Энтропия

      Наконец-то дышится спокойно. За спиной — испачканные травой штаны, запах мёртвой земли, и знакомый, до боли приятный громкий и частый стук сердца в ушах. Поначалу даже руки дрожали от нетерпения, а надышаться тихой, наконец-то хоть немного открытой Зоной Минхо не мог до сих пор. Казалось, даже чувства обострились сильнее прежнего — в животе ёкало, каждый раз когда рядом холодным дыханием ощущалась очередная комариная плешь, а из груди один раз даже вырвался какой-то очень глупый восторженный вздох — когда одна из брошенных вперёд гаек ракетой улетела в небо, попав в знакомую уже мясорубку у детской площадки.       Ощущается как детство: давящая в самый мозг тишина и постоянное чувство смертельной опасности. А теперь — ещё и вспыхнувшее понимание по какому тонкому льду ходит сам Минхо.       Старая-новая многоэтажка мигает помутневшими от времени стёклами окон и грозно тенью падает на заброшенный, поломанный дворик. В осколках асфальта торчат брошенная детская коляска и погнутые прутья качелей, вросшие в смесь земных и инопланетных кустов — выглядит этот нежелательный симбиоз страшно и довольно хищно, особенно когда временами покачивается без единого дуновения ветра. За такое бы, наверное, отсыпали больше, чем за тот проклятый ведьмин студень, но Минхо передёргивает от одной мысли об инопланетном кустике — растревоженное мочало может сожрать моментально, так, что и одёжки не останется за секунды. Не всегда даже успевается крикнуть — и от человека остаётся только жалобный кряк и испуганный предсмертный взгляд.       По привычке Минхо оглядывается наверх совсем на секунду — чтобы так и не обжитая новостройка, блестя под лунным светом, посмотрела на него сверху-вниз: казалось, что она вот-вот обрушится вниз. Потом — ножом под деревянную оконную раму, стекло дребезжит ужасно и отъезжает совсем на немного, но достаточно, чтобы протиснуться в старую душную комнату.       Минхо не знает — помнит ли он или просто знает, но раньше на первом этаже этого дома организовывали всякие детские кружки, хотели, чтобы больше молодых семей переезжали в новый дом, чтобы до этого изветшавший район получил второе дыхание. Кажется, мама его тоже куда-то сюда и водила — воспоминание медленно проклёвывается в голове, но моментально гаснет и оставляет только яркий солнечный свет и деревянный пол в занозах.       Старая учебная комната встречает знакомым эхом заброшенной жизни — такое особенно остро ощущалось в непоражённых инопланетной чумкой жилых домах. За два года неприкосновенности это ощущение только усилилось — если раньше снующие тут и там тела ворошили пыль и тревожили обстановку, то сейчас всё наконец-то застыло навсегда. На кончиках пальцев покалывает это странное ощущение: как будто Минхо пришёл раскапывать очень плодородную землю; приходится запихивать своё чересчур возбуждение куда подальше внутрь себя.       Как обычно, зуды скопились у оставленной техники — Минхо осторожно выковыривает несколько у старого радио, целая сверкающая кучка находится рядом с разбитым телевизором. Небольшие, размером с портновские булавки, они легко набивались в карманы рюкзака и приятно тихо звенели своей высокой ценой на только заново основавшемся местном чёрном рынке. Привыкшие в темноте глаза замечают знакомый блеск у старого компьютера за преподавательским столом; пыль летит в стороны и замирает в лунном свете, пока Минхо ножом отчаянно выковыривает две зуды из старой клавиатуры. Карман заполняется сильнее, и уже разворачиваясь, Минхо вдруг замечает на столе раскрытый классный журнал.       В нём совсем ничего особенного — написанные учительской рукой имена детей, неясные пометки, но Минхо всё равно почему-то разбирает имена и фамилии: может быть, так можно будет ещё раз почувствовать это тёплое и светлое ощущение детства — светлый воздух; пол в занозах — может, он вспомнит кого-то из той, другой жизни. Детские имена всё равно не складываются в голову по-нужному, и Минхо одёргивает сам себя.       Нельзя. Терять. Бдительность.       Его главным преимуществом это и было — он не помнил жизни до-Зоны, не проваливался в бесполезную ностальгию посреди вылазки. И сейчас так будет. Прошлого не вернуть — и нет смысла сидеть и пережёвывать то, чего почти не было и никогда больше не повторится. Всё что Минхо знает — квадратные километры заражённой инопланетной хтонью земли, и он может здесь выживать, и он здесь вырос.       А пальцы всё равно тихо задумчиво пробираются к старому выцветшему глобусу — Минхо машинально, на память шагает по шести известным всему миру точкам: Канада, две в Атлантическом Океане, две в Восточной Европе и       маленький учебный класс в старой многоэтажке.       Пальцы идут ещё раз — и ещё — и ещё — и смешиваются в голове с этой тупой заставкой на компьютере у Чана: как по медленно вращающейся сфере всё прилетает и прилетает быстрая очередь из шести зарядов. Чан с Чанбином этой моделью очень гордились, мол, напоминает почему мы здесь и что у нас там за свинцовым стеклом. А теперь ещё и Джисон — всегда замирает, как какой-то хорёк, смотрит на маленькую симуляцию Посещения с открытым ртом и машет всё ещё загипсованной рукой.       Рука ещё эта неладная… Оставшийся леворуким, Джисон перебил половину оборудования и перебил бы и оставшуюся, если бы Чан не поставил ему Минхо в лабораторные няньки. Канада — две в Атлантическом Океане — две в Восточной Европе… Пальцы спотыкаются — въевшийся громкий образ Джисона в голове снова влетает лбом в открытый шкафчик с микроскопами.       — Хён, а ты никогда не думал, что у них, там, могут быть совсем другие агрегатные состояния? — и долгий взгляд за стекло. — Прикинь, никакой воды или там пара, а что-то совсем другое?       — … пишешь? Так быстро… А о чём я говорил? Ну забыл за минуту, с кем не бывает, только не куксись!       А потом — тишина, серое застеклённое небо, и совсем искренний вздох под конец рабочего дня:       — Что же там всё-таки такое летело… Не пуля какая-то, нас бы распополамило, а тут даже кратера не осталось. И всё ровно очерченное такое… А ты как думаешь, Минхо-хён?       А какая уже есть разница? Зачем копаться в причинах, если они уже семнадцатый год живут в последствиях? Это всё совершенно бессмысленно — старый глобус стремительно раскручивается под ладонью, скрипя старыми винтами. Перед глазами так и мелькают: Евразия — Америки; Евразия — Америки; Евразия… Эхом пляшет впечатавшийся в голову вечный Джисонов «хён», и это так неоправданно злит, что Минхо забывает, что стоит с рюкзаком, набитым зудами почти что прямо посередине Зоны; и вместо этого только сердится на то, что Джисона из головы выкинуть невозможно, потому что он — в настоящем, в будущем, и немного в прошлом, он — повсюду, даже когда его нет, как самое настоящее…       Вдалеке мигает свет.       Мир мгновенно ухает вверх, и только уже прижимаясь лбом к ножке старого стола, Минхо угрюмо понимает, что, да, Зону открыли, и: сталкеры проснулись — и патрульные тоже. Приходится тихо ползти по грязному полу к окну, мельком выглядывать — вроде бы до границы довольно далеко, но свет каким-то образом доходит и досюда. Патрульный фонарик лижет комнату ещё пару раз, пока Минхо, затаив дыхание, сливается со стенкой под окном и смотрит на проклятый глобус. Чужое присутствие жестоко и быстро отрезвляет от глупой эйфории; подумать только — как он умудрился потерять бдительность так быстро, просто задумавшись о…?       Свет ласково минует комнату, и Минхо срывается с места, не успев (или успев?) додумать. Сердце гулко отдаёт в уши, когда он тихо лезет через старое окно: не попасться, не попасться, не попасться. Ни за что в жизни. Никогда больше. Руки подрагивают, голова выключается и выключается одновременно:       Выползти из двора.       На память обогнуть жирную мясорубку у частного дома.       Упасть носом в кусты.       Всё по давно накатанной — в здешних кустах Минхо разбирается едва ли не лучше, чем в дорогах и улицах. Отползти — не шуршать листьями — учуять небольшую хищную комариную плешь — поползти дальше; мозг собирается в кучку и работает по отработанной схеме: не забывать оглядываться на мерзко мигающий огонёк вдали. То удаляющийся, то снова приближающийся патрульный фонарь придавал сил; в очередной раз зарываясь носом в землю, Минхо чисто уже из вредности хотел в этот раз — обыграть; выползти и продать собранный хабар втридорога. Не на того напали.

***

      До «Порта» удаётся доехать только уже с рассветом. Пришлось сделать огромный крюк — заехать в лес, сидеть там с погашенными фарами полчаса и угрюмо нюхать собственные грязные коленки. Минхо выуживает из бардачка старые наручные часы — времени заехать домой уже нет; поэтому ещё почти сорок минут сидит на корточках у задних сидений, пересчитывает собранные зуды и давит накатывающий от безделья сон. Через час мимо действительно проезжает знакомая патрульная машина — какой-то сутулый полицейский проходит несколько раз по пустой утренней улице, харкает в землю и уезжает прочь. Мысленно Минхо гаденько дразнит его вслед и настроение поднимается; потом в уставшей голове медленно умножается количество принесённых зуд и их примерная цена, и настроение поднимается ещё больше.       Внутри «Порта» всё привычно затихает, когда Минхо распахивает дверь, но его быстро узнают — и гул, чуть более сильный, чем раньше, снова заполняет помещение. Хохот и довольно громкий для пяти утра стук бокалов даже немного выводит из колеи, и Минхо чуть не садится мимо барного стула под насмешливый взгляд Джексона.       — Поползал бы всю ночь носом в землю, я бы тоже с тебя посмеялся.       — Я ничего не говорил даже.       — А я заранее.       Джексон легко лавирует до другого края стола, мягко забирая у заснувшего лицом в стол мужика недопитый бокал, и Минхо, переводя дух, тихо достаёт из рюкзака подготовленный пакет. О том, что уже который год происходит в «Порте», не знал даже каждый полицейский, но всё равно интуиция вопила и умоляла быть предельно осторожным. Джексон скользит взглядом по пакету и осторожно наклоняется вперёд, машинально протирая давно потускневший стакан. Его хмурый взгляд замирает на зашторенных дверях, и Минхо тихо, почти шёпотом в ухо говорит:       — Там никого нет. Минут пятнадцать назад укатили.       — Ладно, — Джексон медленно отстраняется и надевает на лицо привычную расслабленную полуулыбку. — Что-то разгулялись они в последнее время. Ладно. Показывай, что там у тебя.       Под храп очередного отключившегося посетителя, Джексон два раза пересчитывает поблёскивающие под жёлтым светом ламп зуды; Минхо следит за его руками просто чтобы хоть куда-то деть уставшие слипающиеся глаза. Да чтоб этим патрульным пусто было — если бы не это дежурство, он бы хотя бы три часа сегодня смог поспать, а теперь придётся косить под бодрость перед Чаном. Или опять врать про бессонницу — но тут уже неприятно щемит совесть. Пьяный смех тупым камнем бьёт в гудящую голову, и Минхо хотел было уже огрызнуться — среда на дворе, какая водка в пять утра? — но потом вспоминает, что «в люди» смог пробиться только он, и скажи он что — огрызнутся уже на него.       — Тридцать ровно. Э-э-эй? Земля вызывает Линоу, слышишь? — Джексон машет полотенцем перед глазами, и Минхо скалится в ответ. — Тридцать ровно?       — Да тридцать, тридцать. Пакетик верни, — на минуту исчезнув за стойкой, Джексон возвращает пакет более плотный и приятной такой прямоугольной формы. Минхо прячет его в рюкзак сразу же — потом пересчитает; но всё равно грозно зыркает на Джексона по его тихую усмешку.       — Ну что же, поздравляю с первой вылазкой в… хм, сезон, — Джексон аккуратно забирает стакан у очередного пьяного тела. — Тебе как обычно?       — Нет, — разодрав глаза ещё сильнее, Минхо грустно смотрит мимо выставленных сзади редких бутылок. — На работу через три часа.       — Деловой, — Джексон шикает на разбушевавшихся за столом мужиков. — Как будет обстановка? — потом, подумав, снова наклоняется ближе. — Джинён вышел недавно. Очень настойчиво просил всё разузнать, опять у него планы наполеоновские.       — Да у него только такие и бывают, — Минхо морщится больше неосознанно. — Я был в Четвёртом слепом. Там-то эти меня и пытались выцепить.       — Проснулись, значит, — Джексон разочарованно цокает языком. — Сейчас всех начнут проверять и пасти, так что будь осторожнее. У нас тут тоже кстати напросыпались — тебя не было, а всю неделю аншлаг был буквальный: одни знакомые лица, даже вот друг твой Длинный заходил. Ощущение, как будто мы лет на семь назад переместились, помнишь, когда из любой щели эти исследователи лезли?       — Да я сам семь лет назад из щели и вылез.       — Это было уморительно, — Джексон корчит умильную гримасу, и Минхо лениво тянется, словно пытается вырвать его полотенце. — Как сейчас помню, как Тэхён тебя привёл мелкого, грязного, с кучей какого-то хлама…       — Я это полотенце сейчас правда вырву, — грозит Минхо, но пошевелиться действительно уже почти лень.       — Кстати о мелочи. Ночью какой-то шкет заявился, пиздюк-пиздюком, ходил, информацию вынюхивал, говорил, что, мол, хочет стать как мы. Я его, конечно, не попёр, но с ним тоже нужно осторожней нужно быть. Мало ли, вдруг уже и школьников в шпионы вербуют.       — Да они обычных людей завербовать не могут, какие школьники, — Минхо глотает огромный зевок и начинает ненавидеть этот день: сейчас с такой головой ему ещё переться в МИВК, и до пяти вечера выслушивать очередной Джисонов звуковой фон, и только потом — спать. Восемь часов. Или все десять. Или вообще всё время до будильника — сколько это будет? Часов двенадцать?       Джексон смотрит на него сочувствующе.       — Может всё-таки, как обычно?       — Да меня с работы попрут тут же, какое как обычно?       — Пьяных сотрудников попрут, а заснувших нет? Ни капли не подозрительно, особенно с твоим прошлым, ни капли…       — Слушай, не гунди, а…       Входная дверь снова распахивается, на секунду прерывая убаюкивающий шум «Порта», Джексон начинает было щурить глаза, но вошедший человек буквально влетает внутрь бара. От него пахнет холодом и землёй — Минхо слепо пялится в его лицо, и слова доходят до него не сразу и обрывочно.       — … и как увязался! — пыхтит вбежавший знакомым голосом.       — И что ты тогда сюда припёрся, а?! — Джексон грозно замахивается.       — Да тише, я машину оставил у «Танка», а дом у меня вообще в другом конце города, куда мне было ещё бежать?       — Да куда угодно, только не сюда! Нас же всех снова могут накрыть! Пиздуй отсюда, живо, — пришедший грузно шевелится, и полотенце прилетает Минхо по лицу. — Чего расселся? Быстро ласточкой полетел в сортир.       Ещё один удар по плечу, и Минхо, чудом не забыв собственный рюкзак, идёт к туалету. Сонливость прошла ненадолго, просто отключилась от внезапной смены обстановки — и вот Минхо уже который раз за ночь куда-то лезет и чего-то боится: на этот раз приходиться втиснуться в небольшое окошко в крайней кабинке и постараться беззвучно выпрыгнуть, не задев огромный мусорный бак. Всё, всё-всё совсем как в старые-добрые: отработано буквально до боли и выверено досконально. Почему-то — Минхо осознаёт это только сейчас — от возвращения к сомнительной этой рутине по телу мёдом разливается странное спокойствие. Словно он наконец-то вернулся в своё правильное — как его — агрегатное состояние.       Минхо сидит, обняв рюкзак, ещё минут пятнадцать — не заснуть помогает адреналин, когда слышится, что в «Порт» действительно кто-то заходит. Патрульные снова попались ленивые — служебная дверь к мусоркам открылась и закрылась, и только тогда удалось тихо переползти обратно к машине. Глаза слипались ужасно, так, что Минхо чуть не въехал в столб прям на подъезде к институту. Зачем он сюда доехал — он не понимал уже сам, просто как-то смешно в голове крутилась эта фраза про агрегатное состояние; она и осталось эхом в голове, когда его окончательно отрубило на водительском сиденье.              А потом очень хотелось, чтобы он не открывал глаза больше вообще никогда. С трудом разодрав высохшие глаза, Минхо мельком успевает разглядеть отражение своего лица в боковом зеркале — мог бы: наверное, испугался, таким чучелом он себя давно не ощущал и не выглядел. И в голове всё тоже по-чучельски — как будто одна колючая сухая вата, но это, в принципе, не велика потеря — Минхо именно как научный сотрудник роли играл вообще никакой, что с мозгами, что без — всё равно будет бесполезно шататься из лаборатории в лабораторию и выслушивать ворчания Чанбина и трындёж Джисона. Оставалось только надеяться, что Чан сегодня не ошарашит его снова очередной внеплановой вылазкой на Зоне: вот тогда точно пиши пропало, потому что Чана ослушаться или подвести не позволяла совесть. Минхо и так чуть от стыда не сгорал каждый раз, когда приходилось врать. А если Джексон прав, и действительно опять Зонных «рецидивистов» начнут проверять… Минхо устало решает оставить это проблему в будущем.       От штанов пахнет землёй, грязью и — почти незаметно — чем-то инопланетным. Полусонный и полумёртвый, Минхо пытается срочно хоть как-то оттереть хотя бы колени, но пятна только грязными струйками расползаются больше и сильнее. Да пошло оно всё! — халат (опять мятый, чтоб его) колени почти не прикрывает; в зеркале на Минхо смотрит ходячая улика, целое ассорти сигналов, что ночью он занимался чем-то пиздец подозрительным.       Чанбин, увидев его, аж вздрагивает — аж выходит из своего вечного состояния глубокого научного транса; но ничего не говорит, хотя громко тяжело вдыхает. Его несказанные слова, как обычно, туго повисают в воздухе, и озлобленный, Минхо мысленно язвит на него: и когда у тебя уже наберётся сил хоть что-нибудь сказать? или так и будем сидеть в тупой тишине и вздыхать пока меня отсюда не вышвырнут? Мысленный метафорический Чанбин, совсем как и оригинал, вытягивает лицо и булькает, как рыба; тогда Минхо продолжает свой внутренний монолог с ними обоими, пока, не думая, разгребает оставленные со вчера бумажки. Да как ты вообще научные степени получил, если адекватные социальные отношения построить не можешь? И в кабинете у тебя бардак, так ещё и…       На столе, предусмотрительно отставленная от бумаг, стоит горячая, ещё парящая своим густым запахом, чашка кофе. Минхо чуть не задыхается от смеси возмущения, восхищения чужой наглостью и возможности выговорить придуманное прямо сейчас.       — Чанбин, — Минхо растягивает раздражение в высоком, спокойном тоне. — Ты свою кружку у меня на столе забыл.       — Я ничего не забывал, — Чанбин, не разворачиваясь, поднимает ещё одну кружку — чтобы Минхо увидел. Вместо этого Минхо просто позорно сдувается.       — У меня на столе тоже стоит, — всё эмоции вылетают со свистом, как шарик, оставляя только колючую вату в голове и крошечное, тёплое чувство непонятной Минхо ностальгии где-то в сердце. Минхо за него хватается.       Чанбин молчит секунду.       — Раз на твоём столе стоит, значит, твоя и есть, — и в его голосе тоже звучит что-то из вот этого, тёплого, недалёкого и лёгкого.       Кофе в кружке крепкий и очень сладкий — такой, что сводит челюсть и разлепляются невыспанные глаза. Укутавшись в неловкую тишину Чанбиновой лаборатории, Минхо старается понять, а что это он вообще чувствует. Вроде бы — почти как сегодня в Зоне, у старого классного журнала; но вроде бы — совсем не так… Или похоже? Или тоже — как у деревянных столов с занозами, совсем как здешние, рабочие; как у скрипучего мела и грязных досок — совсем как и здесь, у Чана, с выписанными то ли физическими, то ли химическими формулами. Как у неровно сложенной записки на вырванном тетрадном листе, с одним сердечком, нарисованном в конце — совсем как медленно остывающая кружка кофе с осевшим на дне сахаром. Совсем как этот сахар, Минхо неожиданно сам для себя вдруг растворяется, и улетает обратно, в школу, когда даже Зоны в его жизни ещё не было, когда вместо тревожных шатаний по городу ночью были книги в туалете, чтобы отец не запалил, а в рюкзаке, пусть и помятые, но лежали учебники по каждому предмету.       После обеда Джисон машет руками у Минхо перед лицом в два раза усерднее, чем обычно; Минхо кажется, что он сидит не в чьей-то лаборатории, а просто на персональной каторге.       — Теперь почти всё сам могу делать, ну хён! — Джисон набирает полную грудь воздуха, но затихает, опирается на стол, подпирает щёку рукой и смотрит — смешно очень — сложив брови домиком. — А ты сегодня ну очень несговорчивый. Даже хуже чем обычно.       Почему-то Минхо проглатывает оставшиеся ещё с Чанбина язвительные шутки, в замыленных глазах всё-таки прояснятся многострадальная рука Джисона, вместо гипса обёрнутая в фиксатор. Пальцы из него торчат врастопырку, и Минхо осторожно хватает его руку в свои, даже не успев подумать.       Минхо помнит чистое, словно светящееся тело Джисона — теперь же по наконец-то свободным от гипса пальцам тонкой сеткой расползаются шрамы. Выглядят совсем не по-настоящему, как в кино, и Минхо задумчиво ведёт по одной линии шрама на указательном пальце — вот ещё одно соприкосновение человеческого с тем, что люди никогда и не должны были видеть.       — Хищная плесень, оказывается, была, — задумчиво комментирует он, разворачивая руку Джисона ладонью вверх — там сетка шрамов была ещё отчётливее, теряясь в естественных сгибах.       — Да там, — у Джисона срывается голос, и он, стоит Минхо поднять глаза, утыкается носом в пол и здоровой рукой зачёсывает волосы назад. Из-под рукава его халата быстро мелькает браслет — и снова напоминает Минхо о деревянных партах, меловых досках, записках, набитых рюкзаках и о щекотке в центре живота. Минхо это чувство смаргивает. — Там вся ладонь такая. Мне когда гипс снимали, я увидел.       — Понятно, — тянет Минхо. Вдруг понимает — рука Джисона до сих пор в руках у него. Тот немного шевелит пальцами: глупость какая, почему Минхо вообще так завис; он опускает свои руки сразу же. Мысли снова — в вату. Вот тебе и недосып, мда, на что угодно залипнешь.       — Но всё равно так здорово! — продолжает Джисон, драматично отступая глубже в лабораторию, снова взмахивая руками, и голос его тоже какой-то странный. — Теперь тебе не нужно будет всё таскать, и я вот сегодня даже микроскоп сам настроил. Чан-хён, правда, всё время рядом был, но так классно снова быть двуруким! Я теперь вообще как будто сильный и независимый.       — Так, сильный и независимый, — нутром уже заподозрив подставу, Минхо быстро встаёт со стула и ловит разгулявшегося Джисона за секунды до того, как тот почти сносит своей задницей пробирки с одной из тумб. — С двумя руками у тебя лучше не стало.       Джисон в ответ то ли хихикает, то ли гыгычет.       Потом, правда, действительно успокаивается так, что радиус его разрушительной энергии уменьшается до минимума. Мир наконец-то приятно затихает, потому что думать больше не надо: Джисон, сгорбившись над микроскопом и своей тетрадкой одновременно, думает за них двоих, и очень громко. Пока Минхо стоит рядом и по просьбе сортирует зажатые в стёкла образцы, краем глаза он всё равно следит, как Джисон, задумавшись, привычным жестом зачёсывает волосы назад (сердце микроскопически вздрагивает первые пару раз, когда из рукава выглядывает браслет) — и они смешно пружинят обратно, и пряди дугами падают против пробора. Лицо у Джисона гладкое и спокойное, непривычно безэмоциональное, только складка между бровей залегает, когда он вчитывается в собственную писанину. Минхо, в край обленившись и совсем устав, в третий раз переставляет образцы, смотрит и думает опустевшей головой — и становится так спокойно, как будто в неге. Джисон размазанной фигуркой горбится, запускает в волосы пальцы обеих рук и несчастно просит:       — Хён, подай один из новых образцов, — его голос радиопомехой шумит в голове. — Пожалуйста.       — Хён, — ещё одним ударом, как будто почти сразу же, кажется, что и секунды не прошло, — это точно новый образец?       — Хён, — звонкий, немного поломанный голос стреляет по голове как на пресловутой модели Посещения Чана и Чанбина, Минхо только и успевает сморщиться от такого сравнения. — Это… Ты прям точно нужный достал?       — Минхо-хён, — прямо в лоб, тёмные глаза под хмурыми бровями у Минхо перед лицом. Джисон смотрит ему в глаза — почему-то вату в голове только это волнует. — Ты ходил в Зону сегодня?       — Никуда я не ходил, — собственный голос режет как скрип пластика, и медленно внутри всё пустеет от тихого ужаса. Нет-нет-нет, только не здесь. Где угодно — но здесь никто не должен знать, иначе мгновенно разрушится вся ложь, которую Минхо по ложке скармливает Чану уже почти год.       — Минхо-хён, я же… ну я же понимаю, что ты мне врёшь.       — Чего ты прицепился? — из горла вырывается чистое шипение, пока в теле собираются остатки энергии — совсем немного, но достаточно, чтобы отодвинуть Джисона с пути сейчас же, послать всё к чёрту на сегодня и просто завалиться спать, чтобы всё собранные проблемы просто остались на завтра. — Никуда я не ходил. Заебал со своими теориями.       — Да нет же, — Джисон, наоборот, издаёт какой-то очень отчаянный звук. — Хён, ну послушай!       — Наслушался уже. Уйди, — мир перед глазами немного шатается когда Минхо, встав со стула, пытается отодвинуть Джисона с дороги, но тот неожиданно крепко хватает его за запястье и смотрит — по-холодному хмуро.       Ну вот и всё.       Пиздец.       За секунду Минхо прощается со всем, что успел заново нажить и с иллюзией того, что всё может быть нормально, что он сможет так усидеть на двух стульях и заниматься тем, чем просто привык; и всё — из-за какого-то мелкого раздражающего пацана. Потому что он смотрит так, что даже думать не надо — просто всеми чувствами понятно, что он не поскупится, и спалит.       — Ты же сам подтвердил, что образец подал нужный, — тараторит Джисон, понизив голос. — Мои «салфетки» — не живой объект, молекулярная система может измениться при изменении температуры, но ты ничего с ними не делал, да? Почему тогда сейчас там всё меняется снова? — Джисон медленно вздыхает, закрывая глаза. Его голос падает ещё ниже, в хриплый полушёпот — Минхо передёргивает от странного холодка, липко выступившего на шее. — Хён, я не хочу тебя ни в чём обвинять, просто скажи мне, был ли ты в Зоне? Мне правда очень важно знать, это буквально может всю нашу науку перевернуть! Пожалуйста, Минхо-хён! Это очень серьёзно.       — Раз ты всё итак знаешь, — Минхо напоследок даёт себе ещё одну секунду, чтобы принять практически бесполезное решение и перевести дыхание. — То зачем спрашиваешь?       Джисон застывает, только его лицо медленно вытягивается в удивлённое выражение. Его замешательства достаточно, чтобы выдернуть руку из ослабевших пальцев.       — Я ничего не скажу Чану! — пищит Джисон тут же, очнувшись от оцепенения. — Правда. Обещаю — если… если ты пообещаешь сводить меня в Зону.       Усталость, страх того, что снова поймают, гуляющий по телу адреналин от догонялок с патрульными, больная голова и тело взрываются, перемешавшись с тупой, белой яростью. Джисон смотрит в глаза — уверенно, потому что знает, что теперь поймал Минхо за самое живое, и злость внутри орёт так, что в глазах мутнеет.       — О, как ты отлично устроился, — даже ответить получается не сразу — челюсть свело от напряжения, и только благодаря этому напряжению Минхо, наверное, и не бросился на Джисона со всей своей яростью. — Шантажировать меня решил, — вместе с челюстью медленно спадает оцепенение со всего тела; наверное, только благодаря маленькому отголоску здравого смысла, Минхо удаётся отшагнуть не вперёд, занеся кулак, а назад, к двери. — Знаешь что? Да пошёл ты нахуй. Хочешь — можешь сейчас побежать Чану всё рассказать. О, можешь даже сдать меня полиции! Нашёлся, блять, мамкин манипулятор.       Вся злость уходит в стремительное захлопывание двери — штукатурка с потолка сыпется на голову, и, кажется, что-то щёлкает — плевать. Абсолютно. Очень сильно хочется что-то ударить, что-нибудь сломать, в один момент даже появляется мысль вернуться в проклятую лабораторию и разбить там всё, прописать Джисону в лицо, сломать всё, над чем он работал также, как он собирается сломать Минхо всю его жизнь. Нашёлся, блять, деловой, в Зону его ещё на экскурсию своди, чтобы он там себе ещё что-нибудь печально сломал пока лупит глазами направо и налево. Минхо в экскурсоводы не нанимался, а если и наймётся, то будет как тот, который довёл Зону до полного закрытия тогда. И будет там не четыре трупа туристов, а уже пять — отлично, просто невероятно.              Чан находит его сидящим на земле у стены института. Ноги почти отказали на выходе, и Минхо, сев сначала на корточки, позже просто сползает вниз прямо в халате, и с опавшим сердцем случайно чуть не роняет из кармана штанов вместе с зажигалкой ту кучку зуд, которую он спрятал от Джексона. Чан, потоптавшись на месте, садится рядом, но Минхо, почти окончательно засыпая, сначала думает, что и Чан ему просто снится. Чан будит его тёплой ладонью на плече.       — Ты очень плохо выглядишь, — в ответ очень хочется съязвить, но это не Чанбин и не какой-то там Джисон. Минхо выдыхает сигаретный дым и трёт глаза, в который раз за день пытаясь держать их открытыми.       — Опять бессонница, — и снова по привычке врёт; наверное, за сегодня Минхо умудрился собрать просто разрушающее бинго, не хватало только взаправду подраться. Есть ли смысл врать сейчас вообще? С чего бы Чану вообще сюда приходить, если Джисон ему ещё не настучал?       -Что ж ты на работу попёрся тогда, — Чан тяжело вздыхает. — Позвонил бы, взял бы больничный, а то так только всех распугал ещё.       Сил — откуда они вообще берутся? — хватает чтобы удивлённо повернутся на Чана.       — Джисон сказал, что вы поссорились очень сильно, и что не может тебя найти, — Чан почему-то немного улыбается. Паззл не сходится, головоломка не решается. — Рад, что тебя не полумёртвым нашёл хотя бы.       — Больше он… ничего не говорил?       — Только что ты очень странный какой-то весь день. Я сразу подумал, что у тебя опять что-то со сном. Не прогадал, как видишь, — Минхо пялится на него от удивления, так, что вообще не замечает, как потухает наполовину скуренная сигарета. — Так, давай вставай. Рабочий день через десять минут кончается уже, я отвезу тебя до дома. А то реально полумёртвый будешь, если такой за руль сядешь.       — Не буду я больше с Джисоном работать, — отстало ноет Минхо совсем не в тему, когда Чан поднимает его с земли.       — Потом обсудим, ладно?       — Не буду, и всё.       Чан снова тяжело вздыхает. С ним — спокойно, правда, всегда стыдно так, что хочется просто сгореть, чтобы и пепла не осталось. А Чан со слабой улыбкой, продолжает верить — в давно исчезнувшую бессонницу, в то, что Минхо просто так классно всю Зону запомнил в восемнадцать лет, в то, что от Минхо в лабораториях и на вылазках действительно есть польза; в то, что он не потратит время, отвозя Минхо до дома. На переднем сидении старой Чановой машины Минхо действительно вырубается, наплевав на тряску и пробравшийся в салон запах бензина. Сны выходят обрывочные, смешивающиеся с реальностью, словно ему и сейчас придётся сидеть на корточках у сиденья, чтобы всевидящие полицейские не заметили у него в карманах семь штук зуд.       — Береги себя, ладно? — Чан ещё раз по-отечески хлопает по плечу, когда Минхо устало собирается вывалиться из машины.       — Постараюсь, — честно — хоть раз — отвечает Минхо. Чан довольно улыбается, и хочется свернуться в трубочку и зарыться в землю навсегда. Минхо выпускает наружу ещё одну искренность: — Спасибо. Хён.       — На то я и хён, да?       Чан всегда очень радовался, когда мог кому-то помочь. Так и вытащил Минхо с общественных работ, чуть ли не пожертвовав своим положением. Чтобы — что? Сейчас Минхо только и делает, что подрывает его доверие почти каждым своим действием, врёт чаще, чем дышит, и отказывается остановиться. Без Зоны — жизнь уже в никуда, что он будет из себя представлять? Взрослый лоб, без образования, без всяких там полезных навыков, без родителей, которые его куда-нибудь пропихнут, так ещё и застрявший в крохотном городе, из которого выехать можно только в ближайший лес. Так и останется лишь циферкой «пострадавших от Посещения», частью статистики, закончившей свою жизнь в серости и унынии, чтобы спиться, как отец.       Хотя, может быть, его жизнь всё-таки даже закончится и раньше. Например, сейчас, — когда под родной дверью квартиры лежит тонкий белый конверт с полицейской печатью.

***

      Они встретились ещё до рассвета — проползли под хорошо скрытым подкопом под институтской стеной. Чонин двигался на удивление плавно, как будто и правда тренировался выходить на Зону всю свою короткую жизнь. Он послушно идёт впереди Минхо, моментально подчиняется всем его командам и, кажется, как будто даже боится дышать лишний раз.       Подкоп получилось сделать только очень далеко от нужного места — поэтому приходится перебежками добираться до нужной дороги ещё часа полтора, смотреть, как медленно поднимается солнце и освещает неподвластные времени рабочие машины. Чонин идёт тихо, Минхо краем глаза замечает, как он тихо затаив дыхание осматривает уже знакомые до боли окрестности. Один раз, совсем рядом со стеной, мимо проезжает патруль — приходится сидеть под разваливающейся легковушкой минут сорок и прижимать Чонина к себе крепко, чтобы не двинулся лишний раз или не издал какой-нибудь звук. Это длится вечно — кажется, что в жизни и было только что тёмные волосы Чонина, лезущие в нос и рот, и его костлявые конечности в мешковатой одежде.       Они доползают к ржавым рельсам только когда солнце уже палит над их головами, правда, не в полную силу ещё, только слегка припекает затёкшие ноги под тёмной тканью штанов. Медленно разворачивая бутерброды, купленные вчера за пять минут до закрытия супермаркета, Минхо давит рвоту и вспоминает, что есть вообще не хочет. Он молча протягивает два бутерброда сиротливо грызшему яблоко Чонину, тот принимает еду с едва слышным, но искренним «спасибо». Доедая свою оставшуюся половину, Минхо поднимает взгляд на теплеющее солнце и откидывается спиной на рельсы.       — Ты сюда за Шаром идёшь? — отстранённо спрашивает он, закидывая руки за голову.       — За Машиной Желаний? — звонко отзывается шуршащий пакетами Чонин — Минхо слабо усмехается: видно влияние Чана. — Наверное. Я ради Зоны иду вообще-то, чтобы Чан-хёну ещё каких-нибудь артефактов притащить. Но и Машину найти было бы круто.       — Что бы загадал? — Минхо не сдерживает усмешку, когда видит, как стремительно краснеют уши Чонина.       — А разве… разве можно много раз загадывать?       — А ты как думал? Нас двое — желаний тоже два. Главное, чтобы искреннее было.       — Ого! Тогда, может… Или нет!..       — Слушай, можешь и не говорить даже. Я понимаю, личное там — можешь и не делиться. Я переживу.       Чонин пыхтит от тугих мыслей, и Минхо лениво изучает его взглядом — где-то в глубине вывернутого сердца его было искренне жаль, но Минхо знал — он не сможет сменить решение и сейчас же развернуть Чонина обратно в город, к его любящей семье, друзьям, институту и Чану. Он уже на полпути к цели — и не развернётся никогда.       — Я хочу счастья Чану, — вдруг несмело подаёт голос Чонин, Минхо от удивления приподнимается на локтях. — Он так много пережил. Я просто хочу, чтобы у него наконец-то всё было хорошо, — сердце в груди предательски забилось немного быстрее; Минхо почему-то не задумывался даже о том, как сильно Чонин был привязан к хёну. А вот — лови доказательство, подавись. — А ты, Минхо-хён? Что бы попросил?       — А это уже личное.