостью.  — Ты предала нас. Да разве она могла бы? Она отказалась от спокойной жизни со своей семьей лишь ради нас. О чем ты говоришь, Рафаэль?  — Это не я, — отвечает она. Заметно, как дрожат ее губы, в попытке произнести эту фразу. — Ребята, Мастер, вы всерьез думаете, что я способна на такое?  — А чем это не доказательство? — говорит Леонардо, проводя рукой к телевизору, на котором женщина по прежнему говорила о четырех черепахах мутантов, сбежавших с лаборатории, и что информация доставлена от одной из учениц старшей школы Нью-Йорка.  — С чего такая уверенность, что это не может быть Эйприл? — Нилюфер явно начинает закипать, не веря, что мы способны обвинить ее в предательстве. — Я поклялась, что унесу вашу тайну с собой в могилу. И я, на секундочку, держу это слово по сей день. Это не я, — продолжает утверждать она. — Да любой вас мог увидеть, стоит вам чуть сунуться не туда, куда нужно, все тут же раскроется.  — Мы опытные ниндзя, нас не то что люди, нас даже муха не заметит, — если бы не грозный вид старшего брата в красном, можно было бы принять его слова как шутку, пусть и не очень смешную.  — Но, Нилюфер, ты ведь не могла так поступить, верно? — пролепетал младший.  — Да, Майки… Не могла, — отвечает она, нервно потирая руки, пряча их в рукава кофты. — И я не выдавала вас. По всей видимости, Нилюфер уже начинала терять веру в себя. Мне хотелось вмешаться, сказать, что это действительно не она. Но с чего такая уверенность?  — Тебе лучше уйти, Нилюфер, — внезапно произносит Рафаэль. За все время я не проронил ни слова. Я не хотел вытеснять ее, не хочу, чтобы она оказалась крайней, потому что знаю, что она не могла… Но как я потом буду смотреться в глазах семьи?  — Понимаю, — она настолько спокойно призносит это, что я невольно удивляюсь ее беззаботности в этой ситуации. Уже направившись в сторону турникетов, попутно одевая на себя куртку, она внезапно остановилась и обвела взглядом всех нас, после выдав: — Когда раскроется, что я тут не причастна, не стоит приходить ко мне, потому что думать нужно было сейчас.  — Уходи. Она переводит взгляд на меня, а я сам ушам своим не верю, что смог сказать это. Я лишь все думал и проклинал себя за сказанные слова, потому что понимал, что она права, и с ее характером она действительно может не вернуться, настолько сейчас неприятна эта ситуация. И пусть не думает, что больно только ей. Мне тоже больно, Нилюфер. Невероятная неприязнь. Я лишь успеваю заметить ее руки, смахивающие слезы с щек.

***

После ухода из нашей жизни Нилюфер, как мне казалось, у братьев ничего не изменилось. Конечно, Майки очень тосковал по подруге, все мозги мне прожужжал про то, как бы незаметно от Леонардо навестить ее. Но, как оказалось, навещать было негде. Эйприл принесла самые что ни на есть дурные вести. Возможно, не для всех, потому что, например, Рафаэль воспринял это с полным безразличием и, мягко говоря, пофигизмом. -----       — Нилюфер в больнице, — произносит Эйприл, чуть она вошла в логово.  — Что? Почему? — сразу закопошился Майки, хватая Эйприл за плечи. Та, понимая прежнее состояние нашего брата, лишь мягко отстранила его руки от плеч, продолжила:  — Я спрашивала у ее подруги, она сказала, что по словам соседей, у нее резко заболело сердце, ее и увезли в больницу. Сейчас в реанимации вроде… Реанимация… Почему же так происходит? Сколько болезней за всю жизнь она пережила, неужели настолько сильно наш уход на ее повлиял, что это отразилось на сердце?  — Она заслужила, — внезапно для всех произносит Рафаэль. Заметив несколько пар удивленных глаз, тот отстранился от груши, которую некоторое время назад беспощадно избивал, спросил: — Чего? Разве нет?  — Никто не заслуживает, Рафаэль. Мы — есть этому причина. Она хоть и не заслужила, но сама виновата, — ответил Леонардо.  — Может, навестим ее?  — Она еще в реанимации, Майки. Туда никого, кроме врачей, не запускают, — опечаленно ответила О’Нил, запуская пальцы в волосы.  — Ты серьезно хочешь пойти к той, которая выдала нас, и о нас теперь чуть ли ни весь город знает? — грозно спрашивает Рафаэль, приближаясь к брату.  — Я не верю, что это она! Она не могла, Раф. Я до сих пор не верю.  — Возможно, рано или поздно, это могло было случиться. Мы не тому доверились, это уже наша ошибка.

***

      Иногда хочется, чтобы все исчезли, чтобы оставили тебя навсегда, но одновременно хочется, что бы тебя поддержал тот человек, который тебе не безразличен. Но он не придёт и не поможет. Он пойдет наперекор судьбе, будет сильным и будет сдерживаться, но не придет. А ты будешь лежать дома и плакать в подушку. Тебя никто не услышит. Потому что ты та, которая отличается от всех, которая по своему особенна. Но ты та, у которой больше всего ран на сердце, та, которая любит по-настоящему. Не та, которая играет, не та, которая шутит. Ты особенна и ты это должна знать. Но тебе никто этого не скажет. Почему? Потому что на свете больше нет того, кто поверит в тебя, поверит в твою мечту и осуществит её, который поддержит в любую минуту и секунду, который посоветует как поступить, который всегда поможет решить все твои проблемы, которому ты сможешь доверять, как себе, который никогда не бросит, который полюбит тебя такой, какая ты есть и не заставит тебя изменится, которому будет не наплевать на то, что ты чувствуешь к нему, который согласится с твоим мнением или же выскажет свою точку зрения, но сделает это так, чтобы ты не обиделась, который не заставит тебя страдать и лить слёзы, который сделает тебя счастливой. Все. Говорят, мне рождаемся с одним характером и с ним же умираем.* Но больше не будет того, кто сможет вытерпеть твой несносный, как у Рафаэля. Ты до ужаса упрямая, но он это принимал. Ты чертов флегматик. Тебе может быть все равно на всех и все, ты можешь скептично отнестись даже к самым плохим вещам, но он это принимал, он знал, что на самом деле, тебе тоже бывает больно, и ситуация, произошедшая пару дней назад, тому доказательство.

***

      — Ой, слава Аллаху, что тебя перевели в обычную палату — так надоело уже в коридоре спать, — кряхтя, рассмеялась Фахрие.  — Ты что же, здесь ночевала что ли?  — А как же? Я ведь не могла тебя оставить одну. Мне как сообщили, меня саму чуть кондратий не хватил, я чуть Богу душу не отдала.  — Ну что ты, тетя. Не стоило так волноваться, живая ведь.  — Не стоило волноваться?! — моментально взъелась тетушка. — Милая, ты сама себя сейчас слышишь? Та на какое-то время замолчала, обдумывая твои слова. Ты оставила ее ради четырех черепах мутантов, которые были так счастливы тебя видеть, и которые на следующий день выпроводили тебя из своей жизни. Почему же она сейчас так печется о тебе, чуть ли не плача, и молится, чтобы с тобой все было хорошо.  — Ты мне лучше скажи, — вновь начала Фахрие: — из-за чего это случилось? Вот этого ты больше всего и боялась. Как раз-таки на этот вопрос тебе и не хотелось отвечать. Кто знает, как отреагирует тетя, узнав, что кто-то вообще смог обидеть тебя. Пересохшие губы сильно потрескались, и теперь ты, обдумывая свой ответ, аккуратно облизала их, стараясь не отрывать с них кожу, потому что это было твоей глупой привычкой.  — Я сама ничего не успела понять, — ты начала придумывать на ходу, — вроде вот: поднимаюсь к себе, и в следующую секунду в реанимации, — горько усмехнулась ты.  — Я то подумала уже, что, может быть, тебя кто-то настолько сильно довел, что чуть ли в могилу тебя не свел.  — Ну что ты, тетя, — ты попыталась улыбнуться, но это было больше похоже на неудачную попытку хоть как-то изогнуть губы, потому что не только твое тело, но даже они не слушались. — Тетя, может верншься в Эдирне? Зачем ты сюда приехала? Тебе не о чем переживать. Иншалла, скоро меня выпишут.  — Аминь. Но, даже не думай, Нилюфер, — ответила тетя после длительной паузы, — я никуда не уеду. Ты чего же это? Смеешься надо мной? Ха! — громко воскликнула Фахрие. — И не надейся! Ты была удивлена крайней озабоченностью тети, но виду сильно не подала; лишь с болями в области грудины, словно по тебе прошлись несколько тяжелых котов, отвернулась к стенке, полностью пропахшей больничными лекарствами и препаратами. Голова сильно кружилась, и ты смогла только выдавить из себя: — Тетя, поезжай ко мне. Я все равно спать буду, — не поворачивая даже головы, ответила ты. Тетя же, заметив напряженность в твоем голосе, лишь опечаленно, но понимающе вздохнула, поправила твое одеяло, прикрывая поясницу, молча вышла из палаты. Ты осталась наедине с собой, наедине с мыслями, терзающими тебя. Тебе до сих пор не верилось в то, что произошло. Такое гнетущее чувство появилось на сердце, заставляя тебя задуматься: а что если это вправду ты? Что если случайно проболталась, даже не заметив этого? Но как же так? Тайна, что лежит у тебя на душе, которую ты пообещала отнести с собой в могилу. Неужто так просто можно было взять и взболтнуть лишнего? Ты резко взяла подушку из-под головы, направив ее прямиком на лицо для того, чтобы никто из медицинского персонала не услышал твои протяжные мычания. Твоя самооценка, что, в принципе, и так была ниже некуда, стала ниже плинтуса. Тебе почему-то хотелось самой извиниться перед ребятами, хотя ты прекрасно осознавала, что ты тут далеко не причем. Просто-напросто, ты скучала. Скучала так, что сводило сердце. Скучала так, что надрывался голос. Скучала так, что были галлюцинации. Ты потеряла не только возлюбленного. Ты потеряла друзей: названных старших братьев. Какая-то часть тебя уходит с тем, кого ты потерял, ведь дружба — это как любовь. Лучше ни к кому не привязываться, слишком это рискованно.