я курю, чтобы выгнать запах тебя

      Неприятная прохлада в квартире, которая заставляла одеваться теплее и сидеть под мягким пледом или одеялом, пока отопление не решат включить. За окном моросит то ли дождь, то ли мокрый снег, подгоняемый ветром и заставляющий морщиться каждого, кому не посчастливилось находиться на улице в такую отвратительную погоду.       Ветер шумно скрипит по крышам, задувая через небольшие щели дома в квартиру, отчего из окна очень сквозило и дуло прямо в спину. Конец осени — противный сезон. Ещё чуть-чуть и за окошком начнется метель, но сейчас ежедневные холодные ливни вперемешку с первыми хлопьями снега, сильные ветра, которые буквально сдувают, заставляя идти практически наощупь, втянув шею в тёплую одежду и попытаться ей закрыть хоть какую-то часть лица. Промокшая обувь неприятно хлюпает, когда шагаешь по очередной луже, зная, что такими темпами скоро заболеешь, но вынужденно будешь возвращаться в такую погоду. Снова и снова. Противно.       Гул за спиной заставляет съёжиться, когда Чуя сидит прямо перед окном за широким столом, мысленно благодаря за рабочий день на дому. Куча белых листов, беспорядочно разбросанных по столешнице, — заурядная работа, скучная и вгоняющая в сон. Но глядя на улицу, кажется, можно и потерпеть, лишь бы не выходить туда лишний раз. Мерзко.       Старый ноутбук гудит от беспрерывной работы с самого утра, по его шуму кажется, что он готов отключиться прямо сейчас раз и навсегда, но этот «старик» ещё всех переживёт. Замёрзшие холодные пальцы еле передвигаются по клавишам то ли от нежелания, то ли от того, что практически не чувствуются, находясь в каменном состоянии.       Чуя устало потирает глаза ладонью, они чешутся и зудят, как при аллергии, но всё из-за компьютера, перед которым он сидит с раннего утра, с шести часов. Недосып, от которого тошнит с самого пробуждения, никуда не уходит, и работа становится адом, ведь нельзя прилечь ни на секунду и мозг действительно не понимает причины, потому что Чуя находится дома.       За окном уже темно, хотя время не достигает и шести вечера. Плохо освещающая лампа на потолке немного мигает, заставляя хмуриться и морщиться, пододвигаясь ближе к экрану и бумажкам, читая всё практически впритык. На столе стоит кружка, которая изрядно запачкана подтёками: только сегодня из неё пьют уже не первую порцию кофе.       Но горячим напиток никак не удается испробовать — про него забывают, а когда хватаются, то он до безобразия ужасен. Холодный кофе покрывается легкой плёнкой, и стоит Чуе только прикоснуться к стакану, который вовсе не горячий и даже не тёплый, то он сразу понимает, что ощутит на вкус, но, поморщившись, всё равно тянется за ним. «Ну и дрянь» — думает про себя Накахара, стоит лишь проглотить небольшой глоток. В такую погоду хочется согреться, но никак не пить абсолютно безвкусный ледяной кофе, в который бы даже муха побрезговала упасть.       Чуя вытягивается, сидя на стуле, разминая сначала руки в кистях, затем спину, слегка наклонившись в одну сторону, затем в другую, хрустит шеей, мнёт её руками, и, наконец, зажмуривает глаза, чтобы они немного передохнули. Перед глазами плывут небольшие круги, отчего они слегка слезятся, и, проморгавшись, Чуя продолжает работать. Осталось не так много, но отправить всё нужно до десяти вечера. Можно было бы устроить небольшой перерыв, но после него не захочется делать вообще ничего, тем более, если он нечаянно уснёт прямо на стуле в сидячем положении.       Чуя поправляет спадающий с плеча плед, накидывая его обратно, и продолжает печатать с жутким отвращением к этой работе, но с желанием поскорее лечь и проспать свои заслуженные пять часов. После чего снова с неохотой и ненавистью он откроет невыключенный ноутбук, начиная одно и тоже по новой, с другими буквами, с другими цифрами, но идентично скучное задание, где требовались внимательность и усердие, которых у Накахары сейчас бы и на горсть не набралось. Он продолжает, выбора всё равно нет, да и грех жаловаться. Спасибо за то, что есть работа, а главное — есть хоть небольшие, но деньги.       В замочной скважине слышится ключ, который не спеша открывает дверь, как и всегда. Небольшая возня в прихожей, но никто не включает свет: так удобнее переодеться и снять с себя промокшие вещи, избавившись от них как можно скорее. Никто даже не переодевается, проходя в квартиру прям так, но Чуя на это не обращает никакого внимания, работает.       Дазай выходит на свет весь промокший: прилизанные от дождя волосы висели сосульками, прилипая к лицу, капли воды стекали с них по коже к шее и отчасти на пол, разбавляя тишину редкими, еле слышными стуками о пол. Снова без зонта.       Бежевое пальто на плечах стало практически коричневым от того, насколько намокло. Одежда, скрывающаяся под плащом тоже немного влажная, так и простудиться не сложно. Грязная мокрая обувь наверняка оставила много сырых следов по пройденному им пути. Осаму сгорбился, смотря немного вниз, волосы падают на глаза, и чёлка прикрывает их полностью. Чуя отвлекается от компьютера, переводя взгляд на Дазая, молчит, стараясь не перебивать, хотя никто ничего ещё и не сказал. Он заранее знает. Ему точно дадут слово, так что спешить некуда. — Нам нужно расстаться, — спокойно говорит Осаму.       Сердце застучало быстрее и взволнованнее, но голос такой же, как и всегда. Казалось, вокруг замолчало всё, лишь пустой звук капель, ударяющихся об пол, был легко уловим ухом.       Он приподнял глаза на Чую, тот сидел как ни в чём не бывало, глядя куда-то в сторону практически неживыми голубыми глазами, которые, может быть, и желали выложить всю гамму чувств и весь спектр эмоций, но не могли себе этого позволить. Поджатые губы, сжатая челюсть. Ни единой эмоции на первый взгляд, и бровью не повёл, лишь опустил взгляд вниз, устало прикрыв глаза: — Хорошо, — без лишних вопросов отвечает парень, не менее спокойно, чем сам Дазай.       Без агрессии и гнева, которые присущи ему, почти что равнодушно, выглядывает какая-то нотка в голосе, готовая выразить совсем иные, непонятные для него эмоции, но её игнорируют, словно она ничего не стоит.       Чуя поднимает взгляд на Осаму, абсолютно опустошённого, с серьёзными карими глазами, которые смотрят сквозь него. Рот приоткрыт, но он не собирается ничего говорить, продолжая стоять на месте. Не шелохнётся, словно статуя, которая никогда не двигалась, потому что она неживая, и ей такое не под силу.       Не столько гнетущая, как пустая и обречённая атмосфера поселилась в квартире ещё несколько дней назад, как предчувствие, которое, как не пытайся, унять не получится. Она была куда хуже холода на улице, заставляя дрожать далеко не снаружи, а пугающе свистела, словно жгучий ветер, внутри, заставляя жаться от мороза и пытаться унять внутреннюю обречённость, которую всегда не хочется принимать как факт.       Обречённость пробегалась прямо по грудной клетке, заставляя неприятно съёживаться, она опустошала и в то же время заставляла чувствовать себя тревожно. Они не обсуждали, хотя видели отражении пустоты друг в друге, чувствуя на себе то, что успел прочувствовать другой.       Дни проходили так же, как и обычно, просто с заранее обострённым чувством потери. Кто-то включил таймер с обратным отсчётом, но не предупредил, когда он отсчитает положенное и прозвенит, отчего каждый день казалось «вот-вот, осталось чуть-чуть». Хотя всё-таки что-то изменилось.       У Чуи опустели глаза, поблекли и померкли, как далёкая звездочка, которая больше не светит. И какое дело до неё, если на небе миллиарды таких же, не менее прекрасных звёзд, но именно от этой на душе скребли кошки, раздирая сердце на живую, не жалея, отдирали кусочки, даже не замечая этого.       Он больше не злился, не выражал ни капли агрессии даже в привычных ему вещах, кажется, что вот-вот и он обязательно скажет язвительное замечание или разозлится в привычной ему манере. Но нет, он лишь смотрел мимо или вовсе не обращал внимания на вещи, которые раньше его до безумия раздражали. У Чуи словно не находилось сил выражать свои эмоции, ведь агрессия была такой привычной для него, где-то напускной, где-то он действительно злился, но больше её не было, будто это в нём раньше и не жило.       Осаму выглядел хуже обычного. Сутулый, высокий столб с пустыми глазами, который выбросил свою маску весёлого шутника, вечной улыбки и постоянного галдежа, которые были его неотъемлемой частью. Он стал молчалив, лицо не на шутку стало серьёзным, как никогда, словно того Дазая подменили или он наконец показал свою настоящую сущность.       Осаму выглядел, как обречённый человек, которому оставалось немного, и он, зная об этом, становился призраком ещё при жизни. Как человек с неизлечимой болезнью, который принял этот факт и не боится, просто не знает, когда именно это произойдёт. Скоро. Очень скоро.       Зрачки сузились, отдавая своё пространство тёмно-коричневому блеклому цвету. Если заглянуть в чужие глаза, то однозначно увидишь в них какое-то отражение, отблеск, свет, хоть что-то. В эти же было страшно заглядывать от осознания пустоты. Что если, вглядевшись в них, ты заразишься? Увидишь в них тьму, заглянув лишь на несколько секунд, и сойдёшь с ума, ведь выдержать такое не в силах. Никто не в силах. Даже он не смотрит в зеркала. Обходит их стороной, словно не отражается там.       Они оба предчувствовали, что скоро расстанутся. Как скоро? Дата близка. Надолго? На этот раз навсегда. Ни слова не проскочило об этом душащем ощущении, которое было равно соглашению на длительное и мучительное самоубийство.       Лишь этой ночью Чуе поплохело настолько, что он вжался в Дазая, лежащего рядом с ним. Он сжал его футболку, не в состоянии сказать ни слова. Сердце бешено колотилось, доставляя лишь боль в области грудной клетки.       Накахара уткнулся носом ему в шею, практически задыхаясь там от нехватки воздуха, но на это было всё равно. Он лишь сильнее сжимал руку на чужой футболке, не в состоянии выразить все свои эмоции. Дазай прижал его ближе, водя рукой от спины до макушки плавными неспешными движениями. Неосознанно придвигая его дрожащее тело ещё сильнее к себе, чувствуя, как за него цепляются пальцами, сгребая ткань в кулак, боясь отпускать.       Словно он его галлюцинация или сон, из которого не хочешь просыпаться, ведь близкий сердцу образ попросту пропадёт восвояси. Рыжие волосы вились вокруг пальцев, такие нежные и длинные, пахли еле уловимым медовым запахом, который может почувствовать только Осаму, и никто другой.       Он проводит по сжатой спине, которая хочет расслабиться от этих лёгких прикосновений, но не может позволить себе выдохнуть и поддаться чутким касаниям чужих рук, которые приятны телу. Осаму думает о своём. Хорошо, что вот так, без слёз, как и плохо.       Они держат всё в себе и не могут ничего рассказать, зная, что ничего не изменить. Дазай впервые задумывается о страдании по человеку, даже не пытаясь отрицать в своей голове, что ему уже больно и будет еще больнее.       Чуя, как солнце для него, но и оно не вечно. Он никогда не почувствует такого больше. Не сможет. Дазай оглаживает чужую щеку, такой живой и осязаемый, что кажется невозможным принять этот факт, как реальность. Накахара здесь, прямо с ним в одной небольшой постели, лежит, уперевшись лбом в его плечо, нервно пережимая рукой ткань белой футболки.       Чуя всегда любил спать свободно, чтобы ничто и никто не мешали, сам по себе, но сейчас ему всё равно на свои привычки, и он готов хоть задохнуться в чужих объятиях, лишь бы не отпускали. Лишь бы не уходили.       Руки блуждали от волос до спины, переходя на лицо, не отрываясь от его тела, нежно и мягко, будто успокаивали, говоря «так будет лучше, придётся отпустить», и, когда они касались его плеч, эта фраза в голове звучала до безумия страшной. Отпустить.

Покинуть.

Не встретиться.

Навсегда.

Будет лучше.

      Чуя шумно дышал в чужую шею, закрывая глаза. Он не сможет пересилить себя и посмотреть в чужие глаза. Нет. А Дазай не сможет заглянуть в его, поэтому они могли лишь наощупь, лишь движениями провести свой последний, единственный и искренний диалог, который значил гораздо больше любого слова. Осаму прислонил свои губы к рыжей макушке, оставаясь в таком положении, вдыхая легкий сладкий аромат. Обречены. — Мы ведь никогда ничего друг другу не обещали, — хмыкнул Чуя с тоскливой ноткой в голосе. Он даже не спрашивает, констатируя факт, не смотря на стоящего напротив Дазая, глаза фокусировались лишь на уровне его плеч, но дальше дойти не могли. Казалось, если сейчас он взглянет выше, то не сможет сыграть весь запланированный раннее сценарий. — Не обещали, — подтвердил, вынужденная тоска не скрылась и в его голосе.       И это было чертовски верно. Они жили вместе, целовались поздними вечерами, нежно покусывая губы, занимались сексом в этой побитой квартире, спали в одной постели, иногда в обнимку, в приливах чей-то нежности, но никогда не давали обещаний.       Ни в любви, ни в присутствии в жизни друг друга, ни в горе, ни здравии. «Я тебя люблю» не было запретной фразой, но никто ни разу ею не обмолвился и даже не пытался сказать её вслух. Тема, которую не обсуждают, ведь так будет проще. Ведь они с самого начала были обречены.       Дазай смотрел на обшарпанную стену, словно разговаривал с вымышленным и существующим только в его голове человеком. Тёмно-жёлтые пошарпанные обои хорошо подходили на роль собеседника, но рыжие волосы брали слишком много внимания на себя, как бы вынуждая посмотреть на них. И он смотрит. Только на них, никуда больше — непозволительная роскошь.       Дазай последний раз глядит на медные пряди, приятного для глаз цвета, вспоминая какие они на ощупь, на секунду с этим вспоминается и лицо их обладателя, такое родное и самое близкое, что на губах даже появляется что-то вроде улыбки. Мимолётная, едва уловимая, которая походит больше на самую грустную улыбку, которую выдают, чтобы не показать, что расстроены, но для Дазая она была самая искренняя из всех возможных.       И молча, никуда не спеша и не торопясь, разворачивается, сказав в своей голове краткое «прощай, Чуя», Дазай Осаму выходит из квартиры. Он покинул её (его) навсегда.       С его уходом в квартире ничего не изменится, будто Дазай здесь никогда и не жил, кажется, что «его» здесь ничего и не было. Ни любимой кружки, из которой постоянно пьют кофе или чай по утрам, ни вещей по всей квартире, которые могли бы хоть немного напомнить о нём или показать, что когда-то он здесь жил. Нет даже книг, которые Осаму постоянно читал: они после прочтения словно исчезали в никуда. Складывалось впечатление, что Дазай был просто постояльцем, который ненадолго задержался в квартире, чтобы переспать одну ночь. Но даже после неё остается хоть что-то. Болезненно пусто и ничего нет.       Чуя не поднимает головы, даже когда дверь закрыли снаружи, но в этот раз не на ключ. Он упёрся локтями в колени и бездумно вглядывался в пол, свесив голову вниз. Глаза устало моргали, но он был не в силах их закрыть полностью, будто они заноют от боли и заслезятся, начнут жечь и краснеть.       Вроде прошла всего минута, за ней час, а он и сдвинуться не может, словно ничего не произошло, но из головы вырвали что-то очень важное, какой-то момент жизни, который бы всё объяснил сейчас, но из-за его отсутствия кажется, что он запутался в собственных мыслях, всё выглядит нереалистично и недостоверно. И Чуя бы поверил, что ничего не было, но боль в районе груди заставляла думать, что всё-таки чего-то в нём больше не достаёт, что стало настолько обыденным, как воздух, без которого нельзя чувствовать себя как раньше.       Накахара медленно встаёт со стула, проходя в коридор, надевает ботинки и накидывает на себя пальто, покидая квартиру. Днем не хотелось идти на улицу, даже допускать мысли об этом холоде, пробирающимся под одежду и заставляющем дрожать. Думать о смеси дождя со снегом, которая, несомненно, будет сопровождаться сильным ветром, и всё это будет лететь в лицо. Промёрзшая земля и куча грязи, из-за которой промокнет обувь, но сейчас кажется, что именно такая промозглая погода ему и нужна. Чтобы неприятный ветер сдувал с пути, заставляя еле видеть и идти вслепую, обдувал грудь, но в то же время приводил его в чувства. Всё было так.       Он шёл вдоль моста над широкой холодной рекой. Несколько фонарей тускло освещали дорогу, остальные ещё не включили. Вроде бы ещё не поздно, но темно, как глубоким вечером. Здесь практически безлюдно, мало, кто захочет прогуляться по такому месту в такую погоду, выбирая остаться дома или добраться на транспорте.       Он шёл нараспашку, чувствуя, как шею обдувает неприятным ледяным воздухом, который заставляет дёргать плечами, но застёгиваться не хотелось. Чуя об этом даже не думал, да и не сильно обращал внимание на то, что творилось на улице. Если бы на него шли толпы людей, Накахара и этого не заметил бы, упуская из виду. Он сморщился, сгорбив спину, продолжая глядеть куда-то под ноги. Ботинки, которые сейчас были совсем не погоде, постепенно начинали промокать. Холод доходил и до пальцев ног, они закаменели, практически не ощущаясь, но он шёл дальше. В один момент словно мысль щелкнула в голове: «остановись».       И он замедлил шаг. После чего вовсе встал посреди моста, впервые оглядевшись вокруг. Тёмное небо, забитое облаками, из-за которых не видно ни одной звезды, лишь тёмно-синее, практически черное пространство над головой.       Вокруг шумят машины, проезжая по оживлённой трассе, но людей по-прежнему практически нет. Виден силуэт человека впереди, который скоро уйдет из видимости, позади Чуи на приличном расстоянии идёт пара, державшись под руку. Он заметил их только по красному зонту у девушки в руке. Видимо тоже решили выйти на прогулку, как и он, только подготовились гораздо лучше.       Чуя подошёл ближе к поручню моста. Ветер здесь был ещё сильнее, но смотреть на ледяную воду ему показалось наилучшим времяпровождением. Он достал из кармана пальто сигареты и, отворачиваясь от ветра, прикрыв пламя рукой, поджёг одну. Она тухла не один раз, но всё же поддалась, и Накахара развернулся обратно, наваливаясь на поручень локтями.       Вдалеке, там, где реку уже было не разглядеть, стояли высокие дома с мигающими окошками. Затянувшись вновь, Чуя посмотрел на свою правую руку. На ней было кольцо, он не забыл про него. Просто казалось, что Осаму, не собираясь, сумел забрать с собой всё, даже это колечко на его безымянном пальце. Простенькое, полупрозрачное, зелёное с динозаврами. Он даже усмехнулся, когда вспомнил, как они их покупали.       Всё вышло абсолютно спонтанно: в каком-то магазине, возможно, игрушек продавались парные кольца. Одно было полупрозрачное, нежно-розовое с кошечками, а второе — как у него. Они дурачились и решили купить, не будучи уверенными, что хоть кому-то из них кольцо налезет на палец. По итогу, украшения сели, как влитые. Купленные в шутку, они были надеты на этот несчастный безымянный палец правой руки. Но, наверное, шутка затянулась, и парни никогда их не снимали, хотя вовсе и не договаривались надевать, так…просто дурачество…       Чуя снял его с замёрзшего пальца, готовый в душе закричать, но снаружи его хватило лишь на прощальную улыбку с когда-то дорогой сердцу вещью. Накахара кинул его в реку, не закидывал далеко, просто уронил вниз, прямо в воду, словно оно случайно выскользнуло из рук.       За пару секунд его охватила настолько сильная паника, что он готов был броситься за этим кольцом, лишь бы вновь надеть его на палец, сохранить хоть что-то о Дазае, оставить себе что-то больше, чем просто воспоминания. Чуя тут же одёрнул себя от этой мысли, внутренне повторяя, что это было верное решение. Ничего уже не вернуть.       Интересно, что Осаму сделает с кольцом? Дазай, скорее всего, оставит его где-нибудь на скамейке, избавившись от уже ненужной вещи таким способом. Может, кто-нибудь подберёт, если ему понравится такая совершенно обычная на первый взгляд безделушка, за которой кроется целая история, или просто выкинет в ближайшую мусорку за ненужностью. Всё-таки оно не золотое, не серебряное, без драгоценных камней, обычное и уже ни для кого ничего не значащее.       Опустошение никуда не уходило, наоборот, стало более явным, но голова немного протрезвела, пуская в себя посторонние мысли, заставляя обращать внимание на погоду, которая была ему не по душе, на сигналы машин, которые противно громко издавали звуки, на чёртов холод, который очень ощущался телом. «Погода гадкая, а я нараспашку…надо бы застегнуться» — подумал Чуя, сконцентрировавшись только на себе.       И, разворачиваясь в обратную сторону, в сторону своего дома, поддевая заледеневшими пальцами пуговицы пальто, он как ни в чём не бывало направился домой. Дазай Осаму исчез. Нет такого человека, может никогда и не было.