Яркие краски

«Больше недели совершенно не выходить из дома, притворившись больным. Безвылазно лежать в постели часами напролёт. Просто от заката до рассвета и от рассвета до заката. Изредка перемещаться в зал, на диван, чтобы позалипать в приставку. Отключить телефон и ни с кем не общаться. Абсолютно не выходить на связь. Не есть. С трудом затаскивать себя в ванную, чтобы помыться. Сидеть и вонять с грязной головой и быть бородатым, когда борода совершенно не идёт. В одежде, которая не менялась с той самой ночи. Хорошо хоть, что запачканную кровью пижаму я тогда переодел. Иначе что бы было? Да, звучит жалко. Вы спросите, как я с этим справился? Никак. Фенибут поднял меня на ноги. Ради этого рецепта сходить к психиатру стоило.»

Слетевший с календаря лист показывал число двадцать пять. Март подходил к концу и уже паковал в чемоданы снежную морось, скользкую слякоть, заледенелые остатки сугробов. Улицы подсохли, редкое петербургское солнце стало едва заметно греть. Пускай от курток горожане ещё не отказывались, голов, покрытых вязаными шапками, и рук, спрятанных в толстые перчатки, стало гораздо меньше. Слава был не особо в курсе. Последнюю неделю после своего краткосрочного депрессивного эпизода, диагностированного врачом, он провёл у родителей. Климатический контраст бросился в глаза сразу же. В отличие от Петербурга, в Виннице погода была приветливой и дружелюбной. Люди по улицам ходили в лёгких распахнутых кофтах, небрежно накинутых на футболки, с чистой совестью позабыв о громоздких пуховиках и других атрибутах морозной зимы. Температура достигала отметки в плюс пятнадцать градусов и выше, синий небосвод благоволил романтичным, семейным и дружеским прогулкам, а нежный ветерок плавно затекал в распахнутые окна домов по вечерам, залитым птичьей трелью. Конечно, не было никакого чудодейственного способа за календарные сутки разломать оковы разума и излечиться от всех эмоциональных недугов. Однако, помимо того, что таблетки начали стабилизировать состояние уже через пару дней после соблюдения рецептурного курса, нельзя было не отметить, что атмосфера, в которой находился Слава, являлась благоприятной для заживления душевных ран. К примеру, несмотря на то, что аппетитную сочную масленицу Слава целиком просидел один в удушающих стенах своей квартиры, когда он приехал домой, мама напекла целую стопку блинов и накрыла традиционный праздничный стол, чтобы Слава мог провести упущенный праздник в тёплом кругу родных. Бабушка привезла его любимые варенья из сливы и крыжовника, ещё и передала Славе несколько закупоренных баночек в довесок. Таким образом, Слава отметил вроде бы бесследно ускользнувший от него праздник даже сверх меры. Нечто подобное для него минувшей осенью делали друзья, когда он пропустил свой любимый Хэллоуин из-за нахождения в психиатрической лечебнице. Наворачивая блины с мягким рассыпчатым творогом или с сытным говяжьим фаршем, выбирая между сгущёнкой или шоколадным соусом, Слава не мог не вспомнить о том, как парни с Кристалайз буквально изобрели машину времени и подбили на участие в этом несколько десятков людей, лишь бы их дорогой Слава не печалился о неудачном празднике. Это говорило о том, что среди кровных родственников и обретённых друзей Слава имел тех, кто его любил — думал о нём, заботился. Это грело замёрзшую душу, позволяя льду раскалываться.

«Из Винницы я бежал, едва ли не забыв закрыть чемодан. Тогда мне было очень плохо. Я не знал, как мне пережить первое в жизни расставание. Всё напоминало о ней. Любая улица, сквер, двор были наполнены её духами, её смехом, нашими чувствами. Прежде я был уверен, что наша с Владой любовь «навсегда». Помимо юношеской наивности, у меня были всякие основания так думать. Я отпустил это дерьмо. Сейчас мне дома хорошо. Тут все улыбаются и машут мне рукой. Тут нет проблем, которыми я кормлюсь в Питере до отвала. Конечно. Я ведь здесь не живу. Считай, как на курорт приезжаю. Правду говорят — хорошо там, где нас нет. Потому что мы где-то есть. Ведь и в Питере было просто замечательно, пока я там не осел. Надо смириться. Трудности и разочарования преследуют нас в нашей повседневной жизни.»

В спальне Славы, исписанной воспоминаниями, почти всё было по-старому. Всякий раз, приезжая домой, Слава думал о том, что его здесь незаслуженно сильно любят и ждут. Родители давно могли бы выкинуть утерявшее свою актуальность старьё, которым Слава активно пользовался, будучи живущим в этой комнате подростком. И всё же, на своих местах оставалась не только громоздкая мебель, но и сентиментальные мелочи. К примеру, не терял привычного вида рыжий рабочий стол, за которым когда-то, над школьными домашними заданиями, было пролито немало слёз. На этом столе по-прежнему стоял стакан с ручками и карандашами — какие-то из них перестали писать раньше, чем Слава получил свой диплом об окончании одиннадцати классов. Полка над столом полнилась от книг, давно прочитанных или заброшенных. В основном это была научная фантастика, которой Слава страшно увлекался с тринадцати до пятнадцати лет, но среди них мелькали и предметные учебники, помогавшие ему готовиться к экзаменам. Одноместная кровать, в которой Слава совершенно отвык спать, всё ещё застилалась толстым лоскутным покрывалом. Лоскуты были тёмно-синие, бордовые, бежевые — на некоторых из них были нашиты мячи; футбольный, баскетбольный, бейсбольный и для регби. Славе это покрывало никогда особенно не нравилось. Мама купила его, когда Славе было примерно двенадцать, и очень собой гордилась, посчитав, что выбрала интересный элемент интерьера, невероятно подходящий к характеру мальчика, становящегося подростком. Хотя это было не так, и нашивки с мячиками Славу к двенадцати годам уже не привлекали, у него никогда не поворачивался язык об этом сказать, поэтому тяжёлое лоскутное покрывало занимало своё законное место в постели по сей день. Один из его первых скейтбордов жил здесь также, как многочисленные наградные кубки с медалями, а в комоде по-прежнему лежали очки для плаванья. Славе даже необязательно было везти с собой чемодан вещей, потому что забытая при переезде одежда отлично на нём сидела, и выстиранная, дожидалась его возвращения. Так как это в основном были классические чёрные или голубые джинсы, — иногда с дырявыми коленями или по моде две тысячи семнадцатого года зауженные, — белые футболки, серые худи и тому прочее, никаких диссонансов у Славы не возникало. Да, сейчас его стиль был более выразительным и неординарным, но среди старых вещей вполне можно было отыскать что-то симпатичное и пригодное для носки. Словом, просыпаясь в этой комнате, Слава чувствовал себя свободным от всех невзгод, которые успел нажить после того, как покинул родительское гнездо. Будто он прилетал сюда не на самолёте, а на машине времени. Поднявшись с кровати, Слава выходил в коридор и закрывался в ванной, где тоже всё оставалось на своих местах. Новая шторка для ванны, фешенебельный пуфик в прихожей и недавно приобретённая обувница — всё это и подобные этим новшества в глаза не бросались. После душа Слава отправлялся на кухню. И даже если родители уже были на работе, на плите его ждал аппетитный завтрак. Он после микроволновки ничуть не терял своего исключительного свойства: его готовила мама, в своём особом кулинарном стиле и с искренней любовью, которая подвигала её вставать раньше всех, чтобы её любимые мужчины перед долгим днём покормились сытной домашней едой, а не в спешке хватали из холодильника всё, что попадётся под руку. Значительно изменилось только одно. После пробуждения под лоскутным «подростковым» покрывалом, душа и приготовленного маминой рукой завтрака, Слава вытаскивал из дорожной сумки таблетницу и принимал одну треть суточной дозы антидепрессантов. Раньше такого не было. Если ему и приходилось пить таблетки, то это были частные случаи вроде сезонных витаминов или противопростудных.

«Своего рода, витамины. Улучшает сон, избавляет от тревоги и раздражительности, повышает самочувствие и работоспособность. Даже положительно влияет на так называемую «мотивацию деятельности». То есть обещает вернуть мне интерес к жизни и смысл вставать с постели. Почитать показания, так просто волшебная пилюля. Пока что я этому верю. Я не стал резко счастлив, но и не должен. Вставать с кровати действительно легче. Хотя я уверен, что это плацебо в доле с желанием не расстраивать родителей. По крайней мере, пока я воспринимаю это как щадящий способ порвать свои близкие отношения с наркотиками, оно будет работать исправно.»

Первые пару дней по приезде Слава всё равно не выходил из дома, пытаясь раскачаться и прийти в себя. Он вполне мог позволить себе пролежать всё рабочее время родителей в кровати. Затем апатия и моральный упадок, привязывающие его к матрасу, действительно немного потеснились, и Третьяков даже принял несколько предложений увидеться от одноклассников и старых знакомых. Правда, приглашения на вечерние тусовки Слава рассматривал только на условии, что Арина тоже сможет прийти. Типичные шумные квартирники ему было крайне затруднительно переваривать с учётом того, что он не пил алкоголь и не употреблял запрещённые вещества. Ещё и без сестры ему там точно было делать нечего. Так что он, назло всей своей слабости, рисовал хной на бледные щёки свежие веснушки, выразительно подводил глаза, цеплял блестящие серьги и тяжёлые цепи, одевался в брендовую одежду, привезённую из Питера, и с храбрым вдохом выходил из дома. Брал под руку Арину, натягивал на лицо улыбку и покупал себе бутылку классического Палпи или зелёного Липтона, которую весь вечер не выпускал из виду. Ещё пару лет назад Слава доверял этим людям как родным и не постеснялся бы выпить с горлышка бутылки, которая была открыта не при нём. Но с тех пор многое стало иначе, и дабы не попадать в уже прожитые ситуации и не замыкать порочный круг, Слава держался новых убеждений. Впрочем, никто не стремился ему насолить, хотя некоторые вели себя не чересчур тактично, упиваясь визитом популярной рок-звезды в родные края. К Славе внимание было заметно повышенным. Всем хотелось расспросить его о насыщенной жизни известного артиста, о многочисленных поездках за океан, о глянцевых клипах, о индустрии шоу-бизнеса и моды, о новообретённой роскоши в лице люксовой одежды и поездок на статусных иномарках — в которых Славу видели, впрочем, только тогда, когда он проводил время с кем-то вроде Вадима и Антона. Но наличие таких знакомых, исключительно богатых или замечательно известных на всю страну, тоже подогревало лишний интерес. Благо, такая сладкая и беззаботная на вид жизнь сделала Славу значительно жёстче, и он научился грамотно осаждать людей, которые теряли очертания границ и приличий. Чрезмерно назойливых старых друзей он открыто просил прекратить рисоваться, неестественно кокетливых бывших одноклассниц держал на расстоянии вытянутой руки; потому что Слава был не прочь закинуть локоть на плечо красотке, жмущейся под бок, но оперативно отличал алкогольную тактильность от расчётливых желаний что-нибудь заполучить. Не говоря уже о том, что на романтические взаимодействия, за исключением невинного флирта и лёгких объятий, он был решительно не настроен.

«И мне это нужно, чтобы меня не сожрали к чёртовой матери. Разойдитесь все, у меня тут реабилитация. Я зависим от наркоты. Я умру от кокаина, а не от любви. Звучит как моя новая песня? Мне правда это всё дико мешает. Я не могу не думать о том, как всё поменялось в худшую сторону. Такова цена за то, что я имею. Чёрт возьми, это большие деньги, но они не лёгкие. Они делают меня последней тварью. Я так хотел известности, но сейчас она мне так сильно мешает. Быть популярным и богатым хорошо только когда себя нормально чувствуешь. В любой момент уязвимости начинаешь это ненавидеть и презирать свой путь. Слова, которые я так не хотел слышать, до боли похожи на правду. Я стал таким испорченным, и все люди вокруг меня заодно. Я радиоактивный, чёрт возьми.»

Более занимательно было то, что среди музыки, звучащей на подобных тусовках, Слава мог наткнуться и на что-нибудь из своего репертуара. Обычно это были наиболее известные и бестолковые песни, необязательно они Третьякову нравились. Не в те моменты, когда все, с кем он раньше дружил, начинали стройно и шумно подпевать куплетам. — «Клоуны, сука. Вы даже не знаете, о чём я говорю.» К примеру, песня «HOSTILE» с альбома «SCARY TO BE SOBER» пользовалась популярностью, несмотря на свою оглушительную мрачность и исключительную агрессивность. Слушая и подпевая, Слава был преисполнен саркастического экстаза, потому что содержание этой песни поразительно точно сходилось с его нынешним состоянием и отношением ко всем артистам выездного цирка, который не уставал отыгрывать перед ним спектакли.

RESTINPEACE — HOSTILE

Тёмный космос, позови

Может, я тебя забыл?

В бездне утопают дни

С кем бы ни был, я один

Нужен чистый дофамин

Отражаюсь на осколках

Может, я совсем кретин?

Я не о татуировках

Но сижу весь на иголках

Съешь меня, ночной кошмар

На столе стоит бокал

Утопил свою печаль

Но она не растворилась

Меньше криков, я устал

Чтоб ушла, пока я спал

Я ебу её под Молли

Утром завтракаю болью

Будто кокс, я дорогой и бледный

Прикасаясь, дарю холод

Будто тромб, я отрываюсь

Без меня не может жить

Не молюсь, ведь я не верный

Я люблю свои грехи

Не прощу, закрою двери

Я сожгу свои стихи

Кашель в горле, я охрип

В темноте сияют камни

Септум? Нет, это кристаллы

Что морозят мою кровь

Белый лайн, кручу банкноты

Ведь я много заработал

Ты течёшь по мне как…

Damn, не читаю рэп про шкур

Как Шакир О’Нил

Выше твоей головы

Bitch, shut up

‘Cause I’m big deal

Нахуй тебе мой dick pick?

Кинул её бредни в блок

Если ты читал про Glock, тварь

Мне не нужен твой фиток

«Я люблю тебя»

М-м, ок

Залипаю в потолок

Я не чувствую лица

Я забыл, когда я спал

Промываю грязный нал

Нет, блять, я тебя не помню

Мы вообще с тобой знакомы?

Не оставлю сучке номер

Я черчу пару дорожек

Я хочу обратно в кому

Чтоб меня никто не трогал

Да и в целом, как Слава заметил, этот альбом замечательно отражал его нынешнее положение дел, позволяя отождествлять себя настоящего с собой прошлым. Это определённо не было знаком прогресса. Даже, вполне очевидно, сигнализировало об обратном. Свои флагманские альбомы, дражайшие альбомы, написанные в поту и в крови, Слава создавал в самые сложные периоды жизни. Чем гордиться не стоило, потому что таких периодов у него было больше, чем успешных релизов. И больше, чем счастливых беззаботных жизненных рубежей — если считать от осознанного возраста. Разумеется, каждая душевная рана затем получала новую жизнь в его песнях, но далеко не все из них выходили в свет. Если бы Слава решил собрать все свои невыпущенные композиции, набрался бы внушительный по количеству пластинок альбом. О стихах, которые он не донёс до записи, даже не шло и речи — если бы все они казались ему успешными, он мог бы больше не писать новую музыку до конца своей жизни. При условии, что она, к примеру, получится у него достаточно долгой, чтобы выкидывать по одному мрачному альбомчику разок в год или в два.

«Сложно сказать, по какому принципу я решаю, хочу ли выпустить песню. По качеству они все плюс-минус одинаковые. Просто какие-то в душе откликаются, а какие-то видятся мне одним большим изъяном. От техники, звука и стройности рифм это никак не зависит. Только от моего личного ощущения. Которое определяется хер пойми чем. Да, есть совсем идиотские. Но такие можно заметить и среди вышедших в свет релизов, к сожалению. Иногда я удаляю песни, которые меня совсем уж выбешивают. Но стараюсь себе этого не позволять. Иначе опять снесу всю свою дискографию к херам собачьим. В конечном итоге, это не порадует ни моих слушателей, ни меня самого. Им будет нечего слушать, а мне будет нечего кушать — всё предельно просто. На самом деле, очень малое количество моих песен никогда мной не осуждались. Они мне все то нравятся безумно, то не нравятся до крови из ушей. Я стараюсь их сам не слушать, всё равно такое хрен забудешь. Так что помимо случаев, когда музыку включал не я, свои песни выбираю на послушать исключительно редко.»

Было сразу несколько причин, которые заставляли Славу высидеть на подобных мероприятиях часок-другой, хотя он обычно сильно не задерживался и к полуночи начинал собираться домой. Во-первых, для своих родных он старался имитировать бурную социальную деятельность. Для этого домой следовало возвращаться как можно позже, не говоря уже об Арине, которая глядела на Славу с волнением, если он слишком часто смотрел на время. Вторая причина заключалась в том, что среди его старых знакомых, всё-таки, не все поголовно были клиническими идиотами. Многие из них были вполне приятными ребятами, с которыми его связывали тёплые школьные воспоминания, и ради этого, даже будучи не в лучшей кондиции, стоило потерпеть парочку придурков. Будучи привыкшим к не совсем адекватному отношению, Слава переносил подобные казусы достаточно спокойно и демонстрировал потрясающую выдержку. Единственное, что действительно, казалось, могло подкосить его хрупкое равновесие — неожиданное появление самого страшного из призраков прошлого. Впрочем, этому призраку, стоило полагать, приходилось ещё хуже. Подростковый возраст — крайне обширное понятие, которое охватывает не такой скромный промежуток времени, как кажется. Тело развивается отдельно от головы, и у каждого человека как половое созревание, так и созревание личности, проходит в совершенно индивидуальном порядке. Однако, если с первым всё более прозаично, то второе протекает гораздо труднее. Достигнув двадцати одного года, Слава, в некоторой степени, продолжал быть подростком. Формально, он уже был молодым человеком, имел полный набор гражданских прав и ответственностей. Гормоны угомонились, тело обрело чёткую форму, какая должна быть у молодого, повзрослевшего парня. Однако, его организм, психика, интересы и взгляды продолжали плавно видоизменяться. Незначительно или кардинально — не так уж важно. Гораздо более внушительную значимость имел скорее тот факт, каким, всё-таки, образом это влияло на его жизнь. За последние годы один Слава был десятью разными личностями, каждая из которых проживала свой законный период прежде, чем сменить другую. Какие-то из них ему нравились, какие-то вызывали отторжение — так или иначе, а стоило принять, что когда-то Слава придерживался другой системы ценностей, другой модели поведения и другого хода мыслей. Словом, всё это сводилось к тому, что, по мере взросления и одоления определённых рубежей, многие из которых были гораздо крупнее, чем казалось, он пересматривал начинку своего подсознания. Незаметно для самого себя проводил в нём генеральную уборку, вытаскивая из него новые коробки взамен старых, убранных подальше. На более простом языке это означало, что Слава мог использовать воспоминания, чтобы гордиться своими старыми поступками или же стыдиться их. Независимо от того, какое мнение относительно этих поступков он имел в момент, близкий к их совершению. И строго говоря, стыд имел большую популярность, чем гордость, что было абсолютно нормально для такого явления, как взросление. В этой особенности своего сознания Слава не был исключительным, одиноким, не таким как все. Это вполне естественно — становиться чуть умнее и осознаннее, смотреть на прошлого себя через призму пережитого опыта и осознавать, что многие действия определённой давности были необдуманными, наивными, безответственными или детскими. Такой показатель был очень даже хорошим знамением, потому что являлся воплощением развития; говорил о том, что личность не застряла на определённом жизненном этапе и успешно стремится к познанию сложной системы мудрости, достижение которой требует одоления огромного и долгого пути, полного испытаний. Конкретно сейчас Слава был сильнее обычного убеждён, что не нуждается в честной исповеди с самим собой. После недавних событий он тщательно анализировал каждый кусочек своей жизни, чтобы до отвала наесться самоуничижением и сожалением о всех неправильных поступках. Их было много, и каждый из них в лабиринте жизни означал небольшой или действительно внушительный тупик. Находясь в поисках выхода, Слава активно копался в своём сознании и вытащил оттуда много заноз, которые причиняли ему боль. Таким образом, прикладывая некоторые усилия к наведению порядка, Слава достиг относительных успехов. Разумеется, нельзя было сказать, что он полностью очистил свой разум от всех тягот и достиг идеальной гармонии с собой. До этого было недостижимо далеко. Тем не менее, кое-какой мусор ему удалось вынести, и от этого уже дышалось на порядок легче. Условно, если помещение требует капитального ремонта, влажная уборка горизонтальных поверхностей и избавление от вонючего мусорного мешка с гниющими пищевыми отходами не превратят разваливающиеся стены в фешенебельное место с интерьером премиум-класса. Но эти действия определённо будут считаться улучшениями — с его головой было также. Тем не менее, среди всех объективно неправильных мыслей и решений, нашлось и то, которое Слава по-прежнему с гордостью считал огромным достижением. Справедливости ради, это достижение было совершено даже не руками Славы, но очень сильно его радовало. Разрыв с Владой Корецкой по сей день был одним из самых травмирующих событий в жизни Славы. Это было первое серьёзное предательство на его извилистом пути — потому-то оно так замечательно запомнилось, оставив после себя толстый шрам. В тот период жизни ведущая личность Славы была чрезмерно наивной, мечтательной и ранимой — юность подобные качества поощряет, и тогда это не выглядело как недостаток. Обычные жизненные трудности вроде заваленного экзамена, к которому, казалось, был прекрасно готов; важного праздника, пропущенного из-за болезни; призового места, не соответствующего ожиданиям; потери дальнего родственника; серьёзной ссоры родителей — всё то, что переживал Слава, будучи юным парнем, не могло сравниться с горечью разочарования в первой любви. Она изменила ему — это дико больно. Сделала это не один раз и совершенно не испытывала угрызений совести, обманула его, а затем прилюдно унизила, растоптав его безупречную школьную репутацию. Тяжёлое событие для взрослого и опытного человека, для подростка — непреодолимая трагедия, на которой заканчивается жизнь. Тогда, когда он пошёл на свою первую работу и начал отставать по учёбе, чтобы обеспечить их будущую семью всем необходимым. Впрочем… Славе было так горько вспоминать и пересчитывать эти поступки в своей голове, будто у него на языке была смесь соли, текилы и лайма. Сейчас это звучало несколько смешно, но Влада Корецкая буквально осквернила всё, что Слава считал святым. Его родители — живой пример идеальной семьи. Всё своё детство Слава видел шедевральную картину, над которой очень долго работали. Он мечтал написать такое же произведение искусства и знал, что краски для создания этой картины — честность, верность, преданность, готовность заботиться и отдаваться целиком. Его неокрепший разум, державшийся тогда на максимализме и идеализме, не мог расчленять жизнь на множество вкусовых, цветовых и прочих оттенков, понимание которых значительно упрощало восприятие любых невзгод. Все показатели его сознания были выкручены до предела, и такого человека, каким он был, разломать на части совсем несложно. Болезненный конец самой первой, самой сильной, самой чистой любви, конечно же, заставил его начать меняться и взрослеть. Неоспоримый постулат: плохой опыт во много крат ценнее хорошего. Сегодня Слава скорее придерживался мнения, что, вопреки всем последствиям, которые это повлекло, такое ключевое, поворотное событие было крайне удачным для его выхода во взрослую жизнь. Его, такого слабого и уязвимого, всё равно бы растоптали; если бы не Влада, тогда кто-нибудь другой. Мир жесток, судьба несправедлива, люди глупы, бесчестны и омерзительны — это необходимо понимать, чтобы адаптироваться и стать устойчивее. Благодаря этому, Слава стал жёстче, упорнее и предусмотрительнее, сумел обрести иммунитет ко многим пережитым неудачам, которые могли бы раскрошить его, будь всё немного иначе. В любом случае, боготворить Владу за предательство тоже не стоило, даже если оно, в конечном итоге, помогло ему закалиться и прочувствовать на себе шероховатость межличностных отношений, в частности, отношений полов. Не упоминая, что у них были и хорошие моменты. Она научила его многому. Следить за своей внешностью, доставлять удовольствие в постели, понимать женщин, говорящих загадками. Благодаря тому, что между ними было, он стал не только реже спотыкаться в отношениях с девушками. Но и узнал, что такое любовь, даже если вслед за этим ему, непременно, пришлось узнать, что такое разочарование. Как более-менее адекватный человек, Слава понимал, что может винить Владу только за то, что она сделала ему своими руками — секс на стороне, обусловленный материальной выгодой, ложь, манипуляции, провокации и попытки утопить его в общественном осуждении. За то, что Слава сделал сам, столкнувшись с этим, он винить её не мог — а именно, за пробуждение своего врождённого порока, за увлечение запрещёнными веществами, за боязнь серьёзных отношений и гадкие поступки, совершённые на этой почве. Славе было тяжело, он далеко не всегда справлялся и наделал кучу непоправимых ошибок, создав ещё больше душевно раненых людей вокруг себя. Но вины Влады в этом не было. И сегодня Слава отчётливо видел проблему, которая отравляла его жизнь. Он не мог найти в себе силы довериться чувствам и позволить желаемому случиться. Более того, он не мог винить её не только за ухудшение своего характера, недоверчивость, зависимость и всё вытекающее из его собственных решений, подогретых злостью и отчаянием. Приняв, что поступки других людей не зависят от него также, как его собственные не должны зависеть от них, Слава должен был смириться и с тем, что ему необходимо отпустить Владу как совокупность всего хорошего и плохого, что между ними было. Отпустить магию первой любви и горечь первой разлуки, отпустить тёплые нежные ладони и расчётливое предательство. Освободиться от обиды, открыв дверь принятия ключом понимания того, что Слава не может ручаться за поступки людей по отношению к нему и винить себя за оказанное доверие, которое обманули. Это всё он понимал и признавал, но его злопамятная, мстительная натура негодовала при столкновении с голосом разума, глаголющего здравый смысл. И именно здесь стоило вернуться к тому загадочному достижению, которым Слава гордился. Он отомстил ей ещё на выпускном, когда оставил её без медленного танца и у всех на глазах зажал её лучшую подругу у стенки для страстного поцелуя взасос. Владе было хорошо известно, что той ночью, в клубе, Слава переспал с Олей. И нельзя было сказать, что они оба не приложили никаких усилий к тому, чтобы она об этом узнала. Тем не менее, их маленькое гадкое дело жило по сей день, основываясь на принципе сарафанного радио, хотя за это время утекло много воды: Слава уехал за границу, переспал во многих постелях и набрался опыта, а Оля прекрасно обустроилась в Киеве и уже пару лет как была в счастливых отношениях. Людям из их круга общения было безумно приятно сплетничать о том, что кроткая и тихая Оля Савичева на выпускном лишилась девственности с бывшим женихом своей лучшей подруги — в свете окруживших их расставание событий эта новость звучала лишь ярче. Ко всему прочему, Влада не могла укрыться от этого даже сегодня, несмотря на то, что давняя история потеряла свою актуальность и уже не крутилась на устах. Слава Третьяков и его насыщенная жизнь, освещённая в социальных сетях, нередко были на повестке дня у его одноклассников и старых знакомых. Едва ли было как-то странно или неестественно обсуждать одноклассника, который перебрался в город-миллионник и за рекордно короткое количество времени обрёл внушительную известность в нескольких ближайших странах — не говоря уже о том, что музыку Славы, его образ и модельные фотосессии любили даже в Соединённых Штатах, во многом за счёт того, что он жил там некоторое время и до сих пор удалённо сотрудничал с многими западными брендами. Его ставка сыграла, он стал любимым исполнителем сотен тысяч человек, получал приличные гонорары и вёл активную светскую жизнь, которая отобралась на ярких глянцевых фотографиях. За ним с неподдельным любопытством следили незнакомые люди из разных городов и стран, а те, с кем он когда-то общался, подавно были заинтересованы в том, чтобы быть в курсе касающихся его жизни событий. Таким образом, куда бы Влада ни пошла, его голос её всюду преследовал. Все без умолку говорили о Славе, о том, как ему повезло замечательно устроиться в жизни и какого оглушительного успеха он добился за каких-то пару лет. Сам Слава, собирая от знакомых слухи, что Влада постоянно вынуждена слышать его имя, не мог не догадаться, что ей это не приносит особенного удовольствия. Если это были не откровенные издевательства со стороны свидетелей их скандального разрыва, то случалось и ещё хуже — если кто-нибудь из её «новой» жизни вдруг округлял глаза и говорил что-нибудь вроде «чёрт возьми, да ты же бывшая того рэпера, которая гуляла налево и залетела где-то на стороне…». Хотя Слава перешагнул через это, его задевала естественная ирония. У него было всё то, что Влада когда-то искала на стороне, не подозревая, что разрушает их отношения. Она попрекала его детскими мечтами, заявляя, что им не суждено сбыться, она твердила, что у Славы не выйдет взобраться на эту гору, и она была не права. Она ошибалась, поступая с ним подло, и должна была за это заплатить. Остыв после разрыва и успев полюбить другую женщину, Слава всё же продолжал радоваться и искренне улыбался, изредка думая об этом. Что касалось обнародования их расставания, Слава держался той же тактики, которой хотел держаться и в школе. Не считая того, что по его старым песням украдкой можно было догадаться о произошедшем, он никогда не разводил публичные демагогии о том, что Влада была неверной, и уж тем более не уточнял, насколько. Славе было действительно тяжело говорить об этом, но его крупное интервью, данное в прошлом году, значительно изменило ситуацию. Публике было замечательно видно, что, на фоне незначительных интрижек, у Славы были только одни серьёзные отношения. Притом, для фолловеров из интернета они закончились более туманно и странно, чем для школьных друзей и близких. Поэтому, разумеется, интервьюер не мог не составить целую кипу крайне неудобных вопросов, и соглашаясь дать интервью, Слава это прекрасно понимал. За ним оставалось право давать неопределённые ответы, лишённые конкретики, либо вовсе отказываться говорить на определённые темы в эфире или вне обзора камер. Тем не менее, под профессиональным напором журналиста, Слава всё же обронил кое-что личное, решив, что выгораживать Владу ему смысла нет. Слава честно рассказал о знакомстве и сближении с запрещёнными веществами, о последствиях этого и длительной реабилитации, которая имела весьма относительный успех. Он как мог старался отводить тему разговора от расставания с Владой, но быстро понял, что согласиться на это интервью было совершенно провальной идеей. В процессе он смирился с тем, что получил заслуженное — было наивно полагать, что пронесёт. Слава также отнёсся к этому как к шансу принять свои сложности и открыто заявить о них, чтобы наконец-то освободиться, вот так вот помпезно завершить нелёгкий жизненный этап, который включал в себя все эти события, формирующие его новую личность. Говоря прямо — да, сегодня Славе было очень приятно знать, что Влада до сих пор вынуждена расплачиваться за свои грехи. Ему было ничуточку не жаль. Со своей стороны, он максимально постарался не набивать себе охваты за счёт этого события, и искренне считал, что имеет полное право хоть раз высказать своё мнение по его поводу. Влада избегала его, это тоже можно было понять. На вряд ли она каждый день своей жизни начинала со слёз и сожаления, даже если ей нередко приходилось винить себя за неправильно сделанный выбор и представлять, как бы всё сложилось, если бы тогда она поступила иначе. Ведь Влада действительно его любила, и в тот момент, когда она крошила их отношения, считала, что старается ради их сохранения. Ей было невдомёк, что Славу не нужно было удерживать манипуляциями и обманом, что он гораздо вероятнее продолжал бы принадлежать ей, если бы она так сильно ради этого не старалась. Тем не менее, продолжая жить своей жизнью; получать образование, предпринимать попытки строить новые отношения, разумеется, влюбляться, Влада старалась не приходить туда, где был Слава. Решив переехать в другой город, он значительно облегчил эту задачу. Очевидно, пока Третьяков находился в Питере, вероятность их встречи сводилась к нулю, но в Виннице он бывал достаточно часто, чтобы риски повышались. Будучи осведомлённой о том, что Слава приехал в родной город, она отказывалась от встреч с друзьями, так что, с того самого момента, они пересекались только пару раз. Это происходило, когда они непреднамеренно выходили из дома в похожее время и оказывались в одном и том же дворе, магазине, торговом центре. Тогда их «общение» ограничивалось случайными взглядами и быстрым расхождением в разные стороны, но Слава каждый раз приветливо улыбался и махал ей рукой, чтобы поиздеваться. Влада в ответ его игнорировала, а он рассчитывал именно на такую реакцию. В этот раз приезд Славы вышел практически тайным. В его социальных сетях воцарилось затишье, когда он, проснувшись после той ночи, взял телефон в забинтованную руку и поставил режим «в самолёте», чтобы избавиться от жужжащих над сонным ухом уведомлений. Оказавшись в глубочайшей апатии, Слава пролежал в постели несколько дней. Он видел, что за окном сменяется время суток, светает и темнеет, но не придавал этому значения — ему было откровенно плевать. Поначалу Стас отнёсся с пониманием к его желанию побыть одному. Островский был единственным, кто Славу навещал, и только потому что мог открыть его входную дверь своим ключом — в ином случае его бы Слава также не пустил. Когда Адам и Бажен приезжали к нему домой, чтобы осведомиться о его состоянии, Слава с трудом транспортировал своё тело до прихожей и через дверь велел им убираться прочь. Единственное, что сделал Слава — дал друзьям понять, что жив, чтобы они не думали, что он наложил на себя руки и поэтому отовсюду исчез. Что касалось Стаса, он призраком проникал в его квартиру, чтобы принести поесть и навести порядок. Славу он не трогал, довольствуясь тем, что тот, в самом деле, не пытался покончить с собой, а только лежал лицом к стене, завернувшись в одеяло. Он приносил еду в его спальню и оставлял возле кровати; к тяжёлым блюдам Слава почти не притрагивался, поэтому они превратились в йогурты, крекеры и фрукты, которые Слава, к счастью, мог осилить в борьбе с отсутствием аппетита. Долго Стас так не протянул, и когда он шестой день подряд увидел Славу лежащим на том же месте, силком и практически за руку повёл его в частную психиатрическую клинику, где Славе оказали помощь без осуждения и без государственных пометок — которые, впрочем, после Кащенко его положение не смогли бы ухудшить при всём желании.

«Государственная и частная клиники — небо и земля, вау. Над моей картой тут посмеялись. Точнее, над всеми замечаниями о моём дерьмовом поведении. Я надеялся, что и ПРЛ мне снимут. Но его подтвердили. Мне правда хотелось верить, что в Кащенко ошиблись. Неправильно поставили диагноз. Я не хотел признавать, что действительно неизлечимо болен. Неизлечимо, но не смертельно — разве не бред? Только отношение ко мне совсем другое. Человеческое. Ещё бы, ведь я плачу им деньги.»

Так, Слава немного пришёл в себя. Выход на улицу стал для него поистине впечатляющим событием, а рецепт, в тот же день превратившийся в таблетки, вселил в сердце маленькое воодушевление. К тому времени, подошла дата вылета в Киев, и у Славы в любом случае не было выбора, один из вариантов которого позволил бы ему дальше существовать в таком темпе. Он приходил в чувства постепенно, поэтому его социальные сети продолжали пустовать даже после того, как он заставил себя включить интернет и ответить ближайшим друзьям на их многочисленные сообщения. В списке этих друзей оказались парни из Кристалайз, Вадим, Кира и Юля — остальным Слава неохотно посылал весточки в течение трёх следующих «рабочих дней». Если обычно визит Славы в Винницу становился общественным достоянием ещё до его фактического происшествия по разговорным историям, фотографиям из самолёта и постам с геолокацией, то в этот раз старые знакомые узнали о его приезде чуть ли не при помощи специализированного расследования. Кто-то встретил на улице Арину и при дворовом разговоре ненароком выяснил, что она приехала вместе со своим дорогим двоюродным братом. Эти же замечательные люди решили воспользоваться сложившимися обстоятельствами, чтобы скверно пошутить, и позвали Владу на тусовку, предварительно не став уведомлять её о том, что Слава тоже там будет. Она не догадывалась о том, что он здесь, а он не догадывался о том, что кому-то покажется хорошей идеей спровоцировать их встречу таким образом. Конечно, этот ход был просто омерзительным, и Слава бы ужасно разозлился, если бы, увидев, как Влада заходит в комнату, не понял, что не испытывает при виде неё абсолютно никаких чувств. Кроме, может, наслаждения её шокированным лицом. Как и следовало сделать, Слава отреагировал сдержанно и со своей фирменной перчинкой: едва заметно вскинул брови, погладил по плечу одноклассницу, сидевшую в его объятиях, обаятельно улыбнулся и весело, беззлобно протянул: «Ого, какая неожиданная встреча! Ты случайно не беременна? Выглядишь уставшей, да и что-то поправилась с нашей последней встречи». «Я хотел бы дать людям то, чего они желали добиться своей пакостливой выходкой» — экстренно поразмыслил Слава, когда дебет в его голове точно сошёлся с кредитом. Он отреагировал быстро и сделал всё безупречно. Изобразил дружелюбие, аккуратно съязвил, ещё и умудрился пошутить про беременность, что было к месту. После взрыва безудержного смеха, поглотившего комнату, Корецкая не могла просто развернуться и уйти, хотя остроумного ответа на эту дерзость у неё не нашлось. Она ответила, что давно уже не беременна и гордо подняла голову. Весь оставшийся вечер они не общались, а Слава с куда большим, чем прежде, удовольствием, хвастался достигнутыми высотами, если у него о них спрашивали. — «Немного тщеславия меня не испортит, его уже и так в избытке». Им пришлось столкнуться только на кухне. Слава выходил на балкон, чтобы покурить сигарету в форточку, а Влада хотела подлить себе спиртного — для подобного формата встреч ситуация более стандартная, чем такое явление как «кухонные разговоры». — Не пьёшь? — невероятно наблюдательно подметила Влада, когда Слава по-хозяйски взял из посудницы стакан и налил себе холодной воды из-под крана. — Веду здоровый образ жизни. — точно, как и она, Слава не стал налаживать зрительный контакт и пристально следил за своими действиями, лишь бы не пересекаться глазами с тем, с кем не хотелось. Она стояла лицом к столу, он — к раковине, и обе реплики прозвучали от спины к спине. — Неожиданно. Я-то слышала, что ты сторчался на кокаине и ни дня не проводишь трезвым. — ехидно припомнила Влада, подчеркнув, что её желание выпить гораздо нормальнее и чище его желания весь вечер пить воду. — Могу себе позволить, — с достоинством ответил Слава, не став отрицать, что в её словах есть львиная доля правды. — Нюхать кокаин — моя рабочая обязанность, я ведь не за красивые глаза получаю деньги. Известность временами дико утомляет. — И заставляет деградировать как личность, не так ли? — не оставляя попыток уколоть его, Влада натянуто ему посочувствовала, намекнув на то, что он ведёт себя высокомерно, говоря о деньгах и рабочих обязанностях, в которые входят отдых и расслабление. — Есть такое. Вообще-то, ты чертовски права, — пластично согласился Слава, не позволяя подступиться к себе столь нехитрыми подколами. После диалога, который вышел у них с Мироном, Слава, казалось, получил абсолютную неуязвимость к подобным заявлениям — он даже готов был делать их сам. Все эмоции от столкновения с противоречиями вытекли из него через резаные раны, и сейчас они уже не болели. Во всяком случае, он защищался, самостоятельно заявляя, что стал гораздо хуже. Быть может, если бы об этом ему снова говорил кто-нибудь из членов семьи — кровных или названных — Слава бы отреагировал болезненно. Но, в данном случае, получая эти претензии от Влады, он чувствовал такой же штиль, какой посылал своим размеренным тоном и беззаботной мимикой. Даже бинт, покрывающий руку, вызывал у него больше сожалений, чем её справедливые замечания. «Но лучше бы ты, детка, конечно, молчала. Если только тебе не хочется опозориться.» — Захлопнув текущую из крана воду и сделав пару крупных глотков питьевой воды, Слава даже развернулся к ней, потому что разговор начинал становиться интересным. Для него всё сложилось с непривычной удачей: его оголённые нервы, которые было критически легко задеть, заросли защитной корочкой и больше не приносили боли. Его состояние вполне можно было назвать стабильным и устойчивым, он оказался подготовлен к этой встрече и чувствовал лёгкое превосходство от готовности сражаться. Да, с Мироном вышло плачевно. И без этого замечательного человека Слава находился на грани неразрешимого кризиса. Но когда его близкий друг решил вдруг высказать закипающему от напряжения Славе, что обеспокоен его пороками, это привело к травмоопасному взрыву. Мирон был неаккуратен в выражениях, но только от того, что столкнулся с нездоровым поведением Славы. Этот разговор не должен был кончиться на такой печальной ноте, а Слава не был к этому готов и зашёл за край. Поэтому с того самого дня они не виделись и не общались. Поэтому тогда им обоим это принесло столько мучений. Но разговаривая с Владой, Слава не чувствовал, что её мнение для него важно. Будучи когда-то самым главным и влиятельным человеком в его жизни, сегодня, парадоксально, она являлась частью безликой толпы. Она могла говорить что угодно в надежде задеть Славу своими язвительными заметками, но не имела и малейшего шанса на успех. Любые её слова воспринимались Славой как негативные комментарии в интернете — с лёгкой усмешкой и без единого намёка на возможность прислушаться, хотя всего несколько лет назад ей ничего не стоило заронить в его сердце горечь обиды. Слава посчитал, что теперь его очередь ранить, раз уж мисс Винница самостоятельно нарывалась на душещипательную беседу. — …Недавно узнал, что у меня активно развивается звёздная болезнь. Даже не знаю, где мог подхватить её, — продолжил Слава беспечно, практически порхая по дифирамбам своей бренной жизни. — Наверное, досталась от какой-нибудь сучки вроде тебя. Их теперь вокруг так много, что и не вычислишь, кто переносит заразу. — Это всё, что ты можешь? Хвалиться своей активной половой жизнью и бабками, которые тратишь на кокаин? — Влада тоже к нему развернулась, решив немедленно принять вызов. Очевидно, что Слава общался с ней методом исключительного сарказма. Но его артистичное высокомерие показалось ей невероятно натуральным, будто он, в самом деле, думал также, как и разговаривал — а это означало, что необходимый эффект достигнут. — Да, меня правда восхищает, что я могу столько тратить на херню вроде кокса. Но о моей половой жизни речи не шло. Разве я сказал, что с большим удовольствием трахаю ширпотреб? Упомянул только, что их кругом как грязи, — ловко подцепил Слава, пресыщено ухмыльнувшись. — В любом случае, мне не нужно делать большего. Дешёвых понтов с лихвой хватает, чтобы ты на месте провалилась, так чего ради мне стараться? — …У тебя идиотские поводы для гордости, — мрачно заявила Влада, помолчав секунд десять после того, как Слава разрушил её внушительный аргумент своим наплевательским отношением. — Мне неприятно, что ты себя так ведёшь. — Неужели? — Слава стёр с лица улыбку, но по тону было ясно, что честное признание Влады не прибавило ей дополнительных очков. Слава шагнул к ней вплотную и наклонился к её лицу, заговорив медленнее и холоднее, без прежнего веселья. — А мне было самую малость неприятно, когда ты на всю школу заявила, что я бросил тебя беременную, забыв при этом упомянуть, что я сделал это только после того, как узнал, что ребёнок не от меня. Выходит, жизнь несправедлива, детка. Какая-нибудь мразь постоянно делает что-нибудь, от чего нам неприятно. Мой тебе совет — прими это, а не рассчитывай, что другим станет стыдно тебя опрокидывать. — Прости меня. — не отыскав в себе другого ответа на его уверенное возражение, выронила Влада. — Ты что-то сказала? Я чихнул. — совершенно абсурдно сообщил Слава, притом в ту же секунду. — Ты не чихал. — кисло констатировала Влада, даже не зная, как может реагировать, когда из неё так открыто делают идиотку. — Нет, было. Следи за пальцем, — Слава чуть отдалился, но поводил указательным пальцем прямо перед её лицом. — Ты просто слишком медленно думаешь, чтобы замечать такие мелочи. Что неудивительно, раз уж ты не видела и более значительных вещей, происходивших со мной. — Это мне говорит человек, который год не мог нормально отлизать. — в отместку обвинила Влада и отодвинулась назад, не желая терпеть жестикуляционные спектакли. — Да, почему бы и нет? Если уж это адресуется человеку, который год не мог сказать, что что-то делается не так, как надо, — уверенно парировал Слава, не позволив себе оскорбиться на такой щепетильной теме. — Знаешь, в этом вся ты. Опустим, что мы оба были неловкими подростками. Я кое-чему сумел научиться, а ты, похоже, по-прежнему думаешь как пятнадцатилетняя девочка. Ты хочешь идеального парня, но идеальный парень в твоём понимании — это телепат, который самостоятельно догадается, чего тебе надо. Женщины, которые открыто говорили о своих желаниях, получили со мной гораздо больше удовольствия, и это касается не только секса. Отношения, знаешь, в целом легче строить, если не пиздеть партнёру на каждом шагу и не загадывать загадки, которые наставят его на путь истинный. — Ты так испортился… — сорванная с языка, эта фраза поспела в ту же секунду, как Слава закончил говорить. Ему это возражение не понравилось, потому что оно совершенно не соответствовало по обоснованности всему тому, о чём он рассуждал. — Знаю, — оборвал Слава столь же кратко и в необходимой степени равнодушно. — И меня это радует. — Я не хотела, чтобы ты занимался этим, потому что знала, что так всё и будет. Что ты станешь вот таким. — постаравшись восторжествовать, пояснила Влада. Притом тембр у неё был сожалеющий, будто её невероятно удручает, что она не смогла оградить Славу от опасностей мира шоу-бизнеса, заманивающего наивных молодых людей в коварную ловушку. — Правда? Знала, что меня изменит наркота, которую я начал употреблять, не зная, как перестать думать о том, что меня предали? Похвально, — ядовито отчеканил Слава, понемногу начиная злиться. — Поздравляю! Тебе завидуют все аналитики страны, бабки-предсказательницы и подавно. Кто же мог быть столь же предусмотрительным, как и ты. Сейчас ты рассуждаешь вот так, серьёзно? Но, выходит, ты так обо мне заботилась. Может, ты разжуёшь для недоразвитого долбоёба, в чём заключается остроумный смысл этого прикола? — Спускаешь на меня всех собак, будто сам святой. Хочешь сказать, что за практически четыре года ни разу не изменил мне, будучи пубертатной язвой, у которой стояк готов на слово «дырка»? — начиная активно обороняться, предъявила Влада. — Что, чёрт возьми, с тобой не так? Знаешь, ведь папа говорил мне, что ты не можешь перестать ревновать, потому что сама обманывала моё доверие. Тогда я назвал его конченым козлом, но как же смешно, что он оказался прав, — прорычал Слава, распалившись от такого наглого заявления; она ещё и не стеснялась перекидывать на него вину за свои собственные поступки. — Тебе интересно? Нет, блять. Мне не хватило ума и наглости ходить налево, потому что я заботился о твоих чувствах не меньше, чем о своих собственных. — Не правда ли, — язвительно ухмыльнулась Влада. — А что насчёт Насти Ночь? Я поступала не лучшим образом, каюсь. Но я была права, когда боялась, что ты распустишься, если начнёшь ездить по другим городам и бухать со своими рэперами. — Ты не имеешь права сравнивать. Я проклинал себя из-за одного пьяного поцелуя, который длился не дольше пяти секунд, а тебя на протяжении года ебали другие мужики, и потом ты говорила мне о любви, блять, которая так не выглядит, — окончательно увязнув в бледной злости, Слава больше не язвил, звучал теперь прямо и обвинительно, даже не замечая, что Владе всё-таки удалось расколоть его на эмоции. — Я мог целовать тебя сразу после того, как кончил в твой рот, но лишь при условии, что это делаю только я. Тебе было об этом известно, когда ты делала из меня идиота? Я сразу же рассказал тебе, когда это случилось, и я не отрицаю своей вины. Но, может, всё было бы иначе, если бы мне, к примеру, не пришлось врать тебе о Сокиринцах, чтобы просто увидеться с друзьями после двух недель нечеловеческого впахивания на работе между подготовкой к экзаменам? Если бы ты не заебала меня в край своими постоянными претензиями и требованиями, из-за которых у меня не оставалось права на элементарный отдых. Я бы не напился, как в последний раз, если бы у меня не было на это ограничения. И не поцеловался бы с девушкой, которая сделала мне пару комплиментов, если бы от своей невесты слышал что-то кроме осуждения в ответ на все старания. — Конечно. Тебе удобно сказать, что я виновата, а у тебя есть оправдание. — подробила Влада небрежно, теперь став проявлять притворное снисхождение, чтобы ещё больше разозлить его. — Почему же. Оно у тебя тоже было. Ты хотела роскошной жизни и имиджа, а я был влюблённым нищеёбом, прости меня, что я так проебался, — вкрадчиво отделил Слава, стараясь не повышать тон голоса, чтобы его обвинения не просочились в любопытные уши за стенкой. — Я остывал, потому что ты довела меня до лампочки и не давала мне нормальной жизни. Только кормила упрёками и обкладывала обязанностями, заставляя меня пахать как тварь, похоронив свои мечты, на благополучие нагулянного выблядка. Я боготворил тебя и считал идеалом, несмотря на все твои недостатки, а ты только мозги мои ебала. Тебе было бы несложно предотвратить эту ситуацию. Но, в любом случае, я был с тобой честен и не пытался тебя обвинять. Я брал на себя ответственность. — Это правда. Но я тоже изменилась. — заявила Влада бойко, чуть повысив голос, чтобы заставить Славу вылезти из своего укрытия и завладеть его вниманием. — Да? Так похуй… Ой, так приятно слышать. Бесконечно за тебя рад. И за твоего нового парня, если вдруг ты не прыгаешь по хуям за его спиной. Но знаешь, в чём загвоздка? — выдохнув, Слава вернул себе некоторое равновесие, просто потому что успел параллельно диалогу обдумать, что раскопки старых ям ни к чему не приведут, кроме подавленного состояния. — Ты только хочешь так считать. Ты шлюшка, Влада, и мне жаль, что я когда-то видел тебя своей женой и матерью моих детей. Лучшее, что ты могла сделать — убраться куда подальше из моей жизни, и это дерьмо уже не имеет никакого смысла. Я искренне не понимаю, чего ты сейчас от меня хочешь. — Я хотела узнать, осталось ли в тебе что-то, за что я тебя полюбила, — драматично ответила Влада, повесив голову. — Извиниться. Ты правда был мне дорог, и я пострадала от нашего расставания не меньше. — Как мило. Как по мне, так тебе хотелось убедиться, что твои старания убить это всё не прошли даром, — саркастично плюнул Слава, не оставшись под впечатлением от её чувственного порыва. — Не прошли, не переживай. От того человека, которого ты полюбила, ничего не осталось. Я всё ещё умею любить, Влада, и быть преданным как блядский Хатико. Но моя любовь не для тебя, для той, кто не будет пускать мне пыль в глаза. А ты можешь рассчитывать лишь на то, на что и все чужие для меня люди — на мою худшую сторону. Бесчувственную, заносчивую и честолюбивую. Так что если весь этот фарс ради попытки примирения, то выглядело несколько бездарно. Возможно, перед просмотром спектакля стоило раздать зрителям розовые очки, потому что без них замечательно видно, что ты всё та же продажная сучка. На большую удачу, у Славы в кошельке лежала свежая стопка голубых банкнот, которые он разменял из рублей буквально несколько дней назад. В любом многолюдном месте он старался держать самые важные вещи вроде портмоне или телефона при себе. Поэтому кошелёк Слава сумел на месте достать из кармана широких джинсов, распахнуть и вытащить оттуда пачку купюр номиналом в тысячу гривен — в общей сумме их было чуть больше десяти, и все до одной Слава сложил в декольте фигурного топа, которое небрежно оттянул пальцем свободной руки. — Хочешь денег? Возьми, — унизительно бросил Слава к своим действиям, не отпуская взгляда от её лица. — Я понимаю твоё стремление к комфорту, сам к нему жутко привык. Так что считай частичной компенсацией за то время, когда я не мог обеспечить тебя так, как ты хотела. Купи себе что-нибудь, и надеюсь, тебе больше не придётся сосать, чтобы поужинать в приличном ресторане. А от меня, будь добра, отъебись. И даром мне не упали твои извинения. Это не тот случай, когда раскаяние исправляет ситуацию. Слава думал об этом, даже когда садился в самолёт, чтобы вернуться в облачный Петербург. Он находился в смешанных чувствах, поскольку не ожидал, что подобное произойдёт. Казалось, история была завершена ещё давно, и эта неожиданная запятая сбила его с толку.

«Мне стало только проще. Я долго думал, что встреча с ней способна сломать меня снова. Но теперь это так не важно. Меня просто волнуют совсем другие вещи. Я наркоман, и я понимаю, что не могу это побороть. Я должен заботиться о своём сыне. Я хочу быть с девушкой, которая смотрит на меня как на придурка, понимая, что я под веществами. Наверняка, Глеб сделал бы также, если бы он всё знал и понимал. Он ещё очень маленький и бесконечно меня любит. Но сейчас я понимаю, что не хотел бы быть для него таким отцом. Таким, который приносит кучу проблем и не может совладать с собой, срываясь раз за разом. Я никогда ещё не кричал на Глеба. Был строгим, наказывал за плохое поведение, да. Но не повышал голос. И сейчас я так боюсь, что могу перейти черту. Какие-то прошлые обиды, правда, уже не имеют значения. Мне нужно думать о будущем. Не то что бы я готов к этому всему. Но надо встать и делать. Я давал себе слишком много поблажек. Мне бы сейчас очень хотелось увидеть моего малыша. Я говорил с ним только по видеосвязи. И чёрт, мне дико не хватает его объятий. Он моё маленькое ясное солнышко. И мне безумно тревожно от того, что меня так долго с ним нет. Я люблю его очень. И это единственное, что всегда будет неизменно в моей жизни.»

Едва самолёт приземлился в Пулково, Слава сходу влился в трудовые будни. День только начинался, и он с трудом успел заскочить домой, чтобы бросить там дорожную сумку и немного привести себя в порядок. На сегодня у него было запланировано много дел. Визит к психиатру, съёмка для новой коллекции Versace и вечерняя тренировка. Между всем этим времени было впритык. Не став разбирать вещи, Слава накинул на себя зелёный свитер с чёрными разводами, на скорую руку выпрямил и уложил волосы. Он чувствовал себя несколько непривычно, собираясь по делам, но следовало возвращаться в этот темп жизни поскорее. Психиатра видеть ему особенно не хотелось, но и бегать от него, что необычно, Слава не планировал. Впрочем, на приёме не было ничего особенного. Слава рассказывал о том, как провёл свой отпуск в Украине, делился впечатлениями от назначенного курса лекарств и углублялся в ощущения, с которыми прожил минувшие дни. По большому счёту, это выглядело как интервью с пристрастием, только, на сей раз, этому не суждено было стать развлечением для сотен тысяч зрителей. Павел Игоревич — так звали статного морщинистого мужчину, занимавшего кресло психиатра. Ему было немного за пятьдесят, и Слава невольно ассоциировал его со своим отцом, а потому охотно доверял ему свои переживания. Возраст был Павлу Игоревичу к лицу, он делал его мудрым и знающим. Верно, дело было и в том, что Павел Игоревич был первым, кого Слава увидел, помимо Стаса, когда настолько нуждался в помощи, что даже готов был признать это. — Что же, Слава, — Павел Игоревич снял с солидного лица маленькие круглые очки и потёр переносицу, разглядывая свои кривые, едва понятные ему самому записи. — Ваши рассказы меня радуют. Вы довольно скоро пришли в норму. — Не обольщайтесь. Для меня нормально быть окрылённым в первое время после тотальной истерики. Это скоро пройдёт. — пообещал Слава серьёзно, когда Павел Игоревич вдруг косо усмехнулся. — Я и без Вас это знаю, Слава, — ответил он в своей манере, которая Третьякова искренне подкупала. Добрые помыслы, но никакой жалости и попыток лелеять пациента. Славе это подходило. Только с таким специалистом он готов был общаться. — Но я склонен радоваться даже небольшим успехам своих подопечных. И Вам желаю за себя порадоваться. — Да? Вам должно быть ясно и то, что я проводил время вдали от своих триггеров, — вступив в любопытную дискуссию, заявил Слава. Павлу Игоревичу казался умилительным тон, которым с ним общался Слава; словно тот пытался его учить науке, которой он посвятил свою долгую и насыщенную жизнь. — Я вернулся всего пару часов назад. Не нужно меня недооценивать, я уже к вечеру найду себе приключения. — Разве встреча с бывшей девушкой — не триггер? Вы упомянули, что очень любили её, пока не узнали об изменах, — оперируя информацией, которой Слава сам наивно поделился, спросил Павел Игоревич. — И всё же, Вы вынесли это довольно стойко. — Херня. Я просто кое-что понял, — Слава говорил убеждённо, но отвёл в сторону сомневающиеся глаза, показав внимательному взору доктора свою некоторую уязвимость. — Она осталась там же, где я её оставил, вот и всё. А со мной многое случилось, и теперь меня не волнует то, что тогда было. — Это уже большой шаг, Слава, — поспешил убедить Павел Игоревич. — Я вижу, Вы не до конца честны со мной. Но последние пару лет Вы слишком часто возвращались к этой ситуации. Делали многое назло своей бывшей возлюбленной, даже не осознавая этого. Все те девушки, которых Вы разочаровали, чтобы испытать чувство отмщения, сейчас бы со мной согласились. Но теперь, столкнувшись с ней воочию, Вы практически равнодушны. Это ли не победа? Не над ней, но над собой. — Может быть, — неопределённо ответил Слава, задумавшись над услышанным. — В таком случае, это практически не триггер. А вы сказали иначе. — Вы поразительно придирчивы к словам, — с лёгкой улыбкой сообщил Павел Игоревич. — Я понимаю, что Вас беспокоит. Вы боитесь, что, вернувшись домой, попадёте туда же, откуда уехали. Но Вы стали немножечко другим. — Я всё тот же. Мне хочется нанюхаться, чтобы отпраздновать моё возвращение, — честно доложил Слава, не став приукрашивать свои успехи. — К тому же, я сегодня увижусь с Лерой. — Кто такая Лера? — уточнил Павел Игоревич, осознав, что дошёл до одной из Славиных проблем, в сторону которой они ещё не копали на сеансе. — Кто такой, — поправил Слава незамедлительно и тяжело вздохнул, понимая, что должен многое пояснить. — Это не девушка. Это мой друг. Он тоже музыкант, но в основном модель, мы вместе работаем. Он замечательный человек, много раз меня выручал. Лера, он… Очень положительный. Всегда улыбается, всегда поддержит, последнюю рубашку с себя снимет, чтобы ближнему помочь. Я ему очень доверял, и он был вторым из двух друзей, кому я рассказал про ПРЛ. Помните Мирона? Вот именно Лера — тот самый друг, от которого узнал Мирон. — Вы злитесь на него, верно? — беспрепятственно догадался Павел Игоревич. — Да, — Слава медленно кивнул, набирая в лёгкие побольше воздуха. — Я не могу поверить, что он это сделал. Он знал, что для меня важно сохранить это в тайне. Сегодня у меня будет съёмка для бренда, а затем танцевальная репетиция. Я не знаю, как буду с ним работать. Не могу его простить, хотя и понимаю, что он не со зла… — Быть может, Вам пора перестать стыдиться своей болезни? — ненавязчиво посоветовал Павел Игоревич. — Дело не в болезни, — рыкнул Слава злобно, разочаровавшись, что его не понимают. — Хотя именно из-за неё я от Мирона столько всего обидного услышал. Но будь на месте болезни что-то другое, я всё равно бы злился, что мой секрет кому-то перепоручили. Я ведь упоминал, как сложно мне доверять людям мои чувства. И если тот, кому я верю последние три года, дарит кому-то третьему мои тайны, то что вообще в этой жизни я могу считать за правду? — Что ж, — Павел Игоревич тягостно вздохнул, перелистнув лист блокнота, чтобы сделать новые заметки. — Я не психолог, и не в моих правах Вам давать советы по поводу того, стоит ли прощать друзей, которые Вас обидели. Это Вы сами должны определить. Однако, что касается проблемы, которая входит в мою компетенцию, могу сказать, что Вы должны полагаться на себя, а не на других. — Вы имеете в виду, не рассказывать другим о своих проблемах? — по-своему истолковал Слава и сильно нахмурился. — Я имею в виду совсем не это. Вы невероятно упрямы в своей подозрительности, — тонко подколол Павел Игоревич, покачав головой. — Я говорил о другом. Вы представляете себе ситуацию, в которой появление Вашего друга непременно выведет Вас из себя. Вместо того, чтобы заранее определять его как очаг будущего возгорания, подготовьте себя самого и правильно отреагируйте на события, с которыми Вам предстоит столкнуться. Поймите, Слава. Люди вокруг способны вести себя поразительно раздражающе. Но Ваша реакция на это зависит только от Вас. Славе нравилось ощущать разницу между государственной психиатрией и платной клиникой, где всё им сказанное, непременно, оставалось в стенах кабинета. Хотя он почти не замечал практической пользы от общения с психиатром, лекарства немного сглаживали углы и позволяли Славе быть терпимее. С этого сеанса Слава ушёл раньше, чтобы не опаздывать на съёмки, но в дороге ему было, о чём подумать.

«Психиатр говорит, предстоит титаническая работа. Для начала, он рассказал мне обо мне. Как бы это ни звучало. Но я нахожу много ответов, когда слушаю симптомы своей болезни. Прежде я не хотел их знать, чтобы не находить сходства. Но сейчас отпираться бесполезно. Как я и говорил. Мне даже смешно вспоминать это. Когда я пришёл, мне дали тест на пятьсот вопросов. Пятьсот, блять! Это не гипербола. Их было ровно столько. Я полтора часа сидел и ставил галочки на дебильные вопросы. Которые ещё и повторялись разными словами. Кто после таких тестов психом не останется?! Всё ещё не верю, что решил вписаться в эту херню.»

До съёмочной студии Слава добрался быстро, она располагалась в центре, недалеко от частной клиники, в которой он наблюдался. Из просторных окон, лишённых штор, лился естественный дневной свет, который радовал глаз тенями, падающими на белые стены. В помещении было легко и воздушно, несмотря на то, что оно было загружено большим количеством людей, камер и осветительных приборов. Съёмка для крупного бренда — большое дело, непохожее на локальную фотосессию для малоизвестного журнала. Впрочем, не так давно Слава щёлкался и для горячо любимого Prada, а забыть масштаб съёмок клипа в Москве и вовсе не представлялось возможным. К снующим вокруг визажистам, парикмахерам, стилистам, фотографам и моделям он был замечательно приучен. Среди многочисленных лиц Слава даже замечал знакомые и вежливо улыбался, махая рукой. — Третьяков, прекрасно! Опоздал всего на десять минут, твоей пунктуальности позавидуют разве что машинисты итальянских поездов, — красноречиво бранился фотопродюсер, рукоплеская проплывшему в помещение Славе. — Доношу до твоего сведения, твоя голова остаётся на плечах всего по двум уважительным причинам: первое — она ещё нужна нам в дуэте с телом, второе — ты не единственный опоздавший. — Ебу я ваши мнения в непристойных позах, — швырнув к вешалке шоппер, влепил Слава вместо приветствия. — Я был у психиатра. — Бриллиант мой, хватит долбить спиды! Мы все ждём, когда ты уже кончишь, — не постеснявшись, фотопродюсер ответил ему в аналогичной манере и даже бровью не повёл от встреченной на справедливое замечание дерзости. — Мне индифферентно, где ты был! Живо к Вике за стол и молись, чтобы за пятнадцать минут она успела тебя подготовить. И да, говорю всем: если в этот же срок Женя Токарев не соизволит притащить сюда свою гламурную задницу, я снимаю его со съёмки, и мы начинаем без него! Слава глянул в угол, занятый гримировочными столиками с яркими белыми лампами. Оттуда ему приветливо помахала Вика Климова, которая, с их прошлой встречи, успела сменить цвет волос с салатового на ярко-розовый. Фотопродюсер поторапливал всех, кого мог, постоянно глядя на обнимающие запястье Патек. Он, яркий и живой мужчина тридцати пяти лет, был одним из лучших работников Adam&Eve. Слава был с ним замечательно знаком. Острый на язык и дотошный до мелочей, он отменно справлялся со своими организаторскими обязанностями. Но долго слушать его трёп у Славы сил не было, даже по делу. Поэтому он торопливо двинулся к Вике, которая застучала каблуками, разбегаясь, чтобы запрыгнуть к Славе на руки. — Пропажа! — завизжала Вика восторженно, сославшись на то, что они со Славой не общались толком уже очень давно. Он только с восьмым марта её поздравил, да и то по Фейстайму. — Ну, садись давай. Будем делать из тебя принцессу. — Класс. Это именно то, что я хотел. — выпустив её из своих объятий и вдоволь надышавшись её сладким парфюмом Dior, Слава послушно опустился в кресло и уставился на Вику через своё отражение. Он понятия не имел, что за съёмка ему предстояла, хотя и имел честь полистать анонс новой коллекции; контракт подписывал не глядя, потому что доверял Альберту Игоревичу и его агентам, которые время от времени подкидывали непыльную работу. К тому же, название Versace говорило само за себя. От таких съёмок обычно не отказывались. — Мне нравится твоя укладка. Правда, твои кудри здесь уместнее, зря выпрямлялся… Как у тебя волосы отросли! — восхищённо констатировала Вика, перебирая пальцами шёлковые пряди Славы и заодно массируя ему голову, отчего он расслабленно прикрыл глаза, понимая, что должен отдаться мастеру дела полностью. — Хоть и опоздал, но время нам точно сэкономил. С причёской сейчас за пару минут разберёмся. Слава улыбнулся, не размыкая глаз. Вокруг звучала смесь из женских и мужских голосов. За соседними столиками визажисты доделывали моделям вызывающие макияжи, по которым Слава мог строить предположения о концепции съёмок. Где-то на заднем плане спорили фотографы, выставляющие яркое розовое освещение к белому фотофону. Вика действительно справилась весьма оперативно. Она протерла его лицо специальными салфетками, наскоро увлажнила и пропитала дорогущим праймером, прежде чем замаскировать редкие прыщики, запудрить и что-то нарисовать на его глазных веках. Слава с удовольствием позволял крутить своё лицо в разные стороны и всячески его преображать, но чувствовал, что её рука работает ускоренно — потому что он слишком задержался и не оставил ей другого выбора. — Готово, — поразительно скоро огласила Вика и развернула Славу к зеркалу. — Открывай глаза. — Воу, — распахнув глаза даже шире, чем требовалось, Слава придвинулся ближе к зеркалу и стал пристально себя разглядывать. — Какие ядерные розовые тени… Какие стрелки шлюшьи! Ты действительно сделала из меня принцессу. Из портового борделя. Боюсь спросить, что мне предстоит надеть. — Правильно, бойся, — кинула ему знакомая девчонка, работающая на площадке стилистом. — Наряд ещё ярче, чем макияж. — Это только первая часть съёмки, — хихикнула Вика, поглаживая ошарашенного Славу по плечам. — Она должна быть аутентичной и привлекать внимание. Для презентации коллекции будет более сдержанный аутфит. — Та-ак, — заподозрив неладное, Слава вскочил с кресла и пружинисто подошёл к девчонке, стоявшей у вешалки с чехлами для костюмов. Он игриво схватил её за талию, прижав к себе со спины, и стал щекотать — отношения у них были неблизкие, но достаточно неформальные. — Давай, фея. Раскрой мне свои секреты. Как сегодня надо мной поиздеваешься? Она беспомощно захохотала, схватившись за живот и сделавшись в руках Славы совершенно несерьёзной. Когда он её отпустил, поймав на себе несколько развесёлых взглядов коллег, девушка наконец отдышалась и стала перебирать одетыми в жемчужные браслеты руками вешалки. Она довольно скоро отыскала чехол, подписанный пропью — «Вячеслав Третьяков, 1». Слава удалился с этим чехлом за ширму, и раскрыв его, увидел пышное фатиновое платье в пол, которое сразило его наповал в самом неопределённом смысле этого слова. Его яркий розовый цвет, похожие на веера слои и открытые ключицы буквально разорвали его голову. Не говоря уже о том, что оно, само по себе, было именно платьем. Прежде Славе не приходилось носить чего-то столь эпатажного. И хотя он не был сильно против подобных экспериментов, его, всё-таки, взял лёгкий шок. Мир моды способен был удивлять. — Помочь тебе одеться? — с той стороны ширмы спросила Вика. — Да уж не помешало бы. Снимать платья я ещё как-то научился, были случаи, но вот надевать их прежде не приходилось. — отшутился Слава, беспомощно путаясь в воздушных слоях тканей. Платье идеально шло по мужской фигуре. Хотя Славе было непривычно чувствовать голые ноги под тканью и в целом управляться с такой роскошной юбкой, он не испытывал особых неудобств. Напротив — он дошёл до простой истины, что под мужскую физиологию юбка подстроена куда удачнее, чем брюки. И почему в обществе стильные привычки сложились именно так, что мужчинам носить юбки — стыдно? Будь иначе, он и другие мужчины избежали бы многих болезненных ситуаций в жизни, когда что-нибудь где-нибудь пережимало в самый неподходящий момент. Наверняка, если бы человечество двигалось по этому сказочному направлению, оно бы уже достигло уровня футуристичной утопии. Схватив полы юбки в охапку и покрутившись возле зеркала, Слава даже остался приятно удивлён тем, насколько гармонично он смотрится в платье. Впрочем, это мало должно было изумлять. Стилисты поработали над образами, подобрав каждому сбалансированные наряды. Юбка вполне могла смотреться похабно и вульгарно как на мужчине, так и на женщине, которую в ней видеть куда привычнее. Но фасон, правильно прилегающий к фигуре, решал многие стильные проблемы — это было замечательно известно всякому, кто вращался в мире моды. В то же время, как Слава размышлял об этом, цепляя на себя приложенные к костюму украшения, его окликнул знакомый голос. Обернувшись, он увидел Леру Патронова с бумажным пакетом в руках. Его волосы были завиты в кудри и убраны перламутровой заколкой, на плечах его лежал чёрно-золотой пиджак, а на бёдрах была… Пышная юбка? Впрочем, Слава дал себе лишь секунду, чтобы удивлённо поморщиться. Он догадался, что не будет единственным мужчиной, одетым в женскую одежду сегодня. К тому же, его не волновало, во что Лера одет. Он не был счастлив его видеть. — Привет, Слава! Я безумно рад. Мы так давно не общались, — Лера вымученно улыбнулся, беспокойно заправив за ухо прядь волос. Он выглядел так, словно был слегка не в себе. — Хочешь пирожных? Это тебе. Я просто не голоден. Слава молча взял из его рук пакет, источающий сладкий аромат глазури и слоёного теста, даже не успев обдумать это. Просто Лера слишком резко пихнул ему этот пакет. Посмотрев в свои ладони, Слава сильно нахмурился и, не глядя, швырнул подарок в мусорное ведро, чем Леру сильно удивил. — Решил меня задобрить? Иди к чёрту. — рыкнул Слава тихо, не желая афишировать конфликт. Если это было возможно после того, как он швырнул к мусору подаренное Лерой угощение. — О чём ты? — недоумённо спросил Лера, с явным беспокойством почесав забитый нос. — Чёрт возьми, этот сраный март когда-нибудь кончится? У меня не проходит насморк. — Что? С ума сошёл? — чувствуя, что их диалог строится чересчур сюрреалистично, Слава заострил взгляд сильнее и стал внимательно изучать Леру от головы до пят. Лера это заметил, а поэтому потупил взор, бросил его себе под ноги. — Что с тобой такое? Ведёшь себя так, будто на иглу сел, — уж не знаю, в прямом или в переносном смысле, — и говоришь, что не понимаешь, о чём я? Ты не выглядишь простуженным, скорее… — Слава, я очень волнуюсь из-за нашего с Ефимом расставания. Я скучаю по нему. И у меня пиздец много работы. Не говоря уже о том, что ты исчез на две недели и ни с кем не общался. Все волновались за тебя, — Лера подошёл к нему ближе и заговорил совершенно сокровенным тоном. — Почему ты так ведёшь себя? Слава хотел было возмутиться, напомнив Лере о секрете, с которым тот обращался не по справедливости неосторожно. Но что-то вдруг внутри замкнулось, не позволив говорить. Слава не знал, что они с Ефимом расстались. Более того, это оказалось не единственным, что Славу шокировало. Третьяков чувствовал себя полным придурком, смея подозревать кого-то вроде Леры в подобном, и настойчиво пытался избавиться от дурного волнения внутри. Но когда тот подошёл вплотную, Славе стало ясно, что ему не мерещится, и всякое чувство такта в нём уснуло. Он властно схватил Патронова за шею и выразительно посмотрел в его глаза, обжёгся. Лера упрямо отвернулся, чем выдал себя с концами — он понял, что Слава догадался. — Кто дал тебе кокаин, чёрт возьми? — прошептал Слава, обломленный от шока. — Давай не здесь, прошу. — виновато пробормотал Лера, готовый сгореть от стыда. Он не стал отрицать того, что находится под веществами, а Слава обомлел ещё сильнее прежнего. Подсознательно он надеялся, что Лера решительно откажется от его предположения и расскажет байку про окулиста, который прописал ему капли для глаз — хотя к чему оно могло бы быть, если Лера страдал от плохого зрения только в детстве? Славе было плевать. Он хотел бы верить, что ошибся. Но, пожалуй, сказки про простудный насморк оказалось недостаточно, а это были все оправдания, на которые Лере хватило совести. — Куда вы двое пошли?! — рявкнул фотопродюсер, заметив, как одни из самых востребованных моделей удаляются с площадки за несколько минут до начала съёмок. — Работать кто будет?! — Отъебись! У нас перекур перед съёмкой. — бросил ему Слава напоследок, звонко хлопая дверью. Пожалуй, его злобный шаг в этом похожем на сахарную вату платье выглядел не меньше, чем смешно. Но Слава был так сбит с толку, обнаружив, что Лера под кайфом — право, ни прежние обиды, ни платье на теле, абсолютно ничего из того, что могло произойти даже в больных фантазиях, не отвлекло бы Славу теперь. Они вышли в курилку. Которая, к счастью, оказалась пустой. Надеясь совладать с нервами, Слава сразу же закурил, вытащив пачку из шоппера, который предусмотрительно зацепил по пути к выходу. Лере он тоже дал сигарету. То, что Лера вдруг закурил сигареты, было наименьшей из всех возникнувших в воздухе проблем. Сам Лера держался очень боязно и неуверенно, хотя до прихода Славы кокаин здорово прибавлял ему уверенности в своей непревзойдённости. — Какого чёрта здесь творится, блять… И как давно ты попробовал? — спросил Слава, щёлкнув зажигалкой. — Всего неделю назад. И уже понимаю, почему ты никак не можешь слезть. — интимно прошептал Лера, немного трусясь от нервного напряжения. Он чувствовал себя небезопасно, зная, что Слава всё понял. Он не мог не понять. Было глупо рассчитывать скрыть это от кого-то вроде Славы. Откровенно говоря, Лера, зная, что Слава будет присутствовать на съёмке, планировал отказаться от употребления порошка, чтобы оставить свою новую позорную слабость втайне. Но, увидев ровные белые полосы на карманном зеркальце хорошей знакомой и по совместительству коллеги, не смог с собой совладать. — Этого только не хватало! Именно это я сейчас и делаю. Пытаюсь слезть, — зарычал Слава, воспламенившись так, словно огонёк от зажигалки коснулся не только кончика сигареты, но и его души. — После того, как разрушил несколько своих отношений, пару раз чуть не умер от передоза и окончательно распрощался со своей психикой. Хочешь также?! — Не кричи на меня. — потухши велел Лера, спрятав взгляд. Слава вытолкнул из груди гневливый вздох и всерьёз воспринял просьбу друга. Кричать ему не стоило. — Прости. Не буду, — честно пообещал Слава, сделав тугую затяжку, которая мигом обожгла горло. — Я просто… В шоке. Я бы охотнее поверил в то, что по Невскому проспекту пролетел укуренный мексиканец верхом на усатой капибаре, чем в то, что ты начал нюхать кокаин. — Знаю… — ещё тише прежнего пробормотал Лера. — Ты… Ты разочарован во мне, да? — Нет, — твёрдо возразил Слава, развернув Леру к себе, чтобы тот на него посмотрел. — Нет, я не разочарован в тебе. Слышишь? Я прекрасно знаю, каково это, когда в тебя перестают верить твои родные, любимые, друзья… Нет ничего хуже этого. Я никогда не пожелаю подобного тем, кто мне дорог. Я скорее… Не хочу, чтобы ты прочувствовал на себе всё это дерьмо, понимаешь? Когда стала примерно неделя, как я попробовал кокаин, мне всё казалось таким радужным и волшебным. Но так будет не всегда. Очень скоро ты поймёшь, что это такое. И единственное, чего я хочу, так это того, чтобы ты не возненавидел себя за боль, которую успеешь причинить окружающим, на глазах превращаясь из хорошего парня в зависимого от дозы дофамина мудака. — Я не понимаю, как это… Произошло, — не повышая тона голоса ни на единый децибел, Лера продолжал звучать едва слышно, точно утренний шелест травы. — Ефим не может признаться себе и другим, что он… Любит меня. Мне так больно быть незаметной тенью в его жизни. Я сам… Сам его бросил. И мне так паршиво, правда… Никто не может меня выслушать. Мне столько раз предлагали наркоту, и я правда не знал, что когда-нибудь могу на это согласиться. Но теперь мне… Больно без кокаина. Он так легко снимает стресс, заставляет поверить, что всё хорошо. Ты понимаешь, о чём я? Он затыкает боль так хорошо, будто её никогда не существовало… — Я понимаю, — отозвался Слава немногословно, чётко осознав, что большего ему и не нужно говорить, чтобы Лера почувствовал, что его действительно понимают. Слава бросил недокуренную сигарету в пепельницу и прижал Леру к себе, зная, что незначительные обиды по поводу выданных секретов испарились без следа. — Прости, Господи… Кокаин делает тебя королём, победителем. Ты перестаёшь жалеть о всех своих решениях. На время, Лера, только до тех пор, пока у тебя ещё остаются камни в пакете. Я так люблю сбегать из реальности, но она всегда догоняет и бьёт ещё сильнее, чем прежде. — Я знаю. Знаю, — отчаянно пролепетал Лера, прижавшись к Славе через шуршащую фатиновую ткань. — Я продавал спиды, когда мне было пятнадцать. Половина моего района торчала на спайсовом гашише, школьники умирали в подъездах, нанюхавшись клея. Хороший кокс из самого сердца шоу-бизнеса — не худшее, что могло со мной случиться за все эти годы. Но я прекрасно знаю, что такое наркота и какая на самом ничтожная разница между грязным крокодилом из гетто и чистым депутатским коксом. Всё это вызывает зависимость и рушит жизни. Я знаю, и ничего не могу с собой поделать… — Ага… Звучит знакомо, — грустно согласился Слава, похлопав Леру по спине. — Прошу, слезай с этой дряни, пока ещё можешь. Позволишь этому захватить тебя, и потом будет поздно соскакивать без последствий. Если сейчас тебе кажется, что бросить тяжело, то, помяни мои слова — через время ещё будет в сто раз тяжелее. — Это точно будет не сегодня, — побеждённый ощущением вещества в крови, отмазался Лера. — Спасибо, что… Не смотришь, как на прокажённого. Для меня это важно. Слава глянул ему в лицо, с трудом сдержав при себе дурной вздох. Фраза «брошу, но не сегодня» была ему до боли знакома и явно не несла в себе никакого хорошего смысла. Зачастую все решения, которые переносились «на завтра» подразумевали под собой чисто символический характер и не имели настоящей силы. Слава знал Леру как сильного, волевого человека и надеялся, что ему скоро удастся одолеть этот неприятный период. Однако, Слава также понимал, что в жизни порой случаются бесповоротные события, которые меняют всё на сто восемьдесят градусов. И ему не хотелось бы думать, что это одно из таких событий. — Так ты… Бросаешь, да? Я тайно надеялся, что ты составишь мне компанию. Теперь я чувствую себя ещё хуже, — пробросил Лера, снова опустив глаза. — То есть… Нет, не подумай, что я уговариваю тебя. Я по-человечески рад, что ты… Не хочешь этого делать. И не предлагаю. Но я чувствую себя ужасно, будучи наркоманом. — Я уже никогда не брошу, Лера. Меня переучит только гроб. Я отказался на время, чтобы поправить последствия продолжительного употребления. И не зови себя наркоманом, блять. Поюзав пару раз, ты ещё не наркоман. — холодно донёс Слава, мысленно не сдержавшись иронического смешка; он находил нехорошо забавным, когда люди, незначительно балующиеся веществами, заранее приравнивали себя к наркоманам, которые не могут спокойно жить без порошков в буквальном смысле слова. — Звучит как строчка из песни, — вдохновлённо выдумал Лера, запустив пальцы в волосы. — Господи, моя голова… Всё рушится. Я чувствую такую дереализацию. Я понюхал пару раз с моделями, и мне казалось, всё хорошо… Но когда тебя увидел, у меня сердце в пятки упало. То есть… Человек из другого моего окружения. Несмотря на то, что ты тоже употребляешь. Я не знаю, как объяснить. Но ты из той моей жизни, которая была «до». И мне стыдно теперь смотреть в твои глаза, потому что всё резко изменилось. — Это я тоже знаю. Представь, каково мне было, когда я рассказывал Адаму, что ширялся героином, — неприязненно фыркнул Слава, испытав отвращение к самому себе из прошлого. — Долгое время моим главным страхом было встретить кого-нибудь из тех, с кем я общался до того, как начал употреблять. Тебе должно быть спокойнее со мной. Я всегда тебя поддержу, если понадобится помощь. И не стану осуждать, хотя очень хочу. Просто права не имею. Мы в одной лодке. — Спасибо тебе. Никому не рассказывай, ладно? Я справлюсь сам или с твоей помощью, но остальным об этом знать не нужно. — с надеждой попросил Лера, отыскав в Славе островок своего успокоения. Он знал, что остальные друзья сумеют принять это, но его бросало в жар от одной только мысли о том, чтобы признаться в чём-то столь уязвляющем и позорном. — Не рассказывать также, как ты не рассказал Мирону про моё пограничное расстройство или не рассказывать, как не рассказал бы хороший друг? — не сдержавшись, всё же съязвил Слава. Он не собирался болтать об этом направо и налево, но, после того, как Лера растрепал его тайну, эта просьба молчать о чём-то столь же важном и сокровенном выглядела как издевательство. Лера моментально поменялся в лице, вмиг догадавшись, почему Слава встретил его так холодно и почему категорично избавился от его пирожных. — Не переживай так. В отличие от некоторых, я умею держать язык за зубами. — Прости… Я думал, это поможет ему понять тебя, чтобы вы лучше ладили. — честно признался Лера, почесав затылок. По его лицу сразу стало видно, что он сгорает от смущения и осознаёт свою ошибку. — Да? Только я был не в восторге, когда узнал, что он последние пару месяцев «жалел» меня из-за болезни, — сквозь зубы выцедил Слава, припоминая обидные слова, услышанные в свой адрес. — Мы теперь не общаемся. — Как?! Из-за меня?! — с ужасом переспросил Лера, испугавшись, что уничтожил чьи-то отношения своими попытками помочь. — Я не говорю, что в этом виноват ты. Но тебе стоило предполагать, что человек, которому ты рассказал чужой секрет, может неправильно им воспользоваться, — поучительно объяснил Слава. — Я не ожидал от тебя подобного, Лера. Я понимаю, что тебе сейчас дерьмово, и это не то, что ты хочешь слышать. Но я буду честен и не стану притворно тебя жалеть, чтобы дальше между нами не было гвоздей и недосказанных обид. Если чем-то я и был разочарован, то это твоим неумением распорядиться тем важным, что я тебе доверил. Помимо тебя об этом знал только Стас. Я даже родителям не сказал, а им я признавался в вещах и похуже. Они знают, что я употребляю, знают, что сплю с парнями. Но не это. Пускай до тебя дойдёт, насколько мне было важно, чтобы ты молчал. — Прости меня, пожалуйста, — снова извинился Лера, схватив Славу потными ладонями за плечи. — Я правда… Он выглядел таким грустным, когда ты не ответил взаимностью на его чувства. Я просто хотел сказать ему, почему тебя порой так трудно понять. Теперь я осознаю, что это было лишнее. Я должен был подумать о твоих чувствах в первую очередь. — Повторюсь: мы поссорились не из-за того, что ты сказал, — на всякий случай, продублировал Слава. — Но с тобой мы вполне могли бы из-за этого поссориться. Я постараюсь тебя простить, но мне нужно время, чтобы снова доверить тебе что-нибудь, что я захочу скрыть от многих. — Я понял. Спасибо, что даёшь мне шанс, — искренне поблагодарил Лера, когда его взгляд упал на часы. — Идём. Иначе Ви прибьёт нас. Слава кивнул. Ви — так кратко обращались к фотопродюсеру по первой букве его настоящего имени. Хотя диалог мог бы пройти менее скомкано, они успели обсудить самое важное прежде, чем разъярённый Ви влетел бы за ними в курилку, чтобы выгнать их обоих на съёмочную площадку смачным пинком. Когда они вышли, Ви как раз упорно отчитывал за опоздание какую-то Золушку — так Слава назвал незнакомого ему парня, чьи волосы напоминали шик Аллы Борисовной Пугачёвой в молодости. Русые, кудрявые и длинные, его локоны делали бы его похожим на девушку, не будь он широким и плечистым как атлет. Наверняка, под его белой рубашкой скрывался действительно стальной пресс, потому что крепкие бицепсы едва не заставляли ткань на плечах трещать по швам. Славе это даже показалось несколько пошлым, в плохом смысле этого слова. — Ева! — воскликнул Лера оживлённо, надев на лицо восторженную улыбку. Такую, будто всего минуту назад он не расклеивался как старый ботинок перед своим близким другом, сетуя на неудавшуюся любовь и новое опасное пристрастие. «Зубы сияют как начищенный унитаз. Эй, он что, делал ринопластику носа? Как он вообще стал моделью с такой неестественной внешностью?» — размышлял про себя Слава, неспешно приближаясь к зачинщику балагана. Этот парень явно опоздал непозволительно сильно, и теперь все вынуждены были в спешке вертеться вокруг него, чтобы что-нибудь сделать с его абсолютно неприемлемой мочалкой на голове. — Наконец-то ты приехал! — закончил Лера, крепко прижав к себе незнакомого Славе парня. Похоже, Патронов его знал очень неплохо, потому что их приветствие выглядело довольно тёплым. — Мы думали, тебя засосало в сушуар и выкинуло в параллельной вселенной, где можно превращать натуралов в геев по собственному желанию. — Крэп! Гляньте, он так торопился, что аж волосы назад. Как тебя не избили по пути сюда с таким-то безобразным гнездом на голове? Рубашка, вон, вся мятая. Из задницы своего любовника достал? — придирчиво спрашивал Ви, небрежно и с некоторой брезгливостью хватая спутанные бронзовые локоны, а затем и упомянутую мятую рубашку. — Слава, познакомься. Это Женя Токарев, вы сегодня будете вместе работать. Женя, это… — Я знаю, кто это, — перебил его Женя, жирно улыбнувшись Славе, и торопливо цапнул его ладонь для рукопожатия. Так, что тому аж не по себе стало. — Рад знакомству, красавчик. Надеюсь, тебе понравился мой подарок на четырнадцатое февраля. И да, я предпочитаю, когда меня зовут Ева Токен. На Женю не откликаюсь, будь добр. — Ага. К Лере я уже привык, к тебе тоже постараюсь, — небрежно кинул Слава, пожав ему руку с мыслью о том, что здесь руку было бы уместнее всё-таки поцеловать. — Я так понимаю, у вас у обоих мама хотела девочку? Подарок был ничего, но не стоило так тратиться. То, что я в платье, не значит, что я даю в жопу, будь добр. — Ничего страшного, я даю! — сверкнув белоснежными керамическими зубами, Ева подмигнул ему, и в тот же самый момент Ви схватил его за шкирку, велев «перестать трепаться и начать уже готовиться к работе». — Панический бред, — отшутился Слава, провожая плетущегося к гримёрной Еву недобрым взглядом. — Я последний человек на земле, которого можно назвать гомофобом, но это натуральный педик. — Есть такое. Москвич, что с него? — хмыкнул Лера и явно без негативной окраски, а затем схватил Славу под руку и потащил к локации для съёмок, где фотографы уже успели пощёлкать несколько моделей. — Но я люблю его. Он тот ещё гламурный подонок, зато с ним весело. «Да мне и без этого обалдеть как весело сегодня» — саркастично подумал Слава, чуть заметно нахмурив брови. Лера пошёл на площадку первым. Он держался свободно, на поражение стреляя большими кукольными глазами в объективы камер. Слава стоял чуть в стороне, за пределами фотофона и в отдалении от слаженно танцующих вокруг фотографов. Его изумлял профессионализм, которого достиг Лера Патронов. Ещё пять минут назад он готов был рыдать Славе в плечо, а сейчас его взгляд, полный убийственной харизмы, диктовал всем новые модные тенденции. Позировал Лера практически по китайскому стандарту — безупречно и молниеносно, так шустро сменяя позиции, что не всякий успел бы уследить за его движениями. Он не задерживался в одной позе дольше двух секунд. Горячий взгляд, вызывающие дёргания аппетитных губ, выверенные манёвры тела — он был на своём месте. Слава предпочитал более размеренный рабочий процесс, где можно не спешить, выбирая выгодное положение. Однако, он понимал, что сегодня это будет невозможно. Это было крупное мероприятие для популярного люкс-бренда, где собралось много известных людей, чьё время стоит хороших денег. На съёмочной площадке было около пятнадцати моделей, — некоторые из Москвы, — каждую из которых нужно было отснять в нескольких аутфитах. Не говоря уже о совместных снимках, в которых должно было принимать участие сразу по несколько человек. Скорость была важнейшим из профессиональных навыков, которыми должна была обязательно обладать любая модель, приглашённая на сегодняшнюю съёмку. Поскольку на каждую модель отводилось не более пяти минут съёмочного времени — и это самый край. Поэтому Слава даже не заметил, как Лере кивнули, велев уходить, но пока что не переодеваться. Следом должен был идти он. Слава вальяжно прошёл на середину поля. Его охватывали взоры десятка фотокамер, освещающих помещение вспышками, подобными сверканию молний. На его лице застыла фирменная дерзкая полуулыбка. Конечно, Слава не умел позировать также слаженно, как Лера. Когда на экране работал Лера Патронов, он выглядел, точно быстро сменяющиеся снимки единой фотогалереи — он чередовал позы резко и чётко, поочерёдно меняя положения рук, ног, бёдер и шеи. Лера был эталоном, и заслуженно. Его бесценный опыт не мог сравниться с баловством Славы, который периодически становился завидной добычей для агентов ввиду популярности своей хорошенькой внешности. Тем не менее, Слава тоже кое-что умел и не полагался только на внешние данные. Его живая харизма замечательно помогала ему непринуждённо позировать. Если Лера перечислял движениями модельные позы, то Слава шёл по более приятному для себя пути — съёмка в движении. По крайней мере, если это было допустимо. Он кружился, развевая и поднимая руками эксцентричную фатиновую юбку, подбрасывал вверх ноги, отклонял спину с руками назад, опускался на корточки, растягивался по полу — и так далее. Пускай в общности это выглядело несколько сумбурно или даже чутка неадекватно, а жадные фотоаппараты отлично умели поймать и вытащить сочный стоп-кадр из бури его хаотичных движений. Затем их с Лерой снимали вместе. Их полярные друг другу образы, на удивление, отлично взаимодополнялись. Не говоря уже о том, что Слава с Лерой, будучи не только давними друзьями, но и, последние пару месяцев, напарниками по танцам, замечательно чувствовали друг друга. Если Лера расправлял плечи и вытягивал шею, Слава опускался на корточки, склоняя голову. Если Слава вставал прямо, заманивая зрителя соблазнительным взглядом, Лера становился ему за спину, поворачивая голову боком. Фотографы были довольны их плодотворным напарничеством и почти не поправляли их, лишь изредка направляли, сообщая о том, что необходимо заказчику. Ева сильно задерживался. Над ним работало сразу три человека — два визажиста и парикмахер. Они окружали его, точно пары рук, сопровождающие великого индийского бога Шиву, но всё равно не успели закончить вовремя. Поэтому, вместо того, чтобы сразу же сняться втроём, Слава с Лерой вынуждены были отойти в сторону и позволить другим моделям работать вместо непозволительно опоздавшего Евы. Хотя и могло показаться, что обстановка воцарилась непринуждённая, Слава не мог найти себе места. Он выглядел расслабленным, будто бы чувствовал себя отлично и полностью погружался в рабочий процесс. Однако, на протяжении нескольких часов Слава никак не мог смириться с новостями, которые узнал.

«Лера расстался с Ефимом и начал нюхать кокаин. А я хожу к психиатру и принимаю антидепрессанты вместо наркотиков. Вселенная близится к концу? Всё перевернулось с ног на голову. Наверное, я сплю. Кто угодно, но только, нет, не Лера. Мне так больно понимать, что его сломали. Шоу-бизнес жесток. Его долгое время прогибали под себя, пытаясь подсадить, но он не давался. И вот, это случилось. Я не представляю, насколько он был уничтожен, чтобы пойти на это. Не могу на него злиться. В новый год, когда он рассказал Мирону про моё ПРЛ, он тоже был не в себе. Напился водки, узнав, что Ефим собирается играть в натурала на публику.»

Всё это время Слава не мог избавиться от самых разных мыслей. Он прокручивал в голове причины и следствия, а за ними — и возможные будущие исходы, не все из которых были благоприятными. Ему было неловко донимать Леру вопросами, поскольку Слава сам ужасно не любил, когда ему начинали раздавать советы по поводу его образа жизни. Когда его уговаривали подумать о своём здоровье и завязать, когда наставляли, рассказывая ужасные истории тех, кто не справился с запущенной стадией зависимости.

«Я сам всё прекрасно знаю! Мне не нужны ничьи вдохновляющие речи. Я знаю, что наркота убивает, гораздо лучше тех, кто говорит мне об этом со стороны, чёрт возьми. Никто не имеет права лезть в мою жизнь и сочувствовать моей «болезни». Просто идите все нахуй, вот такие люди. Я наркоман, но не идиот. Это похожие, но отличные друг от друга понятия. Я готов драться, когда меня жалеют. И я понимаю, что Лера также осознаёт все риски в своей голове. Любой человек, который умеет думать, осознаёт и проживает это. Ни мне, ни ему, ни кому-либо ещё не нужны сторонние мнения и эти грязные сожаления, пустые слова поддержки. Мы сами всё знаем, но от этого не легче. Я хочу уберечь Леру. И всё же, не могу давить на него, потому что, тогда, превращусь в того, кого сам ненавижу.»

После съёмок Слава задержал Леру, чтобы убедиться, что тот в порядке. Хотя их неприятный разговор в курилке выглядел незаконченным, осадок был слишком тяжёлым, чтобы возвращаться к этому без особой надобности. И всё-таки, было то, что Слава игнорировать не мог. — Какие планы? Поедем вместе на тренировку? — предложил Слава, когда Лера отмывался перед зеркалом при помощи ватных дисков. — Только там не долби, ради бога. Не поймут. — Сам знаю. Поедем, — небрежно отозвался Лера, не поднимая на Славу взгляда. — Я уже протрезвел. От меня же не пахнет? — Уксусом? Скажем, что замариновать тебя хотели. У хорошего кокаина почти нет запаха, так что не нервничай, — успокоил его Слава, когда сам Лера достал из рюкзака парфюм, чтобы наверняка замаскировать следы преступления. — Знаешь, когда было действительно страшно? Когда от меня за десять метров несло мефедроном или феном. Вот хотя бы до этой дряни не опускайся, я сам себя уважать перестал, когда обнюхался этой дешёвой отравой для малолеток. К тому же… В последний раз меня спалили, и я испортил о себе всякое впечатление. По иронии, как раз тогда, когда меня оно, впечатление, очень сильно волновало. — Как давно ты употреблял что-то? Я правда тобой горжусь. — честно сообщил Лера, повернувшись к Славе с вопросительным взглядом. Для них обоих эти разговоры ощущались непередаваемым образом странно и непривычно. На миг обернувшись к зеркалу, каждый из них мог понять, что что-то пошло решительно не так. — Восьмого марта мы с Яшей приехали под феном. Я совсем не спал и почему-то решил, что лучше быть объёбанным, чем уставшим. Наверное, подобные умозаключения могут прийти только в голову человеку, которому эпически дерьмово после ночи с коксом и экстази. Пойдём. По дороге расскажу тебе, чем это кончилось, и почему я на две недели выпал из жизни… — загадочно произнёс Слава, махнув Лере рукой, чтобы он поторопился. Опаздывать ещё и на тренировку ему не хотелось. Если с Ви можно было договориться, то Ефим церемониться не станет. В дороге до машины Слава действительно пересказал Лере события, затронувшие его микропередоз, ссору с Мироном и эпическую истерику. Ситуацию с Соней он описал наиболее туманно, решив даже не называть её имени — просто мельком упомянул, что была такая хорошенькая девушка, которой не понравилось узнать о его состоянии. — Было бы неплохо быть трезвым, — рассуждал Лера удручённо. — Вот только как мне трезвыми глазами на Ефима смотреть? Нас столько всего связывает, что… Я, наверное, не выдержу с ним работать. А зная его, он ещё и постарается, чтобы это действительно было так. — Мы скорее его выгоним, чем позволим тебе уйти, — пристёгивая ремень безопасности, зарёкся Слава. Он выглядел обозлённым, точно зная, что винить в разладе стоит именно Ефима. — Будь мужчиной; признай, что тебе нравится ебать парней. Иначе это несерьёзно. — Знаешь… Он ведь говорил, что мы помиримся, — постучав пальцами по рулю, Лера тяжело вздохнул и тронулся с парковочного места. — Я знаю, он не в силах признаться, наверное, даже себе. Но он не хотел, чтобы мы расставались. Чтобы отвязаться от него, мне пришлось даже наврать, что я переспал с Арсением. Все попытки Ефима помириться как рукой сняло, но теперь я чувствую, что он считает меня изменщиком. Наверное, и машину стоило бы вернуть… Ездить на его подарке как-то не очень. Пожалуй, отдам ему ключи, как встретимся. — Серьёзно? Может, квартиру тоже освободишь? Это же подарок, — саркастично хмыкнул Слава, показав, что в корне с ним не согласен. — Если честно, все подарки, которые мне вернули бывшие, я просто выбрасывал. Потому что нахера они мне? Я же их дарил. — Я отчасти согласен. Но ты подарил эту вещь и не видишь её, а для бывшей это лишнее напоминание о том, что между вами были чувства. Тем более, я не говорю, что собираюсь возвращать ему плюшевые игрушки и украшения. Но съехать из квартиры звучит разумно, — погружённый в эти мысли, рассуждал Лера. — Это слишком дорогой подарок, не конфеты, не духи, даже не золотой перстень. Я могу сам себя обеспечить. На улице без его подарков не останусь. Но это будет справедливо, вернуть что-то, что стоило так дорого, и позволить ему самому определить судьбу этих вещей. — Как-то печально это всё, — подытожил Слава, обработав его монолог в своей голове. — Что ты планируешь делать дальше? Я говорю даже не о квартире с машиной. Это, очевидно, просто материальные формальности. — Понятия не имею, Слава, — честно отозвался Лера и тяжело вздохнул, потирая виски свободной от руля рукой. — Как назло, я даже не могу уехать в командировку! Скоро летний сезон, и за границей полно работы. Но я ещё в декабре предупредил начальство, что в апреле у меня тур. Теперь я вынужден сидеть здесь, видеть его подлую рожу через день и знать, что скоро мы и вовсе станем неразлучны. Знаешь, это даже иронично… Ещё недавно я был окрылён мыслью, что мы наконец сможем провести столько времени вместе, пусть даже по работе. А сейчас я не могу избавиться от мысли, что отправляюсь колесить по жгучим кругам ада. Слава слушал его воспалённые речи, не перебивая. Один вопрос, состоящий из нескольких слов, и такой развернутый, неиссякаемый ответ. Лере явно нужно было выговориться, а Слава этому не препятствовал. Патронов плавно вёл машину и успевал внимательно следить за дорогой, пока из его уст рождался длинный, чувственный монолог о накипевших переживаниях. — Ненавижу, — шепнул Лера непримиримо. — Вся моя жизнь последние пару лет для человека, которому стыдно меня любить! Да я готов хоть посреди улицы орать, что он — лучшее, что было со мной когда-либо, если бы это имело значение для наших отношений. А он не может найти в себе силы даже родителям признаться, продолжая плясать под их дудочку. — Вся эта ситуация походит на температурный бред, — взыскательно вымолвил Слава и покачал головой, подперев кулаком подбородок. — Теперь, когда Яна встречается с Вадимом, мне тоже кое-что об этом известно. Её отец вполне и тем доволен, он считает, что его дочь сделала хороший выбор. В пользу, скажем… — …Сына депутата? — язвой хмыкнул Лера, чуть крепче сжав в пальцах руль. — Да, это имеет смысл. Она молодец, пусть даже Ефим сам от неё отказался. Господь уберёг, вестимо… С таким изысканным идиотом даже понарошку встречаться тяжба, уж я-то знаю. А главное, с Вадимом у них всё по любви. Да?.. — Да, — немногословно отозвался Слава, но затем неосознанно так порадовался за счастье друга, что снова заговорил об этом. — Как он за ней бегал, ёб твою мать… Даже по слогам читать научился. Я так за свою школьную команду по баскетболу на соревнованиях не болел, когда не смог принять участие из-за сломанной руки, как за то, чтобы она всё же обратила на него внимание. — Люди делают невозможное, когда действительно кого-то любят, — досадливо пробормотал Лера, невольно уколовшись о трепетную историю чужой любви. Сейчас он был разбит и уязвим, поэтому не мог полноценно за кого-то радоваться — всякий раз невольно думал о том, почему и он не заслуживает быть счастливым. — Слушай, может, легонько впишемся в столб капотом, а? Сядешь на такси и поедешь на тренировку, а я останусь здесь под предлогом ожидания ГИБДД. — Пускай Ефим сам капотом в столб впишется, — догадавшись, к чему было это отчаянное предложение, бросил Слава. — Ну его к чёрту. — Ага… Теперь даже день рождения праздновать не хочу. — упрямо заявил Лера, чем невзначай напомнил Славе о своём приближающемся двадцатитрёхлетии. «Чёрт возьми, а я ведь даже подарок ещё не купил. Ладно, спокойствие. До пятнадцатого числа ещё две с лишним недели» — помыслил Слава в своей голове. — «Действительно уже весна наступила? Ещё и целый месяц от неё прошёл. Чем я всё это время занимался-то, бля? Уже почти апрель! Там и у Стаса день рождения не за горами, в начале мая…» В салоне повисло молчание, разбавленное только слабым бормотанием радио. Слава только спросил, уверен ли Лера, что не будет праздновать — день рождения был одним из его любимых праздников, и было бы обидно его пропустить. Лера с сомнением объяснил, что ещё не уверен наверняка, но точно не хочет устраивать пышное торжество и звать много людей. Особенно, учитывая то, что праздник совпадает с датами тура, а значит, все они будут не в городе. Он даже упомянул, что подчеркнёт это для ребят из Кристалайз, чтобы они не следовали традиции готовить вечеринку-сюрприз. Слава усмехнулся, понимая, что это бесполезно — сколько бы он ни просил друзей этого не делать, сколько бы ни орал на них, заявляя, что день рождения — это не праздник, а трагедия, всё было без толку. Впрочем, по своему опыту Слава также знал, что неприятное предвкушение вечеринки всегда сменялось трогательным восторгом. Заранее он всякий раз злился, что его заставляют праздновать то, что он не находит торжественным, однако, увидев праздник своими глазами, незамедлительно таял и начинал сильнее любить своих друзей. Пока они ехали, Славу вдруг посетила и другая мысль, от которой выражение его молчаливого лица красочно менялось в отражении бокового зеркала автомобиля. — «Дэм, так ведь вслед за овнами сейчас пойдут тельцы. Соня телец! А я понятия не имею, когда должен поздравлять её. Нормально ли это, что мне так не плевать на её день рождения? Мы ведь даже не общаемся с того вечера. Я подписался на неё и пролайкал все посты вплоть до восемнадцатого года. Но так и не решился написать.» Слава постукивал пальцами по колену, задумчиво глядя куда-то вдаль. Он всё ещё был полон сомнений насчёт того, стоит ли ему пытаться делать шаги к сближению с ней. Да даже просто общаться. Пока Лера следил за дорогой, Слава вытащил из кармана джинсов телефон и отыскал профиль Сони в своих немногочисленных подписках. Однако, разглядывание её аккаунта не смогло навести его на нужные мысли, которые он так старательно пытался найти.

«Она так близко, но так далеко. Я имею предположения о том, почему так. Не думаю, что мужчины когда-то относились к ней действительно хорошо. Но смогу ли я не разочаровать её? Если у меня получится убедить Соню в том, что я заслуживаю её внимания. Но для начала нужно себя в этом убедить, блять. Если она просто отошьёт меня, это будет не так плохо. Действительно дерьмово выйдет, если у нас начнёт что-то получаться, и я натворю херни. Ей шестнадцать лет, и вместо наивной симпатии она чувствует отторжение и сомнения, глядя на мужчин. Так, будто ей за тридцать, и она уже дважды в разводе. Может, лучшим проявлением моей любви будет просто не трогать её? Слишком тяжело сказать себе «нет». Потому что я всё думаю о том, как её присутствие могло бы украсить мою жизнь. И все почему-то говорят, что я не плохой человек, глядя на меня глазами, полными боли. Не хочется, чтобы ещё и ей пришлось любить меня вот таким. Чёрт возьми, я не знаю… Всё это время мне было не до того, чтобы писать ей. И кому-либо ещё, по правде говоря. Но теперь я более-менее пришёл в себя, и мне хочется услышать её.»

В дороге Слава продолжал думать об этом, но ехали они недолго. Припарковавшись и выйдя из машины, Лера взглянул на неё с некоторой тоской. Наверное, собирался с силами, чтобы вернуть Ефиму ключи. Слава водителем никогда не был, но прекрасно представлял, как, наверное, тяжело расставаться с любимым автомобилем. — Всё, брат. Делаем вид, что мы трезвые и весёлые. — хлопнув его по плечу, велел Слава, и первым направился ко входу в танцевальную студию. — Счастье, что кокаин был не мой. Иначе я бы не остановился. — перед самыми дверями признался Лера, ощущая дурное предчувствие от скорой встречи с Ефимом. «Понимаю» — бросил Слава терпеливо, потянув за ручку. Конечно, это надо иметь огромную силу воли, чтобы отказаться от кокаина, когда к нему есть доступ. Будучи трезвым, сказать себе «нет» гораздо проще, чем в момент, когда эффект спадает, а неподалёку ещё есть зиплок с порошком. Как только они вдвоём зашли в раздевалку, все, кто в ней находился, конечно, обратили на них внимание. Особенно на Славу, которого не видели больше двух недель. Посторонние разговоры затихли, все тут же бросились обнимать его и оживлённо болтать с ним о том, как прошло минувшее порознь время. Конечно, про Леру тоже не забыли, его не стали обделять дружескими приветствиями. По крайней мере, все, кроме Ефима, который показательно поздоровался лишь со Славой, словно тот появился в раздевалке совсем один. Когда Слава уже переоделся в спортивное и мысленно настроился на работу, до занятия ещё оставалось чуть больше десяти минут. Бажен, уже собранный, в шортах, в яркой красной футболке и с однотонной банданой на голове, придерживающей его непослушные кудри, прихлёбывал остывший кофе из одноразового стаканчика и о чём-то переговаривался с Данилой. Федя сетовал на боли в пояснице и неохотно дожидался начала занятий, пока Адам советовал ему хорошего ортопеда и параллельно умудрялся слушать россказни Яши о том, как замечательно прошло его свидание с Наташей Криспи. Руслан держался возле Ефима, который выглядел непривычно мрачным даже для себя. Он швырял о скамью свои брюки и резко хлопал дверцей шкафчика, всем своим видом показывая, что его не вдохновляет присутствие Леры. «Похоже, Лера был прав, когда сказал, что Ефим сделает всё возможное, чтобы капать ему на нервы. Впрочем, я не удивлён. Такое очень в его духе» — размышлял Слава, когда глазами исследовал обстановку, в которую попал. Почти всё было по-старому. Кроме того, что Лера и Ефим демонстративно старались держать дистанцию, разбежавшись по разным углам. Шкафчики для вещей здесь не были именными, поскольку в студии занималось много разных групп. Обычно Ефим и Лера выбирали соседние шкафчики, но сегодня Лера специально занял тот, что был подальше. Понемногу Кристалайз начали выходить в зал, чтобы дождаться начала занятий там. Ефим вышел самым первым, позвав с собой Федю и Адама под предлогом дополнительной репетиции их танцевального номера-трио, который был поставлен под трек, написанный ими совместно. Всем было понятно, что это лишь причина, чтобы находиться подальше от Леры. Кристалайз узнали о их разладе гораздо раньше, чем Слава, которого долго с ними не было. — «Конечно. Всё это время они не могли просто статично стоять в разных локациях, дожидаясь моего появления. Все эти люди также реальны, как я. У них у всех есть своя жизнь. Которая пересекается даже без моего присутствия. Даже грустно как-то и неприятно об этом думать». — А я нарочно пойду и посмотрю на их номер, — прорычал Лера мстительно. Адресовал он это Яше и Славе, которые находились к нему ближе всего, поскольку занимали соседние шкафчики. — Тогда я, пожалуй, тоже пойду… — озадаченно почесав бороду, Руслан направился следом за грозной спиной Патронова. Наверное, Руслану уже было привычно держать в узде кого-то вроде Ефима Нестерова. И на сей раз он собирался продолжить находиться в роли громоотвода. Через пару минут после них и оставшиеся члены объединения поспешили выйти в зал. Данила подгонял Яшу, и последним, помимо Славы, оставался Бажен, который собирался вытащить из шкафчика бутылочку воды прежде, чем за ней придётся отлучаться с тренировки. Тогда, когда и Бажен с бутылкой Боржоми в руках практически исчез в проходе, Слава одолел своё стеснение и окликнул его, велев задержаться. Бажен тут же обернулся и затормозил возле двери, показав Славе, что весь во внимании к его вопросам и просьбам. — Слушай… — Слава чуть помедлил, глядя куда-то в угол, собирался с силами. Между двумя его репликами прошло не меньше десяти мучительных секунд, но Бажен терпеливо смотрел на Славу в ожидании, пока тот подбирал слова. — Я хотел спросить кое-что. Ты, случайно, не помнишь, когда у Сони Остроумовой день рождения? Я знаю, что весной, но не знаю, когда именно. — Двадцатого апреля, — без заминки выложил Бажен, продемонстрировав прекрасную память на даты. Когда Слава собирался было без лишних сантиментов его поблагодарить и вынырнуть в зал, Бажен задержал уже его. — А зачем тебе это? — В смысле? — стараясь не выглядеть подозрительно, Слава, к сожалению, демонстрировал совершенно обратный этому эффект. От внимания Бажена не ушли его нервная улыбка и бегающий взгляд. — По-моему, вполне нормально поздравлять своих знакомых с днём рождения, разве нет? — Конечно, это вполне нормально. Но знакомых можно и самолично спрашивать об их дне рождения, — тонко подметил Бажен, очарованно улыбнувшись. — Сто-ой, она тебе нравится, да? — Да с чего ты взял? — кое-как отмазался Слава, натурально сев в лужу от этих наводящих вопросов. — Просто хочу поздравить. По голове топором твоей романтичной натуре. Видишь любовь везде, где её нет, чёрт бы тебя подрал. — По тебе очень сильно заметно, что ты проявляешь к ней интерес, — пояснил Бажен без утайки. — Сначала цветы на восьмое марта, ещё спрашиваешь про неё у меня. Хочешь сделать ей сюрприз или вроде того? Если нужно, я даже могу спросить у Ксюши, что стоит ей подарить. На самом деле, я просто думаю, многое изменилось с тех пор, как я знал, что интересует Соню. — Это лишнее, спасибо, — буркнул Слава смущённо, с неприятным удивлением узнав, что по нему «очень сильно заметно, что он проявляет к ней интерес». — Можем идти. — Да брось, почему ты пытаешься отрицать, что она тебе симпатична? — настойчиво уточнил Бажен, заблокировав широкими плечами проход, чтобы Слава не мог просто улизнуть и соскочить с этой темы. — Или, неужели, сам ещё этого не понял? — Я замечательно это понял, не сомневайся, — сдался Слава на тяжёлом выдохе; зная, что Бажен не оставит его в покое, пока не сломает и не услышит правду. — Мне кажется, не стоит заявлять всему миру о том, что мне нравится шестнадцатилетняя девочка. Я хотел бы её поздравить, но всё ещё не уверен, что между нами возможно что-нибудь. Что я тоже мог бы ей понравиться или что игра в принципе стоит свеч. Так что, пожалуйста, не надо сейчас выпрыгивать в зал с детской кричалкой «а наш Слава влюбился!» или типа того. Ладно? Пока Слава, как на духу, рассуждал о своей симпатии и её откровенной неуместности, Бажен открыто менялся в лице. Сам Слава подумал так — «И многовато же стало всего, о чём я прошу кого-нибудь остальным не рассказывать. Я феерично так обсираюсь в последнее время. Бажену я верю, но и Леру не считал треплом. Уверен, что-нибудь точно пойдёт именно таким образом, что уже послезавтра все вокруг будут знать о моих чувствах к ней. Конец света уже скоро, моего — уж точно». — «Влюбился»? Вот даже настолько всё серьёзно? — не сдержав внутри романтичного трепета, Бажен растянул на щеках широченную улыбку и инертно потряс Славу за плечи. — Но это же замечательно! Вы будете очень красивой парой, а все сомнения отбрось куда подальше. У моих родителей почти десять лет разницы. И ничего, живут душа в душу, трое детей, собака, все счастливы. А у вас всего четыре года. Через пару лет это вообще уже будет незаметно. — Да уж… Даже моя мама спокойнее отреагировала, — озадаченный такой бурной реакцией, Слава беспокойно почесал затылок и поджал губы. — Давай без глупостей, хорошо? Расскажешь кому-то — шею сверну. Тем более, Ксюше. Я не разделяю твоего восторга, правда. В последний раз, когда я решил встречаться с твоей подругой, она улетела на другой континент и оттуда сказала мне, что я не созрел для серьёзных отношений. — Знаешь… Это было ожидаемо, — признался вдруг Бажен, на мгновение закатив глаза. — Я имею в виду, Лена… Немного другая. Мне было приятно, что вы так поладили, но, казалось, вы всё-таки по-разному смотрите на жизнь. У вас было не так много общего помимо влюблённости. — Да? Что ж, как на жизнь смотрит Соня, мне вообще неясно. Есть ощущение, будто она просто издевается над моими попытками даже… Даже подружиться. — беспокойно выложил Слава, почувствовав, что уже достаточно открылся, чтобы углубиться в эту тему было не страшно. — Знаешь, мы называли её Софа-катастрофа. Что бы она ни делала, её преследовали неприятности, — издали начал Бажен, и по взгляду Слава понял, что тот вспоминает давнее прошлое. — На самом деле, ей многое пришлось пережить. Её мама постоянно приводила в дом новых мужчин, которые вели себя как им было угодно. Ксюша уехала, как только поступила в универ, и Соня осталась одна. Впрочем, даже тогда, когда Ксюша стала забирать её к себе, ситуация не стала сильно лучше. Ксюша, знаешь… Была из тех, кто частично пошла в мать при всём своём желании отрицать это. Она также собирала вокруг себя побольше мужчин, предпочитая качеству количество. Конечно, Соня сейчас… Она вообще другая, не такая, какой я её знал. Думаю, у неё есть причины относиться к незнакомцам с подозрением. — Ладно. Двадцатое апреля. Я запомнил. Как и всё то, что ты сказал после, — подытожил Слава, решив, что пора всё-таки закончить этот разговор. — Пойдём-ка в зал. Не то Ефим сейчас придёт и… — Рестинпис, Образцов, вам двоим нужно специальное приглашение или пинок под зад?! — гаркнул Ефим из соседнего помещения, продемонстрировав во всей красе то, что Слава не успел до конца озвучить. — Конечно, идём. Я просто хочу напомнить тебе, что ты заслуживаешь быть счастливым. Я вижу, ты сомневаешься после прошлых неудач. Но не всегда нужные люди находят друг друга сразу. А не пытаясь, ты не узнаешь. Ведь далеко не все вещи, которые ты мерил когда-либо, идеально тебе подходили? С девушками также. — поучительно посоветовал Бажен, прежде чем присоединиться ко всем остальным и закрутиться в танцевальном ритме занятия. Слава внимающе кивнул, хотя его порядком напрягал этот диалог. Наверное, было несколько наивно спрашивать о дне рождения Сони именно у Бажена. Одно Слава подметил точно — Бэби сумел бы выдумать романтический интерес даже если бы его и правда не было. Теперь Славе оставалось надеяться, что эта информация не просочится в массы его окружения. Сейчас он не был уверен в своём решении, не имел ни малейшего представления о том, как всё будет складываться. Слава считал, что будет уместнее всё хорошенько обдумать, прежде чем рассказывать о своих чувствах на широкую аудиторию. Под которой подразумевались даже не его фанаты, а его друзья и знакомые. — «К тому же, это не будет зависеть только от меня. А если вдруг я потеряю интерес? Боже, да это всё равно, что растрепать всем, что я выиграл миллион в лотерею, ещё до оглашения выигрышных билетов!». Занятие проходило неплохо. Хотя Слава выпал из жизни, пропустив неприличное количество спортивных и танцевальных тренировок, тело всё ещё помнило выученные движения. Теперь проблема была только в том, чтобы наладить упущенную привычку стабильно заниматься физической активностью. Тем не менее, он практически не терял ритма. К сегодняшнему дню все танцы уже были поставлены и почти безупречно заучены танцорами.

«До тура остаётся всего ничего. С тех пор, как он был запланирован, в списке прибавилось целых четыре города. Екатеринбург, Нижний Новгород, Новосибирск и Харьков. Достаточное количество поклонников из этих городов изъявило желание посмотреть наше выступление. Значит, то, что Ефим говорил в самом начале — что тур может продлиться до двух недель, становится правдой. Потому что семь городов за неделю объехать просто невозможно. Учитывая, к примеру, ещё и расстояние между Новосибирском и Харьковом. Я предвкушаю обилие перелётов, отели. Жизнь на чемоданах. Но две недели — не так уж долго. Были туры и покрупнее, когда целый месяц проходил как в тумане из-за постоянного нахождения в пути.»

Слава неоднократно видел афиши с датами приезда в туровые города, но не придавал им большого значения. Поэтому, в каком-то смысле, точные даты тура продолжали оставаться для него загадкой. Он мог себе это позволить. Ему достаточно было знать день концерта в Питере и дату вылета в Москву. Дальше ему нужно было только держаться возле своих пацанов и избегать сомнительных приключений на пятую точку, чтобы не потеряться в каком-нибудь аэропорту. Если речь заходила о его пацанах, то Слава обращал внимание на то, как Ефим взаимодействовал с Лерой. Что необычно, между ними словно совершенно не пробегала никакая кошка. Может, ещё в раздевалке Ефим пренебрежительно обходил Леру взглядом, точно вонючий мусорный пакет, но в танце Нестеров не позволял себе показывать личной неприязни. Как и Лера, который включился в процесс репетиции, использовав наработанный в моделинге опыт скрывать свои истинные эмоции под блистательной улыбкой. Их могли бы выдать только избегающие друг друга глаза, но вряд ли кто-либо оказывался достаточно близко, чтобы уловить такие незначительные мелочи. Этой идиллии суждено было прерваться также скоро, как она началась. Лера специально постарался смоделировать ситуацию, в которой они остались бы в раздевалке наедине друг с другом. Хотя, возможно, ему стоило отдать Ефиму ключи от автомобиля при всех, чтобы не было риска выслушать о себе много неприятного. Но об этом Патронов не подумал, поэтому поймал на себе полный зудящего раздражения взгляд, когда окликнул его по имени. Они уже оба стояли переодетые в повседневную одежду, держа за собой спортивные сумки с взмокшими костюмами для танцев. — Чего тебе? С шлюхами не разговариваю. — хоть стой, хоть падай выдал Ефим, заставив Леру вопросительно взмахнуть бровями; с некоторым неверием, что Нестеров действительно сказал такую детскую глупость. — Да что ты. Прямо уж и не разговариваешь, — едва совладав со своим хрупким спокойствием, отозвался Лера. — Напомнить тебе, что у меня до тебя было всего два половых партнёра — все, с кем у меня были длительные отношения. А для твоих похождений ещё числа не придумали. Кто из нас шлюха? — Так тебе стало обидно, и ты решил наверстать? Полагаю, шлюхой можно считать не того, кто, будучи свободным, в удовольствии себе не отказывал. А того, кто через час после ссоры в чужую койку прыгнул. — оскорблённо рассудил Ефим, чем очень очевидно дал знать, что именно не даёт ему покоя. — Хватит. Детский сад, Ефим, — хмуро бросил Лера, посмотрев на него очень злыми глазами. — Я тебе больше не принадлежу. Как и моё тело. Тебя ебать не должно, с кем я там переспал уже, так что держи при себе свои обидки. Я просто хотел отдать тебе это, не в моих планах было скандалить и выяснять отношения. — Ты издеваешься? — увидев, как блеснули в его руке ключи от Audi, Ефим не на шутку оскорбился. — А ключи от квартиры случайно не захватил с собой? Перестань хернёй страдать. Не надо мне скидывать весь хлам, который я тебе подарил. Или что, какой-нибудь новый ёбырь уже купил тебе другую машину, и эта тебе больше не нужна? — Нет, Ефим, я жутко соскучился по съёмным хатам и такси, — язвительно вымолвил Патронов и показательно бросил ключи Ефиму под ноги, увидев, что он не торопится их забирать. — Я просто не хочу, чтобы ты без конца попрекал меня этими подарками. Мне ничего от тебя не нужно. — Вот оно как? — хмыкнул Ефим уязвлённо. — В таком случае, верни мне все цацки и шмотки, которые купил за мои деньги. А то как-то двояко получается. — Хорошо, — спокойно зарёкся Лера, и ни один мускул на его лице не дрогнул. — Дай мне неделю. Я оставлю в квартире всё, что было куплено за твой счёт, и отдам тебе ключи. Идёт? — Тебя так знатно отъебали, что ты головой об кровать ударился? — оскорбительно кинул Ефим, совершенно неудовлетворённый его ответом. — Неужели ты думаешь, что я серьёзно? Это бред, Лера. Нахер мне это всё не упало. Ты конченая истеричка, ещё и блядь, к тому же, оказывается. Но даже если бы этого было достаточно, чтобы я мгновенно перестал тебя любить, я не стал бы просить назад всё, что успел тебе надарить. Ефим наклонился к полу, стараясь сохранять остатки своего терпения, и поднял ключи, которые силком вложил Лере в ладони. Вцепившись в его руки, Нестеров приблизился к его лицу и продолжил говорить. — Иди проспись, бога ради. Единственное, ради чего мне могут понадобиться твои вещи — так это чтобы сжечь их, — прорычал Ефим вкрадчиво, глядя Лере в лицо. — Мы закончили. Я больше не хочу эту хуйню слушать, и если ты ещё раз попробуешь мне пихнуть ключи от тачки — ищи их потом в первом же мусорном баке. Моя честь дороже любых денег. — Как же ты меня бесишь! — не сдержавшись, выпалил Лера повышенным тоном. — Ты же нарочно это делаешь! Не можешь даже сейчас уступить мне! Просто забери эти чёртовы колеса и продай их, это будет справедливо! Тебе обязательно капать мне на нервы? — Хватит истерить, — холодно влепил Ефим, не отдаляясь от него ни на единый сантиметр. А эта близость заставляла Леру сильно нервничать и даже беспомощно замирать, защищаясь одними только криками. — Ты делаешь проблемы на пустом месте. Я люблю тебя, Лера. Ты это знаешь. Тебе не хватает внимания? Ради чего весь этот спектакль? Расставание, измена, попытки вернуть мне блядскую машину. — Спектакль? Я пытаюсь порвать с тобой, идиот! — воспалённый, гаркнул Лера, и дёрнулся в попытке освободить запястья из чужой хватки. — То, что ты до сих пор не видишь реальных сложностей — это только твои проблемы. — Ошибаешься. Это и твои проблемы тоже, — настойчиво возразил Ефим, заостряя взгляд на всякой эмоции, которая касалась лица Патронова. Его явно удовлетворяло, что это происходило. — Хватит ломаться как девочка. — Хватит? Я думал, тебе нравятся девочки! — саркастично брякнул Лера, даже не став отрицать, что «ломается». Ефиму глубину ситуации, похоже, было бесполезно объяснять. — Ну довольно! Я докажу тебе, что всё это бред. — решительно заявил Ефим, и вцепившись в пышные локоны Леры на затылке, притянул его к себе для поцелуя, который тот даже не успел отразить. По крайней мере, прежде, чем распахнулась дверь, из-за которой выглянула Настя Ночь. — Так вот, что на самом деле происходит в мужской раздевалке… — выронила она шокировано, напрочь позабыв, зачем вообще залезла в это тёмное место — в мужскую раздевалку. — А вы типа… Снова вместе? Вероятно, она полагала, что, как обычно, дольше всех переодевалась и принимала душ. Настя встретила уходящими многих своих друзей, которые махали ей рукой на прощание, и подумала, что не увидит ничего предосудительного, заглянув в раздевалку. Но, похоже, это правда — бывает, что человек заходит не в ту дверь. — Нет! Ты всё не так поняла, — молниеносно оттолкнув Ефима так, что тот чуть не влепился спиной в шкафчик, Лера нервно выдохнул и стукнул себя по лбу. — Вот я долбоёб… Что здесь можно не так понять? Как бы я собирался дальше оправдываться? Что он мне, типа, зубы языком почистить помогал? Нет, мы не вместе. И вообще!.. — не зная, как избавиться от нахлынувшего стыда, Лера захлопнул дверь прямо перед лицом Насти и на всякий случай даже прижался к ней спиной, чтобы не открылась снова. — Тебе что, двенадцать лет? — преспокойно взмахнув бровью, спросил Ефим. Его повело только от резкого толчка в грудную клетку, но вся эта ситуация его нисколько не смущала. — Это тебе!.. — всё ещё дезориентированный, Лера шумно выдохнул и заострил грозный взгляд на Ефиме. — Я бы посмотрел, как ты бы себя повёл, окажись за дверью твой батя! Иди к чёрту, Нестеров. У тебя не получится так нагло и бесцеремонно меня вернуть. Ясно? — Да пожалуйста. Больно мне нужна саратовская давалка. — задетый до глубины души, оскорбил Ефим. Лера, разумеется, от такого заявления не на шутку разозлился. Между ними завязался жаркий спор. Настя в это время бестолково хлопала глазами, глядя на закрытую перед её лицом дверь. — Ну… Не вместе, так не вместе. Просто импульсивно пососались с бывшими. Понимаю, сама грешу. Кстати, интересно, где Слава?.. — задумчиво почесав подбородок, она развернулась и пошагала по коридору в направлении лестницы, ведущей в парадный холл. Слава в это время ещё находился в опустевшем зале и кропотливо повторял танцевальные движения перед зеркалом. На самом деле, делал он это не для себя. Бажен попросил его показать несколько связок, которые получались у него не очень хорошо. Как он пояснил, ему не очень хотелось лишний раз беспокоить уставшего хореографа, да и обращаться за помощью к другу было несколько сподручнее. Слава никуда не торопился, и хотя он был порядочно измотан, вернувшись в строй после незапланированного отпуска, ему было несложно поддержать рвение Бажена получше заучить сложные движения. А главное, у Серёжи был почти двухчасовой перерыв перед последней вечерней группой, и он с радостью позволил ребятам задержаться, чтобы самостоятельно порепетировать. — Смотри… Уводишь плечи назад, правая нога идёт сюда… — незамысловато толковал Слава, пока воспроизводил связку в замедленном темпе. — …Подаёшься вперёд, следи за моими ногами и считай, как я говорил. И раз, два, три, четыре… После этого левое плечо тянется назад… И пять, шесть, семь, восемь… Бэби внимательно следил за тем, как двигался Слава. И как будто бы нарочно повторял всё с потрясающей бездарностью. Слава продолжал терпеливо разъяснять всё, что было неясно: показывал движения отдельно друг от друга, отвечал на наводящие вопросы, направлял Бажена как куклу собственными руками. Он, как мог, старался исправить положение и научить Образцова тому, что у него никак не выходило осилить. Но после пятнадцати минут попыток сделать одно и то же Слава уже практически был на взводе, потому что не знал, как ещё разжевать для Бажена последовательность движений так, чтобы он при повторе не выглядел лихорадочным эпилептиком. — Господь всеебуч! Что с тобой происходит, Бэби? Судороги? Приступ бездарности? Влияние ретроградного Меркурия? Ты же не деревянный! На тренировке нормально двигался. Я что, настолько херово объясняю? — не выдержав, Слава нервно прикрикнул на Бажена, у которого в очередной раз ничего не получилось. — Просто запомните последовательность! Ты и твоё тело. Мы уже разбили одну связку на три, что непонятно? — Я уже сам не понимаю, что мне непонятно… — удручённо вздохнул Бажен, безнадёжно опустив руки. «Тренер из меня явно дерьмовый» — вынужденно подметил Слава, глядя на беспомощный видок Бажена. — «Мало того, что объяснить нормально не могу. Так ещё и порвать его готов за то, что у него повторить не выходит». — Так, Слава, выдохни… — прошептал Третьяков самому себе и раздражённо потёр виски, стараясь совладать со своей агрессией, чтобы не направлять её на невинного Бажена, который всего-то последние двадцать минут не справлялся с элементарными движениями. — Давай попробуем ещё раз. — Давай… — протянул Бажен жалобно и вдруг резко, как по щелчку, переменился, помахав кому-то. Слава стоял спиной к двери и не видел, кого в проходе заметил Бажен, поэтому далеко не сразу сообразил, что вообще произошло. — А хотя знаешь… Мне кажется, на сегодня хватит. Соня, привет! Как я рад, что ты приехала! — Ладно, как ска… Что? Привет, кто?.. — растерянно пробормотал Слава, вмиг охладившись от нервного удара сердца. Он побоялся оборачиваться, но всё же заставил себя это сделать. Позади, в проходе, действительно стояла та самая Соня. Славу мгновенно поразило осознание. Ему стало ясно, зачем Бажен планомерно мотал ему нервы всё это время. И не осталось никаких сомнений, что неудачи Образцова никак не связаны с тем, что Слава недостаточно хорошо объясняет. Стоило отдать должное, Бэби исключительно талантливо отыгрывал бездарного дурачка, неспособного повторить даже один танцевальный шаг, показанный всего секунду назад. — Привет. — чётко рыкнул Слава, натянув на лицо дежурную улыбку. «Не то что бы Соню я не рад видеть. Нет, я только и мечтал об этом… Меня злит другое!» — Поражённый гадкой выходкой Бажена, без сомнений, подстроившего эту встречу, Слава даже не сразу бросился разглядывать её строгое платье-пиджак и стройные ноги, обтянутые плотными капроновыми колготками. В лакированных ботинках и с пышным хвостом, она выглядела так, словно только что была на деловой встрече — отменно. Официально и со вкусом. В отличие от Славы, который даже не успел принять душ после интенсивной тренировки и стоял весь потный, во взмокшей футболке. — Привет. Удивлена, что ты тоже здесь. — равнодушно сообщила Соня, сумев оговоренного удивления своим видом не выдать. — Да? А я вот нисколько не удивлён. Будто знал, что тебя здесь увижу. — негромко ответил Слава, сделав это скорее для Бажена, и серьёзно сомкнул руки на груди, чтобы тот почувствовал его недовольство. — Давно вы договорились о встрече? — Только полчаса назад. У меня как раз закончились пары, и мне было более-менее по пути. Не то что бы я тороплюсь заехать домой перед сменой. — шагнув вглубь помещения, рассказала Соня. Слава удивился сразу нескольким вещам — и тому, что Соня учится в заведении, где занятия делятся по парам, и по тому, что она ещё где-то работает после этого. Ему даже показалось странным, что они эту тему ни разу не затрагивали. Он был уверен, что она ещё учится в школе и преспокойно живёт за счёт, если не матери, то старшей сестры, которая замечательно обкатывает обеспеченных мужчин. Вроде того, что снимает квартиру, в которой они обе живут. Впрочем, Слава сам во время общения с ней ни словом не обмолвился о том, чем он занимается. Если бы не Ксюша, Соня бы до сих пор понятия не имела, что общалась с коллегой Бажена по музыке. Так или иначе, первостепенно из её реплики Слава вычинил не это. А то, что являлось подтверждением его теории — Бажен позвал её только полчаса назад! Уже после того, как ему стало известно, что она Славе нравится. Слава готов был принять это за настоящее предательство, да ещё и похуже, чем просто рассказанный кому попало секрет. — Да я вот думал, чем заняться после тренировки. И решил, а почему бы не позвать Соню погулять? Раз уж мы снова неплохо общаемся в последнее время, — бесстыдно сочинял Бажен, прикрывая своё бессовестное намерение свести друзей невинным желанием увидеться. — Да, а я… Сначала не знал, что Слава задержится после занятия. У меня кое-что не получалось, а до концерта всего ничего. Я попросил его помочь мне выучить движения. Слава не только танцует лучше всех в группе, он ещё и очень хороший, отзывчивый друг, который не мог оставить меня в беде! «Как стелит, паразит! Ещё и нахваливает меня перед ней!» — Ну конечно. Я буду таким ровно до тех пор, пока безвозмездная помощь друзьям не выйдет мне боком. Хорошо вам погулять. Я переодеваться. — хмуро кинул Слава, направившись в сторону раздевалки. Он злился сразу по нескольким причинам. Во-первых, Славу раздражало, что всё им сказанное, как в суде, оказывалось использовано против него. Только это делали не бесчувственные представители закона, а его близкие друзья, что было гораздо хуже. Во-вторых, он чувствовал себя одураченным, догадавшись, что практически полчаса убил, пытаясь научить Бажена тому, чему ему учиться даже не нужно. И наконец, его раздражала эта непрошенная помощь. Разумеется, как только Слава вышел из душа, более или менее прожив этот неприятный случай, Бажен прицепился к нему голодной пиявкой. Слава, демонстрируя свои обиду и неодобрение, старался даже на него не смотреть, пока переодевался в свою повседневную одежду и сушил голову. — Так что?.. Может, погуляешь с нами? Ты же говорил, у тебя нет никаких планов на вечер. — оперируя заранее выведанной информацией, уговаривал Бажен. Это Славу тоже порядочно бесило. Это же надо было, а он ведь наивно делился с Образцовым всем, о чём тот спрашивал, не предчувствуя никакой подставы! — У меня планы на вечер могут появиться ещё внезапнее, чем у тебя, — намекнув ему на неожиданность идеи прогуляться с Соней, рыкнул Слава. — Мне просто интересно, что ты будешь делать дальше, если я отвечу, что не хочу с вами гулять? — Ничего. Мы пойдём без тебя, потому что моё дело попытаться, — даже не став отрицать, что всё было подло подстроено, ответил Бажен. — А вот ты многое потеряешь. — Неужели? У тебя диагональный слух, Бажен? Я же сказал, что ещё не уверен. Мне нужно время подумать о том, чего я хочу и что я могу. А ты ведёшь себя так, будто я девственник, который сам никогда в жизни на женщину посмотреть не осмелится. Если бы я хотел, я бы уже сам позвал её гулять. Без всяких посредников. — огрызнулся Слава злобно и звонко хлопнул шкафчиком, из которого рывком вытащил все свои вещи, полетевшие на деревянную скамью. — Потому что оно, если честно, так и выглядит, — аккуратно сообщил Бажен, неосознанно сделав шаг назад от Славы, который нервно швырялся одеждой. — До её дня рождения ещё три с лишним недели. И ты всё это время собираешься раздумывать, не пересекаясь с ней? — С чего ты взял? — также агрессивно выкинул Слава, продолжая показательно на Бажена не смотреть. — С того, что будь иначе, ты бы так не злился, что я её позвал. В том-то и дело, Слава, что ты уже не восьмиклассник, робко рисующий сердечки в тетрадке. Ты замечательно умеешь ухаживать за девушками, было бы желание. Ты просто врёшь самому себе, что обязательно подтолкнёшь эти чувства вперёд, а на самом деле неосознанно пятишься назад, — вдруг погрузившись в глубокий анализ душевных тягот, стал толковать Бажен. — И будешь делать это до тех пор, пока не сможешь побороть свою симпатию, которая является единственной силой сопротивления, притягивающей тебя к ней. Я прав? — Я безумно рад, что ты вчера получил учёную степень по психологии. Не надо лезть мне в голову и за меня решать, что я там думаю и что собираюсь делать, — растерянный от того, как легко Бажен расколол его внутренние переживания, для него самого скрытые где-то на подкорках, Слава, разумеется, разозлился ещё сильнее. — Мне не нужна помощь, блять. Я не просил. Ясно? — Предельно. А теперь успокойся и выходи в холл, мы будем ждать тебя там. В крайнем случае, сам скажешь Соне, что не можешь пойти с нами гулять, потому что боишься заразить нас своим бешенством. — непринуждённо вымолвил Бажен, и прихватив рюкзак, скрылся за дверью. Слава, скрипя зубами, стал запихивать вещи в свой шоппер. — «Надо выпить таблетки. Может, подобрею. Конечно, я злюсь, что Бажен решил поиграть в купидона, едва только краем уха услышал, что Соня мне небезразлична. С другой стороны, это как-то по-детски — из принципа послать их обоих нахуй. Да и потом, у меня уже не будет возможности удобнее, чем эта, чтобы объяснить, почему я так и не написал ей. Может, сегодня она даже меня не унизит?». Закончив собираться, Слава украдкой глянул на время. Ему понадобилось не больше минуты, но недовольство, плескавшееся внутри, отказывалось уходить даже несмотря на то, что здравый смысл диктовал обратное. Тяжело вздохнув, Слава начал рыться в шоппере, чтобы отыскать в нём таблетницу. Глупо, но ту самую, которую ему дарила Лена.

«Даже теперь немного понимаю Леру, его слова о подарках. Мне на них ещё смотреть… Я полгода сплю с плюшевым зайцем, которого Кристина подарила мне за десять минут до того, как я её бросил. Иногда, глядя на него, я вспоминаю лицо, с которым она уходила из моей палаты. Хотя я понимал, что прощаюсь с крайне дерьмовым куском жизни, это воспоминание не из приятных. И всё же, оно не портит мои нежные чувства к зайцу, который даже дурку со мной пережил. Кстати, в дурке мне было так дерьмово, что я даже дал зайцу имя. Такое, которое меня радовало. Очевидно, я назвал его Кокс. Но вот с таблетницей так весело не выходит. Смотрю на эту безделушку и сразу вспоминаю, как мы лежали вместе. Я тогда точно не думал, что это будет последний раз, когда я смогу заснуть с ней в обнимку.»

Впрочем, Слава старался не думать лишнего, когда просто доставал лекарства, которые принимал через раз. Закончив с этим мелким делом и сделав пару записей в дневник, Слава ещё раз посмотрел на время и решил, что больше задерживаться права не имеет. Он накинул на плечи кожаный плащ, который не стал завязывать поясом, чтобы не спариться, и торопливо пошагал к лестнице. Соня, уже одетая в элегантное распахнутое чёрное пальто, и запакованный в огромный шарф Бажен, страшно боящийся простуды, покорно ждали его в холле и потягивали дрянной кофе из автомата. — Как планируешь провести свой день рождения? — невзначай поинтересовался Бажен, когда они порядочно отдалились от танцевальной студии. На улице стояла приветливая погода, гулял лёгкий ветерок. На контрасте с морозной зимой, хотя бы минимальная плюсовая температура уже ощущалось более, чем приемлемой для пешеходных прогулок по живописному центру города. — Пока не думала об этом. Наверное, как обычно. Позову людей, чтобы было кому пить, гулять и веселиться, а сама буду сидеть на балконе, курить и мечтать о смерти. — пессимистично спланировала Соня, согревая руки в натянутых на костяшки пальцев рукавах кашемирового пальто. — О… Мы так день рождения Славы отмечали. — ностальгически припомнил Бажен, сославшись на то, что Третьяков был не самым радостным гостем собственного праздника. — Было весело, — немногословно отозвался Слава. — Каждый год бы так праздновал. — Ты это и делаешь, — заметил Бажен внимательно. — Зато теперь вы можете грустить на балконе вместе. О, боже мой! Как же я мог забыть… Мне же надо… Забрать кое-что из прачечной. — Прямо сейчас? — скептично спросил Слава, вильнув бровью. «Я всем богам молился, чтобы Бажен не выдумал повод оставить нас с Соней наедине уже через сорок минут. Но его и на половину этого времени не хватило. К тому же, отмазка вышла совершенно идиотская… Прачечная, серьёзно, брат?». — Да! — выкручиваясь, закивал Бажен. — Это… Там платье… Платье Ники. Она меня убьёт, если через два часа оно не будет у неё дома, ей очень срочно нужно. А я, голова пустая, опилочная, забыл совсем! — Чего она сама его не заберёт, раз так срочно надо? Ноги сломала, грохнувшись вниз по лестнице бытового развития? — спросила Соня с пренебрежением, решительно не понимая, зачем Бажен озадачил себя таким поручением. Слава, услышав эту оригинальную словоформу, выразительно хохотнул в ладонь и подумал о том, что Ника, видимо, не нравится не только ему и его друзьям. А учитывая то, что Соня была знакома с ней подольше их всех… Появлялся маленький повод оправдать свою подспудную неприязнь. Словно в ней всё же имело место быть логическое начало. — Ты что, — сокровенно начал Бажен, поправляя шарф. — Я же её парень. Поддержка, опора. Мужчины для этого и нужны, чтобы ты сама всякой ерундой не занималась. Вот и тебе бы такого, быстро во вкус войдёшь. А-то такая хрупкая девочка, и всё на своих плечах. Знаешь, вот, например, Слава… — Угу, жутко люблю ездить в прачечные, — в ту же секунду перебил Слава, не позволив Бажену дать ему очередную сомнительную рекламу. Его слова звучали чересчур натянуто, словно кто-нибудь заплатил ему за то, чтобы он хвалил Славу целый вечер по поводу и без. Сдавалось Славе, это бы не сильно помогло ему завоевать интерес Сони, поэтому он предпочёл пресекать эти стыдные попытки на корню. — По крайней мере, когда мне нужно ненавязчиво от кого-нибудь свинтить. Вот такое дело! — Не поспоришь, — изогнув бровь, поддержала Соня. Так, будто и она начала вскользь задумываться о том, что поведение Бажена выглядит несколько подозрительно. Впрочем, будь она и дурой, всё равно бы уловила в воздухе лёгкое напыление идиотизма, поскольку Бажен в своих благих побуждениях использовал уж слишком широкий и очевидный шаг. — Ладно уж, езжай, переживём. Я так понимаю, эта знаменитая прачечная находится по адресу улица Пиздаболов, 12… — …А до туда, как и нахуй, путь неблизкий. — за неё закончил Слава со столь же невозмутимым видом. Славе очень понравилось, что далее Соня отреагировала на это открытие с толикой непосредственной фантазии и решила поддержать его. Пожалуй, будь иначе, он бы оказался критически разочарован. Потому что за данный ответ отвечала та часть харизмы Сони, которая заводила его сильнее всего. И если бы это пикантное качество не затесалось в её ярком образе, он бы не придал этой девушке такого значения. Она была хороша, чёрт возьми, это стоило просто принять. — Вы двое очень гармонично сочетаетесь в своей любви оскорблять людей. — хмуро констатировал Бажен, поочерёдно оглядев своих друзей блеклыми, как ленинградское небо, глазами. Где-то в глубине души ему было приятно, что они так замечательно находят точки соприкосновения. Но, с другой стороны, Бажен ощущал, что на него нападают, а ведь и повода же не было! — Не сомневайся. Мы это умеем лучше, чем ты — сводить людей. — подколола Соня весьма уместно. И выглядела эта броская, лаконичная фразочка, точно как если бы она вальяжно выкинула козырные карты на сукно игорного стола на пике напряжённой партии в покер. Бажен, по крайней мере, услышав это, выглядел вполне похожим на человека, который только что понял, что бесповоротно продул в карты своё драгоценное состояние. — Да неужели это настолько очевидно?! — вспыхнул вдруг Бажен, эмоционально всплеснув руками. Он никак не ожидал, что и Соня его так легко его рассекретит. Впрочем, отступать было поздно… — А знаете, почему так?.. — Потому что ты совершенно бездарный лжец? — предположил Слава моментально и самоуверенно сложил руки на груди. Чувствуя, что справедливость всё же не покинула его рутинные будни окончательно. И чувствуя, что Соня с ним заодно — а это было дико приятно, пусть даже сейчас они совместно сражались против навязчивого сводничества. — …Потому что вы и сами знаете, что идеально подходите друг другу! — выпалил Бажен, рассчитывая сразить своим острым аргументом наповал. — Иди уже по своим невыдуманным делам. Я даже погуляю с ним ещё немного, чтобы ты не расстраивался. — дерзко пообещала Соня, когда вдруг Слава понял, что и в его сторону ненароком прилетело. Не тут-то было радоваться, Третьяков! — «Погуляешь со мной, чтобы он не расстраивался»? С чего ты взяла, что у меня никаких дел нет? — вопросительно сдвинув бровь, Слава с необходимой долей самоуверенности усмехнулся и поглядел на Соню, которая улыбнулась лишь острее. — А что, я пропустила открытие выставки невыключенных утюгов через дорогу от прачечной, в которую так спешит Бажен? — парировала она безупречно. — Будь у тебя настоящие дела, интернет-герой, ты бы здесь не околачивался. — Может, это я с тобой гуляю только ради того, чтобы Бэби не расстраивался. Это и есть мои дела. — гордо заявил Слава, не желая сдавать позиций. — Хуёвые у тебя дела, ты со стороны их видел вообще? У карапуза в толстом памперсе и то распорядок дня посерьёзнее. — снова отразила Соня, не оставив Славе никакого шанса пощадить её. — Ты сейчас себя имеешь в виду, малышка? Куда уж мне до твоего напряжённого графика. «Сделать домашку по математике, попросить взрослых друзей купить сигареты, разбить копилку ради большой пачки чипсов для вечерних мультиков…», — перечислял Слава дразнящим тоном. — Мне такое и не снилось. Что немудрено, ведь тёплое молоко и дневной сон уже давно не часть моей нудной взрослой жизни. — Понять не могу… Они ссорятся или флиртуют? — прошептал Бажен самому себе, озадаченно почесав затылок. — Ладно, ребят! Мне правда надо по делам. Правда! Я побежал! С этими словами он помахал им рукой и торопливо зашагал в обратную сторону, а затем и вовсе перебежал пешеходный переход на оставшихся пяти секундах зелёного света. Слава и Соня остались стоять на тротуаре, сдвинувшись чуть плотнее к стене ближайшего здания, чтобы не мешать прохожим. Шутливая перепалка между ними чудесным образом сошла на нет, но в голове Славы несерьёзность их разговора всё-таки подвергалась сомнениям. В каждой шутке есть доля правды. — Если действительно не хочешь гулять со мной, могу отправить тебя домой на такси. — вариативно предложил Слава после затянувшейся паузы. Он правда переживал, что навязывается ей. Хотя бы потому, что она не давала своего прямого согласия на встречу с ним, и вся эта ситуация была смоделирована лишь хитростью Бажена, который незаметно наблюдал за ними с противоположной стороны дороги. — Кто из нас не хочет? Это не я выпрашивала твой Инстаграм, чтобы не написать тебе ни разу. — злопамятно фыркнула Соня, претенциозно сложив руки на груди. — Да, верно… — потерянно кивнул Слава, понимая, что ему будет весьма затруднительно объясняться; то, что наяву являлось правдой, прозвучало бы с его уст как отмазка человека, который банально предпочитает томить девушек своим громким отсутствием и потому исчезает из переписок на долгие дни и недели. — А ты… Ждала моего сообщения? — Что за вопросы такие идиотские? — вполне обоснованно спросила Соня. Она, конечно, не хотела говорить, что ждала. А Слава сам не понял, как это у него вырвалось, и ему оставалось только шагнуть к ней ближе, чтобы заглянуть в глаза. Ему срочно нужно было собраться, чтобы не прозябать в шатких формулировках и неуверенных вопросах. Он сам себе таким жутко не нравился, а уж девушка и подавно начала бы уважать его куда меньше, заметив, что он стесняется. — Ведёшь себя вполне себе так, будто делаешь мне одолжение, когда хотя бы смотришь в мою сторону, — пояснил Слава вкрадчивым полутоном, не окрашивая слова в негативный оттенок, а на самом деле разъясняя предпосылки своего странного вопроса. — Я не писал, потому что всё это время практически не брал в руки телефон. Если ты слышала про серотониновую яму, наркотическую апатию и синдром отмены, то у меня есть шанс объяснить тебе, почему так вышло. — То, что ты стоишь посреди улицы и распинаешься на такое пустяковое и бессмысленное заявление, уже выглядит довольно забавно. — Соня с интересом посмотрела на него в ответ, уверенно вскинув голову. Будто, будучи ниже него на голову, хотела казаться куда более высокой и значительной. А Слава обжёгся и даже не понял, больно ему от этого или приятно. Он просто был честен, потому что чувствовал неловкость за паузу в их знакомстве, а Соня продолжала играть на его нервах лёгкими, ненавязчивыми подколами. Она заметила — заметила то, что Слава переступил через себя, решив разжевать, почему так и не прислал ей какого-нибудь привета. Потому что ему было не плевать, что она подумает и как будет к нему настроена. — Ты мне интересна, — откровенно сказал Слава, чуть склонив голову, а затем вывернул согнутую в локте руку тыльной стороной ладони вниз, подал её Соне. — И прежде, чем я действительно напишу тебе, я хочу узнать, взаимно ли это. Потому что представление, которое ты устроила мне в ванной, явно предназначалось не для меня. И свой Инстаграм ты мне дала не для того, чтобы я писал. Для того, чтобы Джилл это видела. Верно? А я всё-таки идентифицирую себя как мужчина, не как оружие для мести девочке, которая облила тебя виски. — Прости, что использовала тебя. Может, после такого и я бы не захотела кому-нибудь написать. — увидев, что Слава серьёзен и отставил шутки в сторону, Соня расслабила свою ироническую броню и ответила в аналогичной манере. А затем вложила свою тонкую ладошку в его ладонь, что должно было означать взаимное желание провести время вместе. Слава краешками губ улыбнулся, нежно сжав её руку в своей, и поднёс её к губам, чтобы оставить невинный джентльменский поцелуй. После этого он опустил их сомкнутые руки и задал плавный шаг, чтобы больше не мёрзнуть на месте. Ему стало гораздо спокойнее. По крайней мере, ему хотелось верить, что Соня не издевается над ним и действительно искренне раскаялась, как это и звучало на её устах. — «Уж извинений я от неё никаких не ожидал, и кажется, после её «прости» я просто влюбился по уши». В то время, как они, держась за руки, неспешно двигались по тротуару, где-то на той стороне ликовал восторженный Бажен, который выслеживал силуэты друзей, чтобы убедиться, что те не разбегутся сразу после его ухода как кухонные тараканы при загоревшейся лампе. Увидел он, пожалуй, даже больше, чем хотел бы, а потому вприпрыжку направлялся к метро и не мог нарадоваться, что его коварный план сработал. Как минимум, то, что Слава поцеловал её ладонь и за руку повёл по улице, значило то, что в его голове всё-таки пробилось семя разума, которое позволило ему перестать считать Бажена гнусным предателем. — Так, значит, ты заканчиваешь второй курс, — вторил Слава её рассказу, вникая в каждую услышанную мелочь. — А на кого учишься? — На политолога. Люблю всю эту скучную хрень, — угрюмо протянула Соня, будто бы нагло ему врала. Хотя её слова полностью состояли из правды. — Хотя и размышляю о том, что стоило выбрать социологию. Но в общем не жалею. — Раз уж тебя интересует Высшая Школа Экономики, выбор всё ещё актуален, — задумчиво рассудил Слава, будто раздумывал о том, чем сам будет по жизни заниматься. — А работаешь кем? — Барменом. — удивила Соня совершенно будничным тоном. — Барменом? — выразительно переспросил Слава, взмахнув бровями. — А разве… — Да, с восемнадцати лет. В теории, — Соня хитро поглядела на него и соответствующе улыбнулась. — Ты у нас послушный мальчик, да? Никогда не бывал в клубах и барах до своего совершеннолетия? — Бывал, — скромно усмехнулся Слава, услышав, что его назвали послушным мальчиком. — Но не за барной стойкой. Мне казалось, к персоналу требования строже. — Киса, запомни: если куда-то пускают бухать малолеток, то и наливать их туда тоже пустят, — поучительно заявила Соня, в очередной раз поразив Славу своей дерзостью. — В Питере таких мест полно. Как и лазеек, чтобы пройти туда, куда с виду нельзя. Главное быть изобретательным. — Любопытная памятка, — саркастично хмыкнул Слава. — Но я уже мальчик взрослый, меня без всяких ухищрений пускают туда, куда мне угодно. — Я бы поспорила. В детский батутный центр тебе дорога закрыта. И каково осознавать это? — шутливо поиздевалась Соня. — Всё… закономерно, — растерявшись, Слава похлопал глазами и незамысловато усмехнулся. — Когда расстроюсь, подумав, что в детскую игровую комнату уже не помещаюсь, могу пойти и напиться с горя. Как смотришь на то, чтобы сделать это вместе? — Когда? — уточняюще поинтересовалась Соня. — Когда ты свободна? — Слава вполне очевидно ответил вопросом на вопрос, понимая, что от её графика многое зависит. В конце концов, он мог и подвинуть какие-нибудь свои дела, чтобы провести с ней время. Но самой Соне, вероятно, было более затруднительно пропустить занятия или рабочую смену. — Хм… В четверг, пятницу и субботу я обычно работаю, чтобы унести побольше чаевых. Так что сегодня, завтра и послезавтра точно не смогу… — на ходу рассуждала Соня, вспоминая своё расписание. — Ага… А в остальные дни, я так понимаю, ты учишься? — догадался Слава, элементарно сложив два плюс два. — Всё верно. Но мне необязательно ходить в колледж каждый божий день. К тому же, мы нередко начинаем со второй или третьей пары. Так что дай мне немного подумать, и я отвечу, когда смогу освободить для тебя вечер. — попросила Соня задумчиво. — Как скажешь. Я буду в Питере до девятого числа и найду для тебя время в любой из этих дней, — предупредил Слава, даже не сразу заметив, что признался в своей готовности отменить любые дела ради возможности немного пообщаться. — К слову… Девятое число — это пятница. Если есть желание и возможность отодвинуть смену, я могу подкинуть тебе парочку проходок на наш концерт. — Звучит заманчиво, — Соня сдержанно улыбнулась, умело замаскировав свой восторг от предложения бесплатно сходить на концерт Кристалайз. — Я слышала, ваше выступление обещает быть интересным. Думаю, что смогу разок поменять свой привычный график. — Чудесно. Я буду рад, если ты придёшь, — Слава улыбнулся ей в ответ и задумчиво облизнул губы. — Проведу тебя в гримёрку. Была когда-нибудь за кулисами в клубе? — Соблазняешь, ядовитый гад, — хмыкнула Соня с вызовом, а сама невольно подумала о том, что бесплатные билеты на такое нашумевшее мероприятие, да ещё и с приглашением за кулисы, замечательно покроют стоимость одного рабочего дня — если не двух. — Почему бы и нет? Имею полное право выёбываться, — нескромно заявил Слава. — Тем более, раз уж это может сработать. — И не надейся, — неуступчиво сдерзила Соня. — Такими понтами можешь шлюшку из подворотни взять, со мной тебе будет договориться сложнее. — Вот как? Знаешь, люди, у которых есть отцы, знают некоторые хитрости, — издевательски заметил Слава, непрозрачно намекнув на то, что его отец, в отличие от отца Сони, не стоит в очереди за хлебом по десять грёбаных лет. — Мой мне говорил: «если девушка делает вид, что её трудно завоевать, сделай вид, что тебя трудно заинтересовать». — Даже любопытно, кто из нас будет более упорен, — деловито посмеялась Соня, и они оба, в общем-то, понимали, что если бы эта игра в принцессу и рыцаря была настоящей, никто из них не говорил бы тех слов, какие уже успели прозвучать в кокетливой перепалке. — Так что, говоришь, с наркотиками завязал? — До тура, — честно сообщил Слава. — Никогда не выходил на сцену трезвым. И не собираюсь. После тура опять возьму длительный перерыв, но пока не думал о сроках. — Мне даже нравится, как ты планируешь график своей трезвости, — непосредственно отметила Соня. — Это звучит так причудливо. — Ты когда-нибудь выступала перед несколькими тысячами человек? — испытующе спросил Слава, оправдывая свои грешные намерения. — Это не так-то просто сделать, находясь в здравом уме и рассудке. У Бажена есть традиция перед каждым выступлением пить рюмку водки. Ни больше, ни меньше. Но это помогает ему собраться. Если даже он не может устоять перед пристальными взорами поклонников, что обо мне говорить? — Я бы как раз сказала, что для Бажена это более логично, — рассудила Соня по-своему. — Он выглядит менее уверенным в себе. Я думала, ты любишь внимание. — Люблю. Но не в таких количествах. Социальная батарейка — вещь нехитрая, — пояснил Слава серьёзно. — Я уверен, работяги с заводов, что запускают конвейера, водят и разгружают фуры, терпеть нас не могут. Потому что мы живём своей золотой жизнью и имеем наглость от неё уставать. Но эмоциональный труд не легче физического. Просто это чуть иначе действует на людей. — Я не спорю. Эти работяги, о которых ты говоришь, находят своё утешение в бутылке водки и поколачивании жены, — подхватила Соня мрачно. — У вас иные способы расслабиться, потому что и живёте вы иначе. Может, и выглядит это поприличнее. — Это некрасиво, — открыто признал Слава. — Но мне плевать, как я выгляжу со стороны, когда мне немного лучше. Ты ела что-нибудь после пар? Может, хочешь пообедать где-нибудь? Я, если честно, не ел с момента высадки из самолёта и жутко голоден. Хочу проглотить какой-нибудь стейк или типа того. Слава мог лишь предполагать, с какой личной целью Соня задала ему вопрос о наркотиках. Вероятно, ей хотелось быть в курсе этого, чтобы больше не получать от Славы сюрпризов. Ему казалось, что его ответ звучал не слишком убедительно и даже жалко, но она не выглядела разочарованной. Словно ожидала даже меньшего, чем было на самом деле. Его идею перекусить она охотно поддержала, и Слава был рад слезть с причинной темы, заместив её выбором заведения для позднего ланча. Соня украдкой обмолвилась, что является закоренелой поклонницей индийской кухни, и Слава быстро сообразил место, в котором они могут поесть. До сих пор ему казалось, что из индийских закусочных, — или максимально к ним приближенных мест, — в Петербурге имеются только точки продажи шавермы. Но было истинной глупостью считать, что во всей северной столице не найдётся и парочки приличных заведений узкой направленности. Карты подсказали ему недурное место — индийский ресторан Ганеша, и взяв такси, они направились именно туда. Сам Слава за спиной имел, как ему казалось, весьма богатый багаж гастрономического опыта. Разумеется, ухаживая за хорошенькими девушками, он обошёл немало ресторанов, хвастающихся японской или грузинской кухней — Слава успел заметить, что дамам такие вылазки особенно нравились. Из собственного интереса не раз заглядывал в мексиканские бары с отменной текилой и аппетитными буррито, посещал и именитые места с набирающей популярность корейской кухней — чего только стоила их с Лиёном традиция забегать в рамённую между репетициями. Ходил в мясные гриль-бары, в дорогие рестораны с экспериментальной кухней. Но не помнил, чтобы его прежде интересовало что-нибудь индийское. Поэтому, пожалуй, ему было исключительно любопытно заглянуть в Ганешу. На вопрос о том, откуда возник интерес к такой специфической культуре, Соня ответила просто, но, в какой-то мере, очаровательно — когда-то Ксюша забронировала им двоим на сестринский день столик в кафе, но что-то решительно пошло не так. В тот день в этом кафе проходила индийская свадьба, а про бронь Ксюши и Сони сотрудники благополучно забыли и вынуждены были развернуть их прямо на входе. Когда они уже собирались уходить ни с чем, радушные индийские молодожёны пригласили их на своё пиршество. И обе они решили, что в индийской кухне всё же есть невероятно притягательная пряность, хотя с первого укуса её особенность сполна и не распробуешь. Их окружила необыкновенная, чарующая атмосфера. Сладкий аромат благовоний, фактурная плитка и сандал, бронзовые и медные фигуры, изображающие наряженных слонов и языческих богов. Флажки с мантрами, растянутые под потолком, плавная индийская музыка, расписные скатерти. Конечно, некоторые элементы интерьера приземляли, напоминая, что богатая индийская культура, для лучшего понимания, разбавлена привычными европейскими оттенками. И тем не менее, Славу с порога захлестнули непередаваемые ощущения — это было нечто новенькое, и он находил весьма необычным, что именно эта эксцентричная, непохожая на других девушка завела его в подобный ресторанчик. «Может, она грёбаная обычная девчонка. Такая же, как и все. Нет, это точно, таких достаточно кругом. Но почему-то мне кажется, что я никогда прежде подобных не встречал и никогда уже не встречу» — размышлял Слава, разглядывая оттенённое красными бумажными фонариками лицо Сони. Пока она, погрузив взгляд в меню, тыкала пальчиком в разные позиции и со знанием поясняла для Славы значение многих блюд, именованных совершенно дикими названиями. — Я уверена, здесь еда не будет такой острой. — опечаленно предположила Соня, постукивая пальцами по столу. — Любишь острое? — к месту поинтересовался Слава, хотя вопрос был скорее риторическим. Если ему и было кое-что известно об индийской кухне, то это об эпической концентрации острых специй в любых блюдах. Даже тех, с которых было принято начинать день. — Обожаю. А ты? — в ответ спросила Соня. — Умеренно, — отозвался Слава с сомнением, понимая, что всё же не знает, какого уровня остроты ожидать от здешних яств. — Что посоветуешь взять? — Во-первых, обязательно нужно заказать чапати. Это традиционные пшеничные лепёшки, которые почти всегда подают к столу. Я буду овощной кари и батер чикен масала, но там очень много кусочков перца. Если для тебя курочка из КФС острая, то не советую. Лучше возьми рис с лимоном или аллу чанна чат. — мастерски порекомендовала Соня. — Жалеешь меня? Пожалуй, попробую кадай чикен. И сааг гошт, что бы это ни было. — уверенно выбрал Слава, откликнувшись на вызов, который сам себе придумал. — Оу, точно. Я совсем забыла, что у всякого чеширского кота есть девять жизней. Не знаю, сколько осталось лично у тебя. Но, видимо, больше одной, раз ты совсем себя не жалеешь. Добавим к заказу бочку воды, если ты не против. — подсмеялась Соня, нагловато сощурив взгляд. — Я только за, — дерзовато усмехнулся Слава, облизнув тонкие губы. — От твоего бесперебойного сарказма уже в горле першит. Уверен, детка, твой язык на вкус как чили. — Тебе бы и правда рот промыть, — борзо поддразнила Соня, хотя всем своим видом показала, что ей такой флирт очень даже нравится. — Посмотрим, есть ли у них в меню хозяйственное мыло, которое подают с ножом и вилкой. — Если есть, то бери двойную порцию. Будем есть его вместе. — слабо парировал Слава. И когда Соня собиралась вновь блеснуть своим неповторимым остроумием, к ним подошла миловидная официантка с тугой чёрной косой и декоративной красной точкой на лбу. Пришлось на время отставить сентиментальные колкости и наконец определиться с заказом. И к слову, Третьякова очень подкупило, что все работники зала были индусами. Это добавляло месту необходимого антуража — словно они в самом деле пришли в гости к носителям этой сложной культуры. Официантка уточнила предпочтения по остроте блюд, и когда Слава, следом сразу за Соней, ответил, что желает насладиться максимальной концентрацией остроты, сама Соня предусмотрительно добавила к заказу напитки на молочной основе и дольки лимона. Слава не сразу понял, что между двумя этими событиями имеется прямая связь. Но когда его горло начало гореть от вальса жгучих специй, Соня представила ему на выбор йогуртовый напиток и лимонные дольки, объяснив это тем, что оба продукта замечательно снимают жжение в горле. Третьяков до последнего старался держаться крепко и не выдавать своих мучений, но его лицо покраснело как закатное зарево, и это никак нельзя было проигнорировать даже слабовидящему человеку. Он несколько раз ответил, что с ним всё нормально, но после сдался и бросил ей молебное «пожалуйста, отвернись», вслед за чем сжевал сразу несколько кислых лимонных долек в надежде избавиться от охватившего гортань жара. Блюда были одновременно и вкусными, и совершенно невыносимыми. Ни вода, ни, тем более, горячий чай, который они заказали, не могли нейтрализовать пряное послевкусие индийской еды — напротив, это лишь делало хуже. Лимон же действительно ему помог. — «Хотя, глядя на то, как злорадно хохочет надо мной Соня, я больше склоняюсь к тому, что лучше бы умер от опасного количества сковиллей, чем это». Немного погодя, он отошёл от яркого всплеска обонятельных чувств. И хотя доесть свои блюда до конца у Славы не вышло, он сделал некий прорыв в своей рутине. Наверное, это мелочь, но гастрономические эксперименты порой способны были добавить в повседневность новых ощущений. Слава даже был уверен, что этот поход в ресторан ему замечательно запомнится на фоне остальных. Они завершили трапезу лёгким традиционным десертом и засобирались покинуть это уютное место. В которое, честно, Слава ещё хотел бы когда-нибудь вернуться. С ней, разумеется. Соне пора было понемногу выдвигаться, чтобы успеть к открытию смены, и Слава вызвался её проводить. Они провели в Ганеше аж несколько часов, чего совершенно не заметили. И Соня иногда даже забывала смотреть на время, чтобы не упустить момент, когда пора будет уходить. Нужно было отметить, Слава мастерски увлекал её своей обаятельной болтовнёй, заставляя терять из внимания всё остальное кроме его наглого красивого лица. Так что они вышли на улицу затемно, в девятом часу, и побрели в сторону улицы Некрасова. Идти им предстояло около сорока минут, и это как раз примерно совпадало с временем, которое у Сони оставалось до начала рабочего дня. Слава учтиво предложил доехать на такси, но Соня только отмахнулась, смело сообщив, что не боится опоздать и с радостью потратит остаток времени на непринуждённую пешую прогулку. По которым, должно быть, не она одна соскучилась за эту холодную и бездушную зиму, наполненную грязными сугробами. На дорогу у них ушло чуть меньше времени, чем предсказывал навигатор. Да и те полчаса, что они одолевали расстояние от Садовой до Маяковской, пролетели также незаметно, как и времяпрепровождение в Ганеше. Остановившись неподалёку от бара с яркой неоновой вывеской «Three Crosses Of Miami!». Его затонированные витрины светились от голографических пальм и готических крестов. Слава удивлённо вскинул брови. — Давно здесь работаешь? — поинтересовался он, кивнув на двери хорошо знакомого заведения. Он уж точно не думал, что именно здесь разливать коктейли с высоким градусом позволено несовершеннолетним. — Пару месяцев. Устроилась после того, как переехала. До этого я клеила и раздавала листовки. Моя матушка не позволила бы мне так часто пропадать по ночам. — болезненно усмехнулась Соня. — Мы раньше частенько отдыхали здесь. — пояснил Слава, бросив продолжительный взгляд на ослепляющую вывеску, которая замечательно влекла к себе в сумерках. — Почему перестали? — с живым любопытством спросила Соня. — Персонал сменился. Как я понимаю, вместе с владельцем, — хмуро заметил Слава. — К тому же, нашли другое место. А сейчас я и вовсе привязался к третьей тусовке, у нас своя атмосфера. — Я нередко слышу от постоянных клиентов, что Кресты испортились, но владелец не менялся, — задумчиво констатировала Соня, сведя губы. Явно размышляла над сказанным. — В любом случае, таких подробностей я не знаю. Заглядывай как-нибудь, если будешь неподалёку. Я рада поболтать, когда нет запары. Артём, вот, постоянно ко мне сюда таскается, уж жалею, что проболталась, где работаю. — Звучит как весомая причина зайти, — недружелюбно плюнул Слава, но после легко улыбнулся и распахнул руки для прощальных объятий. — Хорошей смены? — Серьёзно? — Соня взглянула на него исподлобья, фигурно дёрнув бровью. Так, что Славу аж самого тряхнуло. — В чём дело, принцесса? Чем я успел тебя разочаровать? — хмыкнул Слава беспокойно, но улыбки с лица нарочно не убрал, чтобы не выглядеть потерпевшим. — Мне просто интересно, сколько ты планируешь играть в благородного принца, — выдала Соня, смерив его скептичным взглядом. — До моего совершеннолетия со своим образом жизни ты явно не доживёшь. Так что кончай строить порядочного. После нашей игры в «две правды, одна ложь» мне уже замечательно известно, что ты можешь быть довольно страстным. — Вот оно как, — Слава прикусил кончик языка, проронив неоднозначный смешок. Она явно подталкивала его к решительным действиям. А он старался поступать правильно, и было очень некстати, что вежливое поведение заставило бы его ударить в грязь лицом. — Прямо здесь тебе показать, насколько страстным я могу быть?.. И прежде, чем она успела что-либо ответить, Слава сцепил руки на её талии и рывком притянул Соню к себе, увлекая её в поцелуй. В жаркий и жаждущий, такой, будто они оба всё это время не могли думать ни о чём, кроме губ друг друга. Он позволил себе дерзость нырнуть рукой под запахнутое шерстяное пальто и сжать пальцами её аппетитное бедро, чуть ниже ягодицы. Тонкий капрон, покрывающий горячую кожу, ощущался как нечто невероятное, и Слава хотел бы, непременно, потрогать её всю. Но отстранился также резко, как и впился в её губы с вызовом. Она брала его на слабо, но что-то подсознательно осаждало его от резких и непозволительно свойских действий. Это была томительная многоходовая игра, которая неумолимо наращивала степень азарта. Поцеловать её резко и непоследовательно, будто по пьяни, и после сделать вид, будто этого не было. Пощупать за стройные, упругие ноги, обнять за талию, взять за руку — и отпустить, да так, словно сразу после между ними вырастает пропасть в километр. В этом было нечто безумно возбуждающее. То, что она не могла достаться ему вся целиком, без причудливых препятствий и головоломок. Не могла принадлежать ему даже наполовину, на четверть — лишь раствориться на его губах на несколько мгновений и бесследно исчезнуть. — …Думаю, я мог бы, — прошептал Слава в её полуоткрытые губы и снова на секунду прильнул к ним, будучи не в силах сопротивляться притяжению. — Но не стану. Тебе придётся быть терпеливой девочкой, если ты действительно этого хочешь. — Неужели? — сипло промолвила Соня, стараясь выровнять сбитое дыхание в момент, когда Слава стал отдаляться, будто дразнил её нарочно. — Слишком много болтаешь. И я всё ещё подозреваю, что ты не можешь не быть геем. — Конечно, я гей. Но хочу, чтобы только ты одна была уверена в обратном, — выдумал Слава, сдержанно хохотнув. — Удачной смены, малышка. Уверен, ты срубишь обалденные чаевые. Глядя на тебя, не испытываю никаких сомнений, что, когда их не дают за просто так, ты начинаешь вымогать. — Из кошельков таскаю втихаря. Ворам закон не писан. — поддержала его Соня, осторожно постучав костяшками пальцев в дверь, которая была заперта от любопытных прохожих. Как только она скрылась за распахнувшейся дверью, что тут же вновь закрылась на замок, Слава влюблённо выдохнул и выпустил на лицо совершенно идиотскую улыбку, с которой и стал смотреть себе машину до дома. Он был в лёгком исступлении после горячего поцелуя, на который Соня его очень грамотно развела. — «Подумать только. Назови меня вдруг геем или стеснительным мальчиком, и можно подписать меня на что угодно. Да я когда-нибудь умру ради прикола. Лишь бы доказать всем, что не терпила. Но, должен признать, это было круто…».

«После этого вечера у меня столько мыслей, что записать их все кажется невозможным. Мне так хорошо. Наверное, нет более подлого чувства, чем осознание взаимной симпатии. Она мне нравится. И я знаю, что я ей тоже нравлюсь. Это так меня будоражит, что я хочу разбить себе голову об стену. Меня просто переполняют чувства. Чёрт возьми, это любовь или грёбаная идеализация? Я не знаю, какой из вариантов хуже. На мне, кажется, остался её запах. И я схожу с ума. Мне кажется, не усну. Такое ощущение, будто я во сне. Всё такое вокруг плавное и воздушное.»