Неловкое (но неизбежное) раскрытие

Первый луч заката, медовый и густой, упал на лицо Маринетт Дюпен-Чэн, пока она зашивала оторвавшуюся оборку на блузке для Али. Игла замерла в воздухе. Всё её существо, от кончиков растрёпанных волос до носка стопы, обутой в разноцветный носок, вдруг напряглось, прислушиваясь не к звукам, а к тишине. Тишина была неправильной. В ней не было привычного вечернего гула Парижа, переходящего в сонное урчание. Она была плотной, тягучей, как сироп, и в этой тягучести плавала нота тревоги, тонкая и пронзительная. Из раскрытой шкатулки для бижутерии, где на бархате мирно посапывал маленький красный божок, донёсся сонный писк: — Маринетт? Что-то не так? — Не знаю, Тикки, — прошептала девушка, откладывая шитьё. — Просто… слишком тихо. В этот момент где-то далеко, на другом берегу Сены, в комнате, больше похожей на музейный зал, чем на жилое помещение, Адриан Агрест вздрогнул, роняя карандаш. Он не рисовал, не играл на пианино и даже не листал учебник. Он просто смотрел в окно, на темнеющее небо, и чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Шестое чувство, отточенное месяцами ночных патрулей, кричало об опасности громче любой сирены. — Плагг, — позвал он тихо. Чёрный кот-демон вынырнул из-под груды дизайнерских скетчбуков, морща нос. — Чувствуешь? — спросил Адриан, не отрывая взгляда от окна. — Как не чувствовать! — Плагг заёрзал, его уши нервно дёргались. — Боль. Сильная, горькая, несчастная боль. Пахнет… разбитыми надеждами и несъеденным камамбером! Идеальный рецепт для акумы! Они оба ещё не знали, что источник этой боли сидел в трёх комнатах от Адриана, в подземной студии, освещённой лишь холодным сиянием витрины с белыми бабочками. Габриэль Агрест стоял перед портретом жены, сжимая в руке планшет. На экране — сводка от Натали. «Объект: Жюльен Моро. Возраст: 22. Профессия: помощник садовника в парке Монсо. Причина эмоционального всплеска: сегодня ему отказала девушка, с которой он встречался три года. Формулировка отказа: "Ты слишком обычный, Жюльен. Я хочу блеска и славы"». «Обычный… — прошипел Габриэль, и его пальцы побелели от нажима. — Они все так говорят. Они не понимают, что за обычностью может скрываться великая сила. Сила, которая мне нужна». Он поднял трость. Прозрачная капсула открылась, выпуская на волю тёмно-фиолетовую бабочку. Она порхала в воздухе, будто пьяная от негативной энергии, сочащейся со всего города. — Лети, моя маленькая акума, — голос Бражника был низким и сладостным, как похоронный звон. — Найди этого юношу. Вдохни в его разбитое сердце силу мстить. Силу разрушать ту самую «обычную» любовь, которой он так дорожил. Пусть Париж почувствует, каково это — когда всё, во что ты верил, обращается в прах. --- Маринетт уже была в костюме, когда первый крик, искажённый яростью и обидой, разорвал вечернюю тишину где-то со стороны парка. Сердце ёкнуло — не от страха, а от знакомой, почти профессиональной досады. — Опять, — вздохнула она, цепляясь йо-йо за флюгер соседнего дома. — И ведь только собралась дошить платье для Али к её свиданию с Нино! Леди Баг парила над крышами, и ветер свистел в ушах. Где-то слева, из тени водонапорной башни, к ней присоединилась чёрная тень с вызывающе развевающимся хвостом. — Прекрасный вечер для прогулки, не правда ли, моя Леди? — голос Супер-Кота звучал с привычной бравадой, но она уловила в нём ту же напряжённую ноту, что вибрировала и в ней самой. — Если ты любишь прогулки под аккомпанемент всеобщего горя, то да, — отозвалась она, приземляясь на конёк черепичной крыши. — Видишь? Внизу, на аллее парка, метался высокий силуэт в костюме, напоминающем смятый фрак арлекина, но тёмного, как запекшаяся кровь. Из его рук, больше похожих на ветви сухого дерева, вылетали тонкие, почти невидимые стрелы. Куда они попадали — в парочки на скамейках, в держащихся за руки стариков, в родителей, качающих на качелях ребёнка, — там мгновенно вспыхивали ссоры. Любовь и нежность испарялись, оставляя после себя пену обид, крики претензий и холодное, леденящее отчуждение. — «Разбитое Сердце», — прочитала Леди Баг на голограмме, которую вызвала её серьга-коммуникатор. — Его стрелы не причиняют физической боли. Они убивают чувства. В месте попадания остаётся только пустота и желание причинить боль другому. — Весело, — проворчал Кот, выпуская когти. — Значит, план «отвлечь-и-выбить-дурь» не пройдёт. Нельзя подпускать его стрелы даже на пушечный выстрел. — Значит, план «быстро и жёстко», — решила Леди Баг. — Я спереди, ты сзади. Его акума должна быть на груди, под лацканом. Видишь, что-то блестит. Они ринулись в бой. И всё пошло не так с первой же секунды. «Разбитое Сердце» оказался не просто очередным озлобленным романтиком. Он был умён и опытен в своей боли. Он не метал стрелы наугад, а выстраивал их в барьер, целую стену из негативной энергии, через которую было невозможно прорваться, не задев. Пространство вокруг него искривилось, наполнилось горечью и тоской, от которой сводило зубы и хотелось плакать. — Не поддавайся, Кот! — крикнула Леди Баг, чувствуя, как её собственные воспоминания о неловкости перед Адрианом начинают извращённо перекручиваться, превращаясь в мысль «он никогда не посмотрит на такую неуклюжую, как ты». Она встряхнула головой, отгоняя наваждение. — Это иллюзия! Его сила играет на твоих же страхах! Они бились, выдыхаясь. Тридцать минут ощущались как три часа. Йо-йо Леди Баг, наконец, нашёл щель в обороне и впился в тёмный лацкан фрака. Она рванула на себя, и на мгновение в луче уличного фонаря мелькнул серебристый предмет — старый, помятый медальон в форме сердца. — Почти! — закричала она. Это «почти» стало роковым. Отвлечённый на миг, «Разбитое Сердце» совершил неожиданный, противоестественный для человека разворот, будто его позвоночник был сделан из резины. Его рука, больше не держащая лук, метнулась вперёд, и из-под ногтей, острых как бритва, выскользнула последняя, самая тёмная стрела. Она не была предназначена для разрушения любви. Она была сгустком чистой, концентрированной ненависти к самому себе. Леди Баг не успела отпрыгнуть. Стрела не попала в сердце — она скользнула по рёбрам, разрезая костюм, кожу, плоть с противным, приглушённым звуком рвущейся ткани. Боль была не мгновенной и острой, а тёплой, расползающейся, как чернильное пятно. Она ахнула, больше от неожиданности, чем от ужаса, и колени под ней подкосились. — НЕТ! Рык Супер-Кота был нечеловеческим. В его глазах, всегда игривых и насмешливых, вспыхнула примитивная, слепая ярость. Он забыл про план, про акуму, про всё. Он видел только как его Леди, его опора и свет, падает на грязный асфальт крыши, а из-под её прижатой к боку руки сочится алая полоса, чёрная в свете луны. Что было дальше, он помнил смутно, как в тумане. Вспышка движения. Удар, от которого треснула черепица. Коготь, вонзившийся в медальон. Хруст хрупкого металла и жалобный писк освобождённой бабочки. Он поймал её почти машинально, очистил, даже не глядя, отпустил в ночь. Всё его существо было там, на краю крыши, где лежала она. — Глупо… — прошептала Леди Баг, пытаясь улыбнуться. Её лицо было белым как мел, а губы побелели от сжатия. — Кажется, села на кол… в прямом смысле… — Замолчи, — его голос срывался, звучал хрипло и странно. Он опустился рядом, его руки, только что разрывавшие сталь, теперь дрожали. Он боялся прикоснуться. — Глупая, безумная, самоотверженная… Мне нужно увидеть рану. — Нет, Кот, не надо… всё в порядке… костюм… — Костюм не справляется! — он почти крикнул, и в его тоне впервые за всё их знакомство прозвучала не просьба, а приказ. Аккуратно, с невероятной для его дрожи нежностью, он отодвинул её руку. Рана была хуже, чем он боялся. Длинный, рваный разрез, из которого сочилась кровь. Края костюма пытались стянуться, но магическая энергия стрелы мешала заживлению, оставляя рану открытой и уязвимой. — Тебе нужна помощь. Настоящая. Скорая. Хирург, — он затараторил, чувствуя, как паника сжимает ему горло. — Ни в коем случае! — в её глазах вспыхнул знакомый огонь упрямства, сильнее боли. — Мои родители… мой секрет… я доберусь домой. Обещаю. Он смотрел на неё, и в его душе боролись сто разных чувств: страх, ярость, восхищение её силой, безумное желание взять всё в свои руки и полная беспомощность. Он проиграл. — Я провожу тебя до твоего… района, — сказал он, и это было не обсуждение. Он помог ей встать, взяв на себя почти весь её вес. Она хромала, каждое движение отзывалось новой волной боли, но она стискивала зубы. Они двигались по крышам медленно, как в дурном сне. Он нёс её больше, чем она шла. Он молчал, боясь, что любое слово сорвёт с неё последние силы. Проводил до знакомого чердачного окна в квартале, где, как он догадывался, был её дом. — Завтра… — начала она, опираясь на косяк. — Не выходи. Никуда. Позволь себе отдохнуть, — попросил он. — Школа… — Чёрт побери школу! — вырвалось у него. Он тут же спохватился. — Извини. Просто… будь осторожна. Она кивнула, слабо улыбнулась и скрылась в тёмном проёме. Он простоял на холодном ветру ещё десять минут, пока свет в мансардном окне не погас. Только тогда, чувствуя пустоту и холод во всём теле, он разжал кулаки, в которых отпечатались полумесяцы от собственных ногтей, и повернулся к дому. Он не знал, что в эту же секунду, стиснув от боли зубы, Маринетт Дюпен-Чэн пробиралась мимо спящих родителей в ванную, чтобы кое-как перевязать рану бинтами из домашней аптечки. И что утром эта рана будет ныть и жечь так, что мысль о простой утренней пробежке покажется пыткой. А в подземелье, слушая отчёт Натали о провале акумы, Габриэль Агрест вглядывался в запись с камер наблюдения. На ней было плохого качества, но различимое изображение: Супер-Кот, прижимающий к себе раненую Леди Баг, его поза, полная отчаяния и… чего-то ещё. Бражник медленно улыбнулся. Неудача оборачивалась возможностью. Самая сильная эмоция — это страх за того, кого любишь. А там, где есть страх, есть и уязвимость. Новая идея, коварная и блестящая, уже начала складываться в его голове. Завтрашний день готовил сюрпризы для всех. Но главный сюрприз ждал их не от Бражника, а от самого обычного, самого прозаичного школьного расписания. Урока, который значился в нём простым и безобидным словом: «Физкультура».