Энтропия

      — Долго ещё? — почти неслышно шипит Чонин в жухлую траву, чудом умудрившись не шевельнуться — но даже его тихий шёпот как гром проносится по влажному оврагу. Он щурит тёмные горячие глаза в сторону Минхо, и тот отвечает другим взглядом — пустым, до жути невыразительным, и Чонина, час пролежавшего под горячим зоновским солнцем, от этого взгляда прошибает холодный пот. Минхо не отвечает, только слегка щурит свои мрачные глаза в ответ, и Чонин просто решает не двигаться — себе дороже; если сделает что-то не так — Минхо, как минимум, оставит в Зоне одного — и выбирайся как хочешь. Чонин как хочешь не хотел. Он хотел дойти до этого Золотого Шара, принести Чану какую-нибудь там газированную глину — вон, даже банку с собой взял, подготовился — и показать гордо, что вот: Зона его не покалечила, он даже с Минхо общий язык нашёл, артефакты стащил для института, и вышел целый-невредимый.       Когда по земле внезапно проносится порыв тёплого ветра, Чонин жмурится, вцепившись пальцами в траву. Даже подумать не успевается — воздухом больно бьёт в привыкшие к тишине уши, и становится жарко, жарко, жарко… Солёный пот застилает глаза практически мгновенно, Чонин не чувствует его совсем и только жмурит щиплющие глаза, пытаясь выдохнуть воронку песка, застрявшего в горле.       Минхо выбивает остатки кислорода из лёгких, наваливается сверху когда терпеть становится невозможно и Чонин чувствует, как руки начинают пузыриться волдырями, распухать; кожа медленно трескается — пот затекает в свежие ранки, и наверное, в глазах потемнело бы. Хён давит к земле, не даёт двигаться и хрипло дышит в шею, его горячее дыхание приятно холодит вздувающуюся кожу. Ещё три тяжёлых вздоха — брови прихватывает окружающим жаром, и Чонин тихо скулит в никуда, раздирая горло растущей песочной воронкой внутри.       Это всё.       Сердце отчаянно бьётся в горле, разгоняя кровь в кипящем теле, опухают пальцы, ещё немного — и Чонин просто не выдержит, полопается, сморщится, и в голове гулким набатом возникает бледное избитое лицо Чана и запах сырой земли. Только не так, скулит внутри отчаянная жажда жить, только не сейчас, только не снова здесь — вырывается из глаз слезами, которые кожу тоже обжигают и приято остывают на щеках.       Чонин вытирает лицо почти что инстинктивно, совершенно не соображая из-за гула в голове, и только потом осознаёт, что руки целые — дрожащие, грязные и липкие от пота, — но целые. И небо над головой — тоже голубое, немного пасмурное, но всё равно нагревает холодную осеннюю землю. Свет режет глаза, но Чонин упорно смотрит на холодное солнце. Он не понимает — ни как оказался на спине, ни как снова смог вздохнуть спокойно — но от нахлынувшего счастья подскакивает на месте, чуть не наткнувшись на грязные ботинки уже вставшего хёна.       Минхо стоит, как будто и не было этой вечной невозможной бани, у него только куртка вся в грязных травяных пятнах. Настоящий сталкер, восторженно вздыхает Чонин в голове, вспоминая все книжки и статьи про Зону, которые успел прочитать и обсудить вместе с Джисон-хёном. Если бы он только читал так же внимательно как Джисон, то точно бы понял, что за аномалия была сейчас… Может быть, даже и среагировал бы раньше Минхо! Хотя, если Минхо так спокойно этот ужас пережил, сколько всего он уже успел повидать здесь? Чонин закусывает губу немного завистливо, и только потом обращает внимание на мятую бумажку у хёна в руках. Точно.       — Нам туда, к холму. Видишь? — говорит Минхо, даже не подняв голову — только рука мелко вскинулась куда-то на восток. Чонин кивает, действительно различая холм там, куда Минхо указывал. У хёна взгляд всё-таки ледяной — и Чонина потряхивает, когда он смазано оглянулся на него. Раньше Чонин бы точно позволил себе немного подшутить над ним и его вечной серьёзностью — и побежал бы прятаться за спины Чана или Джисона.       Но и Минхо раньше только наигранно хмурился. А сейчас — просто разворачивается и, перебирая гайки в руке, идёт вперёд. И Чонин идёт за ним — след в след, как и договаривались.

***

      — Вот, Хан Джисон, лаборант, — гордо представляет Чан какого-то тощего мальчишку, растрёпанного и в халате, испачканном чернилами. Минхо думает, что он похож на грызуна — хорька что ли? О том, что Хан Джисон выглядит, как школьник, он думает сразу же после этого. Чан неловко добавляет: — Новенький.       — Мы теперь в детский сад превращаемся? — ворчит Минхо вместо приветствия и трёт одну из чанбиновых колбочек, Хан Джисон хохлится и немного надувается от возмущения.       — Это у нас Минхо, не обращай внимания, — Чан комментарий дружелюбно пропускает мимо ушей. — А это Чанбин, он как раз окулос бибулус исследует, думаю, вы у нас споётесь.       Чанбин от звука своего имени аж выныривает из своей странной то ли прострации то ли медитации над старым шумящим ноутбуком и сканирует Хан Джисона взглядом, и лицо его, к удивлению Минхо, даже светлеет.       — Тот самый Хан Джисон? — спрашивает Чанбин у Чана, и тот с довольной, почти отеческой улыбкой кивает. Тогда Чанбин неуклюже подскакивает со своего стула и жмёт Джисону руку, они говорят, громко, вставляя свои заумные научные термины через слово; Минхо только морщится — какой там гравиконцентрат, когда можно по-человечески — комариная плешь.       Лениво подслушивая разговор, Минхо узнаёт, что Джисону девятнадцать, он родился и вырос здесь же, в городе, всего за два года до Посещения; что он уже какой-то там гений, изучает гремучие салфетки и даже писал статью в один из Докладов. Джисона в институт привёл Чан — от этого Минхо, не удержавшись, фыркает — какая-то есть у Чана мания тащить себе в лабораторию кого-нибудь да что-нибудь. Минхо сюда тоже Чан притащил, да так и оставил, приютил почти что, вот Минхо и ворчит на всех со спокойной душой.       То, что Джисон болтливый до ужаса, Минхо узнаёт, даже не подслушивая. Своей лаборатории у него пока нет — и тот ошивается у Чанбина сутками, ворошась в материалах, стуча ногтями по небольшим образцам этих самых гремучих салфеток, которые все здесь называют «инволкуре эластика», и причитая, что материала мало, и что в институте представлен только один вид. Минхо на это вздыхает каждый раз всё тяжелее, и всё трёт и трёт колбы. Джисон же всё спотыкается об открытые им же двери шкафчиков, и весь такой: с ног до головы нелепый, несуразный, как будто потерявшийся в пространстве, и Минхо, уже семь лет как ползающего по Зоне, знающего на собственной шкуре, каким фатальным может быть лишнее движение, лишний вздох, эта черта нового лаборанта раздражает до жути. Он кидает мочалку в раковину, может, слишком сильно, угрюмо смотрит на Зону за свинцовым институтским стеклом окна и молит, просит всех богов, чтобы с Джисоном он на вылазку никогда не пошёл.              Когда ты чего-то боишься — это обязательно случается, — такому правилу когда-то учили всех молодых и сумевших дожить до этого совета сталкеров. Минхо такому тоже научили — сначала показали примером, чтобы потом вся парадоксальная сила этой приметы ударила его самого. Но даже так, когда, казалось, худшее уже случилось и закалило Минхо не хуже средневекового оружия, он всё равно несколько минут слепо пялится на выписанный на его имя пропуск, протянутый Чаном.       — Сегодня, — Минхо поднимает брови — в последний раз его так экстренно вытягивали в Зону где-то год назад, когда хотели эвакуировать тело одного из сотрудников. Воспоминания больно натягивают неприятную струну напряжения внутри — как бы не хотелось успокоить самого себя здравыми мыслями и выводами, Минхо понимал, что здравому смыслу в Зоне места не было никогда.       — Мы просто очень поздно вечером вчера решили, — Чан выглядит виновато, но глаза не отводит — признаёт свою ошибку. — Погода собиралась хорошая, и мы подумали, что лучше уж внезапно, но безопасно.       — Резонно.       Вообще, в данной позиции у Минхо права голоса почти не было — начальство приказало уже. Почему это же начальство сейчас так виновато смотрит на него, было не очень понятно. Минхо внимания не обращает — забирает повязку лидера экспедиции у Чана из рук вместе с пропуском, и всё равно пытается отогнать неприятное ощущение. Нужно найти спокойствие в рутине — в знакомом рабочем костюме, в сумке с экипировкой и привычных медицинских проверках. За окном слева уже непривычно шумело: каждую экспедицию провожали как на парад, с толпой медиков у самых ворот, с полицией и журналистами. Справа, за свинцовым стеклом, свистела тишина.       — Давай помогу, хён! — звенит прямо в ухо, когда Минхо зубами и одной рукой пытается нацепить повязку лидера на рукав.       — Ты здесь что забыл? — Минхо снова пялится на лицо Хан Джисона, отказываясь головой сопоставлять лицо напротив и защитный костюм. Джисон расплывается в улыбке — глупой такой, немного раздражающей, и напряжение внутри растёт, сковывая мышцы и органы. Минхо врал Чану что бросил — но сейчас очень жалел, что не положил в один из карманов хотя бы две сигареты.       — Я с тобой в группе! В Зону идём, — Джисон поднимает на Минхо довольные круглые глаза, и этим почему-то раздражает ещё сильнее. Поэтому Минхо просто выдёргивает руку с повязкой и уходит — подальше от этого эпицентра всего нелепого за последние недели.       Как обычно, всех троих членов их группы — Минхо, Джисона и университетского старожила Юн Гесана — фотографируют перед самим выходом. Джисон продолжает давить эту ужасную улыбку — как будто эта фотография не может стать его последней прижизненной. Минхо думает показать ему тело одного из погибших в мясорубке сталкеров, как раз по дороге будет, и этот хоть окстится немного. Их снова долго провожают — Чан долго что-то рассказывает Джисону, Гесан-хён уточняет маршрут, и Минхо немного даже и успокаивается — с Гесаном они ходили уже два раза и хотя бы с ним проблем быть не должно. Да и место назначение — не завод какой-то, который до сих пор до конца так и не исследовали, а просто дом в Чумном квартале: оттуда Джисону очень сильно понадобились новые образцы гремучих салфеток — ведь только именно он, девятнадцатилетний шкет, ни разу не бывший в Зоне, знает, какой материал нужен. Потом Джисон наворачивается, входя в «галошу», и Минхо готовится к худшему. Сам Минхо заходит последним — отметив группу на последнем блок-посте, запрыгивает в медленно набирающую скорость галошу, в последний раз ощутив тяжёлый взгляд Чана спиной.       Их поглощает тишина — даже двигателя не слышно. Над побитым старым асфальтом привычно взметнулась редкая пыль, и что-то совсем неуловимое словно ожило у Минхо внутри, когда они проехали над окольцевавшей Зону чёрной инопланетной колючкой. Он наконец-то здесь, в месте, где он всё знает, где он ощущает каждое движение вокруг и ориентируется в навечно замершем воздухе. Наконец-то покой: только тяжело от нервов дышит Джисон, по-детски сильно прислонившийся к одному из окон. Минхо, наверное, его всё-таки немного понимает: иногда он сам пытается посмотреть на Зону глазами человека, никогда сюда не входившего. Увидеть эти дома, мигающие неразбитыми стёклами, улицы, сохранившие эхо прошлой паники, давно не дымивший шинный завод. Всё так и осталось и не менялось уже второй десяток лет — на неслышимом ветре вечно качаются неземные растения — медленно поглощающие оставленные людьми дома мочалы, разъедающий почву не блестящий на Земном солнце ведьмин студень. И это только у самых окраин… Будь Минхо новичком сейчас, а не в пятнадцать, как бы он отреагировал на бесцельно вечно бродящих вдалеке пастухов? На людей, на глазах страшно погибающих в комариных плешах и мясорубках?       И всё равно иногда от этого вида дыхание спирает даже у самых опытных сталкеров, наверное, особенно у них — Минхо не раз видел, как матёрые исследователи замирали в том или ином месте и оглядывались вокруг. Так и понял главный принцип выживания здесь — двигаться, двигаться, думать, не давать тишине вокруг и ярко светящему солнцу свести тебя с ума и до конца исказить твой мозг. Как и сейчас — не дать такому случиться с Джисоном, провожающего глазами каждую мелькнувшую мимо вешку.       — Стоять, — они только доехали до конца уцелевшего куска асфальта, как внутри что-то щёлкает, и Минхо высовывается наружу и, прицелившись, кидает самую обычную гайку в небольшой промежуток между двумя асфальтными ямами.       — Ты так ищешь гравиконцентрат, хён? — тихо шепчет Джисон прям над плечом у Минхо, рука от неожиданности дёргается. Он шипит через зубы и даже не оглядывается на Джисона, но слышит, как тот нервно сопит рядом. Гайка, пусть даже немного скосившая, криво пролетает над землёй и, совсем как Минхо и ощущал, внезапно меняет свою траекторию и резко влетает в рыхлую землю. За плечом восхищённо задыхаются. Хочется мерзенько огрызнуться на него — Минхо несколько раз перед выходом просил не мешать, — но в памяти вовремя возникает вечно переживающий Чан. Минхо кидает вперёд ещё одну гайку — на этот раз немного влево, и та, хоть и плюхается в давнюю яму, законы гравитации не нарушает. Гесан движет галошу ровно по направлению к гайке. Это обычно и занимает добрую часть экспедиций — поиски верного пути в напрочь разрушенной гравитации Зоны. Комариные плеши появлялись и исчезали абсолютно неконтролируемо, и так если не проверишь всё вокруг на сто шагов во все стороны, то от одного поспешного шага тебя швырнёт в одну сторону, а твои ноги — в другую.       Проигнорированный, Джисон всё равно сопит под руку и взглядом провожает каждую улетевшую из рук гайку. В тишине, одновременно тяжёлой и успокаивающей, их галоша легко проезжает тридцать вешек и заворачивает во Второй Слепой квартал, заросший всякой пакостью сильнее, чем остальные — Минхо отдалённо вспоминает, что здесь, вроде бы, когда-то давно жила его бабушка со стороны матери; это ему рассказал отец давно, и что вроде бы Минхо до Посещения тут бывал часто, но как он не пытался, возродить воспоминания о далёком четырёхлетнем детстве не получалось.       — Здесь, — говорит он после очередной гайки, и галоша плавно останавливается у заросшего деревянного дома. До нужного места — одного из небольших прогнивающих домов дальше было только пешком. Минхо сразу уже примечает нужную ему тропинку — всё ещё протоптанную, как будто и не прошло лютой зимы шесть лет назад и аномальных ливней — и кидает перед собой ещё одну гайку, соскакивая на асфальт. Теперь их будет двое — Гесан-хён с сигнальным пистолетом оставался в галоше на месте.             — Иди за мной, — бросает Минхо через плечо Джисону, но тот застывает у самого асфальта. Приходится разворачиваться к нему лицом. — Чего застыл? Разве не ты сюда рвался?             — Рвался, — соглашается Джисон. — Просто… страшно.             — Раз страшно, то садись в галошу, и мы с Гесан-хёном сами насобираем твоих салфеток, — Джисон неприятно дёргается и тихо спускается вниз. Развернувшись обратно, лицом к тропинке, Минхо повторяет: — Иди за мной. Чтобы след в след было, понял?             — Понял.             В тишине, до этого только нарушаемой сквозняком где-то в глубине Зоны, их шаги, звон гаек и неуклюжие тяжёлые прыжки Джисона кажутся варварскими. Словно — не они ходят по испоганенной пришельцами родной земле, а наоборот — тревожат что-то человечеству никогда не принадлежавшее.             — Хён, — Минхо замирает на полпути, так и не шагнув вперёд — тропинка была всего-навсего в одном шаге, нужно только соскочить с уцелевшего куска асфальта… Позабытое напряжение внутри нарастает с новой силой — как бы гладко всё не шло сейчас, не надо забывать, что Джисон здесь впервые, и всё ещё может начудить так, что даже по частям отсюда вернуться не сможет. — Хён. А это Чумной квартал?             — Это Второй слепой, — Джисон замолкает, и Минхо, воспользовавшись паузой, кидает сразу две гайки вперёд — к счастью, гравитация там осталась нормальной.             — А ты уверен, что там точно будут… гремучие салфетки? — Джисон заминается, используя народное название. Следом за вопросом за Джисоном шуршит куст, и вездесущее напряжение начинает уже покалывать в кончиках пальцев.             — Иди. След. В след, — чеканит Минхо, не разворачиваясь. — Будут там твои салфетки, своими глазами видел. Молчи.             Ещё один шаг — и последующий за ним прыжок. Минхо не видит, но чувствует, как Джисон взмахивает руками.             — Аккуратнее.             — Я стараюсь! — Минхо жмурится от звонкого эха, пронёсшегося вокруг. Нужный дом насмешливо маячил перед глазами, но с каждым новым шагом и словом казалось, что до него они так и не доберутся. Они шагают снова — гайки летят нормально, но Минхо всё равно кидает по одной перед новым шагом, потому что что-то внутри так и кричит, что сейчас, ну вот прямо сейчас, что-то пойдёт не так.             — Ого, это что, подорожник? — началось. У Минхо сердце падает в пятки — ну вот почему его не могло так прорвать в галоше, как всех нормальных новичков?             — Джисон.             — Что «Джисон»? Я просто подорожник заметил, что я опять сделал не так? Я иду, не мешаю, почему ты всё время…             — Так, послушай меня, у всех новичков такое бывает…             — И что, я опять не такой как нужно? Ты вот ходишь всё время с кислым лицом, как будто ты всё тут знаешь, а Зона между прочем исследована только на сорок три процента!             — Джисон! — кое-как развернувшись, Минхо хватает его за плечи, даже немного пугаясь от количества ощутимых даже через костюм костей. — Так бывает. В Зоне у всех неподготовленных начинается…             — Словарный понос начинается, я знаю! Реакция мозга на изменения в атмосфере, впервые описано в одном из первых Докладов, и вообще…             — Раз знаешь, то закрой рот, — Минхо встряхивает его посильнее, но придерживает потом, чтобы не навернулся куда-нибудь вбок. Джисон лупит на него огромные глаза, набирает воздуха в рот.             — Я вообще-то в пятнадцать начал заниматься микробиологией не для того, чтобы ты критиковал меня за каждый вздох! — Минхо встряхивает Джисона ещё раз, голова у него немного мотается назад и клацают зубы.             — Я тебя сейчас отправлю обратно к Гесан-хёну и напишу рапорт с просьбой отстранить тебя от экспедиций, чтобы… — Минхо прерывает сам себя. Собирается встряхнуть Джисона ещё раз — но тот напрягается и выдаёт:             — Прости.             — Доберёмся до галоши — прощу.             Когда они продолжают путь, Минхо кажется, что их эхо до сих пор гуляет между покосившихся домов. Джисон продолжает напряжённо сопеть после каждого нового шага, но, к своему счастью, действительно молчит. Бросив последнюю гайку, Минхо осторожно пинает дверь в маленький деревянный домик без фундамента. Тёмное помещение — видимо, бывший сарай, отвечает на солнечный свет бликами сваленных там артефактов.       — Прошу, — переведя дыхание Минхо наконец-то входит внутрь и пропускает Джисона. Тот немного жмётся по началу, но даже в слабо освещённом сарае Минхо кажется, что он видит, как блестят его глаза.             — А можно…?             — Да. Давай быстрей.             Джисон срывается с места прямо к целой куче своих «инволкуре эластика» — тут и там разбросанные по всему полу, дать ни взять — обычные дешёвые бумажные салфетки, какими ещё нос вытираешь в школе посреди урока, чтобы не шмыгать; но их ни порвать, ни смять нормально. В один из первых дней Джисон взахлёб рассказывал про какое-то там их кинетическое свойство, но Минхо не то, чтобы сильно его слушал. Сам Минхо по привычке осматривает весь сарай –к собственному удовольствию замечает пригоршню булавок, запенившуюся сверкающую газированную глину у самой земли, и — сердце знакомо радостно подскакивает — наполовину торчащую из горки земли в углу небольшую пустышку с чем-то сверкающим внутри. Вот это действительно находка.             Джисон в другой стороне довольно шуршит пакетом для сбора материала и — действительно — немного прицокивает языком от удовольствия.             — Так и знал! — снова подаёт он голос, но Минхо немного успокаивается — пока всё самое опасное и сложное позади, пусть болтает. — Хён, я так и знал! У нас в институте таких нет. Они совсем другие.             Минхо, на секунду отвлёкшись от пустышки, краем глаза смотрит на Джисона, гордо поднявшего очередную салфетку.             — Выглядит как и все остальные.             — Это только на первый взгляд! — Джисон чуть ли не захлёбывается в словах — то ли влияние Зоны, то ли он сам весь такой в принципе. Минхо разворачивается обратно к своей находке — и решает её откопать. — Тут совсем другой узор на краях, и даже на первый взгляд кажется, что она более эластичная и плотная. Её даже можно воль попробовать разрезать лазером, о-о-о…             — И где тебя такого умного нашли, — фыркает Минхо в ответ, пальцами разрывая холодную землю — содержимое пустышки блестит ему в ответ. Джисоново весёлое шуршание пакетами почему-то останавливается, что Минхо аж оглядывается на него.             — Ты думаешь, что я умный? — Джисон сидит, застывший с широко распахнутыми глазами.             — А что, тупой? — хмыкнув, Минхо возвращается к раскапыванию пустышки. Джисон затихает ненадолго.             — Ты просто всегда так на меня смотришь… Как будто я здесь вообще лишний. Как будто я тебя бешу.             У самого основания, погребённого под землёй, Минхо замечает красноватого цвета плесень, расползшуюся по всей задней части пустышки и немного — по деревянным доскам стен сарая.             — Слушай, — он тяжело вздыхает. — А тебя разве ебёт, что о тебе думает какой-то левый помощник лаборанта?             — Ну… ебёт, видимо.             Джисон затихает — даже образцами не шуршит; но Минхо забывает о нём почти что мгновенно, когда потихоньку различает содержимое найденной пустышки.             — Джисон, — зовёт он. Обычно пустышки находили, неудивительно, пустыми — иногда, об этом Минхо читал в одном из Докладов, когда уже стало смертельно скучно, находили пустышки с чем-то вязким и синим внутри. Здесь внутренности пустышки совершенно точно выглядели твёрдыми. — Иди сюда.             Джисон, с какой-то необычной грацией, стараясь идти по собственным же следам, садится на корточки рядом, и глаза его снова как-то странно загораются.             — Это же окулосы! — отвечает он почти что моментально — у Минхо в голове это слово ассоциаций не вызывало совсем. Собравшись, Джисон продолжает. — Ну, рачьи глаза ваши. Чанбин за такое себя продаст, наверное.             — Вот уж и задаром не нужно, — вот красная плесень Минхо напрягала всё сильнее — что-то было в ней не так, и касаться её руками даже в защитном костюме вообще не хотелось. — Дай-ка сюда одну из своих салфеток.             Джисон не возмущается, смиренно делится своими набранными запасами и внимательно смотрит, как Минхо тщательно протирает грязную пыльную пустышку, кажется, даже порывается помочь, но всё же не двигается и очень внимательно рассматривает рачьи глаза внутри. Минхо они тоже не нравятся — обычно рачьи глаза находят на улице, под солнцем, и они нагреваются за день настолько, что даже ночью хранят обжигающее тепло. О горсть таких глаз Минхо обжёгся один раз, сильно, шрам на ноге до сих пор иногда побаливает и становится немного горячее, чем остальное тело.             Молча разделив набранный материал, они поднимают они пустышку вдвоём, Джисон кряхтит от тяжести, но молчит; новая тишина эта какая-то очень странная, и позабытое ощущение напряжённости бьёт в голову и по чувствам с новой силой. Что-то идёт не так — даже когда они спокойно проносят пустышку по тропинке, обратно к галоше. Минхо видит, как встаёт Гесан-хён и открывает им дверь заранее — совсем скоро всё кончится.       — Ай-ай, — кряхтит Джисон, когда они почти доходят до галоши. Хочется сказать что-то в ответ — подшутить как-нибудь, чтобы успокоить собственные нервы, но лицо запыхавшегося Джисона почему-то больше напоминает гипсовую маску. Внутри словно начинается обратный отсчёт.             — Вы пустышку нашли? — радостно громко спрашивает Гесан из открытых дверей. Джисон спотыкается на ровном месте.             — Она очень странная! — с каким-то придыханием комментирует он, когда Минхо собирается уже отпустить, чтобы передать пустышку Гесану — на губах у Джисона странная, слабая улыбка, и внутри звонко лопается нить напряжения.             Минхо выбивает пустышку у Джисона из рук мгновенно, и Гесан охает от навалившейся на него тяжести, когда Минхо резко берёт Джисоновы ладони в свои. Вот она — эта злосчастная красная, почти алая на солнечном свете плесень — у Джисона на перчатке. Собственными дрожащими пальцами Минхо стягивает перчатку с руки и швыряет куда-то вбок, не посмотрев: Джисон со слабым вздохом падает на Минхо, взмахнув посиневшей, в кровавых подтёках ладонью. Мир стремительно крутится перед глазами — повалившись вбок, прямо на борт галоши, Минхо чудом успевает вытянуть из кармана сигнальный пистолет и выстрелить куда-то вверх.                    Минхо потом видит Джисона мельком — когда его, теперь уже на грани обморока, вывозят из кабины вертолёта, раздевают и везут быстро по врачам; перед глазами мелькает совершенно чистая спина, как будто даже без родинок, опухшая ладонь и прикрытые от боли глаза. До него пытаются добежать внезапно ожившие журналисты, но не успевают, перехваченные бледным, но способным связать два слова Гесаном. Минхо от журналистов откровенно прячется — вот ещё, лицом светить где-нибудь в научных журналах, и покорно слушает восхищённого привезённой пустышкой Чанбина. На секунду становится страшно — рука у Джисона выглядела неважно, вообще как неживая. И на душе погано, хоть желчью плюйся, и Минхо думает уже, как пойдёт в «Порт» и, наверное, напьётся от души на премиальные — лишь бы не думать о том, что сломал какому-то нелепому мальчишке жизнь своей невнимательностью.             — Это тебе, — всё-таки говорит он через две недели, заскальзывая за лабораторный стол напротив Джисона. Джисон удивлённо горит глазами, выпучивая их ещё больше, и со сдавленным «о» смотрит на тонкий белый браслет. Обычный такой — его Минхо сегодня утром пересчитал в своём оставленном на чёрный день хабаре, долго смотрел, клал и перекладывал, пока не решился одним таким всё-таки пожертвовать. Не жалко даже почти, наоборот — пусть Джисон уже перестанет сдавленно скакать по — уже — собственной лаборатории с загипсованной рукой и перебинтованным запястьем, вот дать не взять — ходячее несчастье в чистом виде, хоть социальную рекламу делай.             — Это…             — Браслет просто. С Зоны. Здоровью помогает, — Джисон на его слова блестит глазами по-детски искренне, как будто сейчас разревётся. Вздохнув, Минхо продолжает — хочется всё-таки сказать что-то человеческое. — Тебе точно поможет. Может, сможешь ещё раз в экспедицию попасть.             — Спасибо, Минхо-хён, — Джисон аккуратно перебирает браслет пальцами здоровой руки и широко улыбается, когда Минхо помогает этот браслет натянуть. Улыбка у Джисона тоже смешная такая — неровная, как будто в пику складывается, Минхо и не замечал раньше… Джисон хитро щурится. — Это я тебя благодарить должен вообще. Врач сказал — ещё немного, и кости бы собрать не смогли. Спасибо, хён.             — Считай, мы квиты, — и разговор, вроде бы, уже кончился, подошёл к логическому концу, и можно возвращаться к Чану в кабинет и записывать его слова про очередные криво названные учёными артефакты с Зоны, но Минхо с высокого лабораторского стула почему-то не двигается и греется на блестящем взгляде Джисона.             — Ты мне тогда уже две услуги сделал, — хмыкает Джисон и рассматривает браслет на перебинтованном запястье.             — Вернёшь. Ты же у нас уже всё про Зону в Докладах читал, может, успеешь ещё меня спасти, если так уж хочешь.             — То есть ты бы со мной ещё раз сходил?             — Посмотрим, — Минхо слегка наклоняется ближе к весёлым искоркам, мерцающим в чужих глазах. И кажется даже — так тихо стало в лабораториях, как будто бы спокойнее, совсем как раньше, — а Минхо почему-то сидит здесь и отдаёт какому-то незнакомому ему человеку очень дорогостоящую вещь. И человек этот — Джисон — смотрит на него как-то так, словно знает о нём что-то, что сам Минхо не знает. Словно что-то висит в воздухе между ними, тугое и напряжённое, и Минхо собирается уже уходить, пока…             — А правда, что ты был сталкером, хён?