помилуй

На катке холодно, ледяная крошка забивается под штанины и задники коньков, преломленным светом прожекторов скачет по лицу, рассыпается в складках огненно-алой рубашки Ллойда. Он улыбается и смеется; сбоку плывет — не катится — Ния, мягко держа Кая под локоть. Людей немного. Семья с двумя мальчишками, носящимися наперегонки. Какая-то молодая пара умиротворенно скользит вдоль ограждений. Гармадон на них засматривается — у юноши грубо-красивый профиль, острый и простой, а девушка обычная, тоненькая, доходящая самому Ллойду до плеча едва. Кай кожей чувствует внимание, направленное не на него. Он отвлекается от сестры на мгновение, проникновенно глядит на Ллойда, дарит ему скупое подрагивание уголков рта. Гармадону хватает и этого. Чтобы понять и ужаснуться. В глазах напротив — любовь, разрушительно-обжигающая, прекрасная в ненормальной ярости. Ее отравленные иглы впиваются Ллойду между лопатками, в кончики пальцев и ниже, по ногам — но он не сопротивляется, потому что, ну, это же любовь. До окончания сеанса Кай не обращает на Ллойда внимания.

***

Дома — Гармадон знает, потому что так оканчивается каждое первое их свидание — ожидает буря. Такси убаюкивает его приглушённым окнами городским шумом. Ллойд почти засыпает. Он успокаивает себя, гладит собственную руку, обманчиво спокойно лежащую на колене, «все будет хорошо, я не сделал ничего плохого», но подготовиться к такому невозможно. Кай не заходит — влетает в квартиру, и волну его гнева сопровождает лязг ключей о старенький потёртый комод, нашедший место в прихожей. Раз. — Ты смотрел туда. Смит сжимает-разжимает кулаки. Ладони у него крупные, острые, обвитые темными венами. Сейчас они торчат невыносимо безобразно, и Ллойд отводит взгляд, на икону позади Кая, висящую над дверью. Святой Петр с деревянной рамки сквозь стекло наблюдает за Гармадоном. Его лик, суровый, но отражающий страдание, не смог бы помочь в любом случае. Знал ли отец, даря икону на их с Каем новоселье, немым свидетелем чего ей придется стать? — Отвечай, когда я обращаюсь к тебе. Ллойд вздрагивает. Голос Смита — того, кто «любит его так, как никто никогда не будет способен» — ледяной-колючий, привычно властный и непривычно жесткий. Его пальцы больно сжимаются вокруг ллойдова плеча. Два. Гармадон вздыхает и, преодолевая ком в горле, отвечает. — Я скажу то же, что говорил в прошлый раз. Твоя ревность необоснована. Момент удара Ллойд не запоминает. Осознает, что сидит на полу, у порога входной двери, лишь тогда, когда носок чужого кроссовка летит в его живот. Бьет его Кай, соблюдая систему — в бок, ласково, по печени, поднимается чуть выше, спускается практически к паху. Выставленные защитой предплечья он игнорирует. До тех пор, пока Гармадон, давясь вздохами, надрывно кашляя, не хватается за щиколотки Смита. Стряхнуть ослабшие дрожащие руки ничего не стоит. Одно из предплечий под особенно прицельным ударом Кая опасно хрустит, но Ллойд не боится. Смит не оставляет заметных следов. — Ты лжешь мне ежедневно! — Кричит он на скорчившегося внизу Гармадона, останавливаясь, — Делаешь вид, что ничерта не понимаешь. Ллойд не разбирает его речи — фразы сливаются в нестройный пугающий шум. Из носа течет липкое и теплое. — Интересно было бы послушать, как ты оправдываешься. Жаль, что мне неинтересны твои басни. Гармадон зажмуривается, негнущимися пальцами лезет под ворот свитера, сжимает нательный крест и молится, молится, молится… …помилуй, Господи, ненавидящих меня. Кай замечает неестественный блеск на шее и садится перед Ллойдом на корточки. — Опять это в моем доме? Он срывает серебряную цепочку, больно царапая Гармадона сломанной застежкой. Смит ненавидит регилию — он неверующий, никогда не читал Библии, икону терпит лишь из-за Гармадона-старшего, не верит в силу веры. Но верит в то, что Ллойд способен любить кого-то, кроме него. Три. Гармадона хватают за светлые, отросшие волосы, прикладывают нежно об пол, ровно трижды, насмехаясь над Господом, над Святым Петром, над Ллойдом лично. Он успевает выдохнуть «аминь», и в глазах становится черно.

***

Ллойд находит себя тут же, у дверного косяка. Окно в кухне чернильно-синее — значит, он отключился крепко. В квартире пусто. Гармадону не хочется вставать. Он чувствует, грудь и спина — сплошной синяк, кровавая корка над верхней губой, на подбородке и левой скуле сухо стягивает кожу. Ллойд вздыхает. Ллойд плачет. Ему бы умыться, скинуть скудный свой гардероб в дорожную сумку и, оставив ключи где-нибудь на виду, уйти, исчезнуть в цветущей осенними заморозками ночи, вернуться к отцу, — может, к матери — закончить университет и жить. Ллойд встает, цепляясь за стены, идет в их с Каем общую спальню и засыпает, едва его разбитая голова касается подушки. Ему снится гнилой Господень крест и Виа Долоросса, вымощенная кровавыми слезами. Талии кто-то осторожно касается, гладит чья-то ладонь по голове. Ллойд открывает глаза. Смит шепчет извинения, благоговейно дыханием смывает слезы со щек, в его глазах — раскаяние напополам с рвущей душу болью. Он целует ноги Гармадона, словно святыню — и плачет сам. Ллойд прощает, потому что прощение — благо. Потому что он любят и, наверное, любят его.