Убить

Даже в самые ужасные моменты жизни мы верим себе. Мы доверяем своим чувствам, верим глазам, обонянию, осязанию, можем чувствовать натуральность предметов, понимаем, думаем, анализируем образы, выстроенные в голове, считаем, предугадываем. Мы — машины с чувствами, доверяющие лишь калькулятору в своих головах, и только ему. Но что если твой калькулятор работает против тебя? Что если ты видишь то, чего нет на самом деле? Что если чувствуешь запахи, которые невозможно уловить, или вдруг до тебя касается что-то неизведанное? А может ты слышишь голоса в своей голове, которые раз за разом повторяют какие-то мантры, сводя тебя с ума? Людей, чьи чувства пришли в негодность называют сумасшедшими. Для них строят дома, гордо называемые психиатрическими лечебницами, вот только эти дома бесполезны, потому что такой хрупкий механизм, как сознание человека, не подлежит полному восстановлению. Даже после легкой депрессии ты уже никогда не будешь тем, кем был раньше. Теперь уже твоя машина по-другому анализирует информацию, строит логические цепочки. Она мыслит по-другому. Людей, которые больше не мыслят нормально не пытаются вылечить, им пытаются облегчить жизнь за счет препаратов, вечных запретов, разговоров, что это только лишь их вымыслы… Вот только людям на это все равно. Они качественно застряли в своих головах, доверяя только себе, тому, что они чувствуют. Ведь если это видишь ты, то это правда? И не важно, что для всех рядом с тобой стоит стена, а вовсе не красивый и умный собеседник. Больные люди выживают, не живут. А те, кто не сумели пристроиться к остальным либо навечно попадают в психушки, либо кончают жизнь самоубийством. Осаму Дазай хотел оказаться вторым возможным вариантом, но осознал это слишком поздно. Он стал брыкаться только тогда, когда оказался в палате психиатрической лечебницы. Он не понимал, что с ним не так, не видел проблем в своем поведении, пока к нему не пришел врач и не сказал, что его лучший друг — Федор, всего лишь его фантазия, вызванная шизофренией. И Осаму не верил, потому что не может человек, столь прекрасный, начитанный, умный, добрый и обаятельный оказаться лишь плодом воображения. Достоевский был реален. Он мог коснуться Дазая, мог заставить его краснеть, мог спорить с ним, помогать… так почему он не настоящий? Парень не верил, долго отнекивался, кричал, что скоро выйдет из этого места с чистой совестью и забыв все это. Если не подаст в суд, за издевательства. Но теперь, когда он уже около года торчит в ужасном гадюшнике с серыми стенами, потресканной штукатуркой и злым персоналом, хочет лишь одного — умереть. Он несколько раз пытался покончить собой в этом месте. Первый раз стащил ножик у медсестры, пока заговаривал ей зубы, благо с этим помогла смазливая внешность. Но тогда его спасла та же медсестра, которая и могла помочь закончить эти мучения. Второй раз Осаму решил наглотаться таблеток, которые ему давали каждый день. Он не выпивал их, а копил. И в один день выпил сразу около сорока штук. Вот только его откачали, ведь это же была больница, пусть и психиатрическая, но больница. Но, наверное, самой безумной была попытка, совершенная буквально за несколько дней, до основных событий истории. В этот день, Дазай, как и полагалось, пошел на прием к своему лечащему врачу, верящему в то, что шизофреник когда-то встанет на ноги и пойдет своей дорогой прекрасную и счастливую жизнь. Ода был прекрасным психотерапевтом, которому завидовал весь коллектив. Он смог вылечить уже больше сотни сложных пациентов и ни на секунду не останавливался. Осаму сидел, рассказывал о том, как ему надоело пребывание в этом ужасном месте, как вдруг в его голову пришла довольно незаурядная идея… Это не было полным самоубийством, но было прекрасным способом умереть. Пациент встал с кресла, быстро поднялся на своих почти онемевших от холода ногах, ну, а что вы хотели, в легкой пижаме зимой походить, еще и не только онемеешь, взял первую попавшуюся книгу и со всего размаху ударил врача. После он сообщил о своем поступке по громкой связи, которая была в каждом из кабинетов психотерапевтов, приставил ручку, которой писал Сакуноске к его яремной вене и принялся ждать помощи. Вскоре чуть ли не вся больница собралась посмотреть на представление, которое устроил юный шизофреник. Всем было интересно, как же закончится история самого лучшего врача в их коллективе, состоявшем из тараканов и крыс. Дазай попросил, чтобы сюда приехал полицейский и поговорил с ним. И его просьбу выполнили. Сам Мори Огай — главный врач, позвонил и попросил приехать сюда человека из органов, регулирующих жизнь нормальных людей. После прибытия на место всеобщей паники полицейского, Осаму попросил всех выйти, чтобы в кабинете остались только он, Ода, который стал приходить в сознание и Анго, полицейский, которого вызвали на столь «важное» дело. Пришлось послушаться бедного заключенного в стены лечебницы парня. Когда все вышли, началось долгое молчание. Сакагучи продумывал план действий и всевозможные результаты, а Дазай просто пристально следил за ним, зная все, до самых мельчайших подробностей. Да, Осаму был умен и даже порой гениален, вот только никогда этим не пользовался, помогая себе лишь считыванием людей, да и то в редких случаях. Знать все, по его мнению, было скучно, а неудачливый суицидник слишком любил трудности. — Просто убей меня, — резко и быстро выпалил Осаму, сжимая ручку в руках. Показывая, что либо он умрет, либо убьет кого-то. Его намерения не были ясны с самого начала, от этого, застали Анго врасплох. Он не знал, как поступить. Он мог просто убить Дазая и ему бы ничего не сделали, а мог попытаться поговорить с ним… Но за Сакагучи все решил случай. Ода медленно открыл свои веки, поежился в руках своего потенциального убийцы, вздохнул и, перекинув больного через себя, аккуратно схватил того за руку, в которой была ручка. — Это не выход из твоего положения, Осаму… Мой пациент ни за что не умрет, — Одасаку говорил уверенно, как будто не лежал несколько секунд назад без сознания. В глазах его, конечно, читался страх, но это было нормально, учитывая состояние дел. Врач не давил сильно на пациента, просто показывая свое превосходство, но действовал жестко, не давая расслабиться. — Вы можете идти, офицер. Слова летали по кабинету, словно мухи. Они задерживались в каждом уголке, создавая иллюзию наполненности. Но одновременно создавая вакуум. Как будто там, за стенами сейчас нет жизни, и если ты выйдешь, то просто растворишься. Внезапно, Осаму повалил назад Оду и принялся душить его. По-настоящему. Крепко сжимая шею, не давая воздуху проникнуть в легкие. — Чего же вы ждете, исполнитель, если вы не нажмете на курок сейчас, погибнет один невинный человек, — Дазай провоцировал. Он желал сейчас смерти намного больше чем когда-либо. Анго вытащил из кобуры свой старенький пистолет, которому ни разу не нашел применение, ведь работа в полиции далеко не самая опасная и интересная. Он нацелился и был уверен, что сейчас стрельнет. Он знал, что иначе никак не решить конфликт и осознавал, что убьет. Но он убьет почти преступника. Секунда и пуля уже выпущена… Но еще одной секунды хватило Сакуноске, чтобы закрыть собой Дазая и принять пулю в себя. Сакагучи целился в живот, но так как произошла замена на поле битвы, попал прямо между ребер, задев их же. Шансов на выживание было катастрофически мало. Но все равно, еще минуту в комнате никто и ничего не делала, казалось, что даже дышать было нереально. Первым опомнился полицейский. Он позвал на помощь. В кабинет тут же вбежали несколько медсестер. Видим происходящее они тут же побежали за подмогой, чтобы начать бороться за жизнь психотерапевта. Дазай, все это время сидевший на полу и державший в руках Оду, плакал. Он не хотел, чтобы из-за него умирали люди. Он лишь хотел стать свободным, он просто хотел обрести счастье, выйти их этих стен, пусть и вперед ногами. — Прости меня, — повторял горе-суецидник, поглаживая волосы своего спасителя. — Не извиняйся, я должен был, ведь мои пациенты всегда излечиваются. Обещай мне, что ты убьешь не себя, а Федора, — это последнее, что сказал Сакуноске, прежде чем замолкнуть навсегда. Он обхватил руку Осаму в последний раз, улыбнулся и закрыл глаза. Теперь же Дазай постоянно находится под присмотром. За ним следят день и ночь вот уже несколько дней. Ведь это он тот изверг, что позволил умереть главной звезде местной больницы, он, психопат, желавший умереть, итоге поплатившийся за это жизнью единственного хорошего человека в этой дыре. Теперь для всех он ужас номер один. Никто не хочет лечить его, и поэтому просто заставляют жрать лошадиные доли таблеток, надеясь, что скоро найдется счастливчик, готовый умереть, ради невозможного излечения больного. Самому суициднику в эти дни особенно плохо. Ода был единственным, кем дорожил пациент. Только ему он рассказывал обо всем, что происходит, только ему доверял. И теперь, когда он убил то, что было ему дорого, не осталось ни капли понимания, что же реальность, а что игра воображения. Зато юноше стало понятно, что Федор — плохой. Ведь из-за него Дазай здесь, из-за него, он хотел умереть, из-за него погиб невинный человек. Вот только Достоевского это не волновало. Этот тип, с черными как смоль волосами даже, как будто не знал, что произошло. И это было первым поползновением к тому, чтобы Осаму задумался о его нереальности. И, как бы не хотел юноша осознать, что русский всего лишь игра его больной фантазии, он только больше путался в интригах с ним и спорах. Он пытался попросить Федора уйти на какое-то время, чтобы пациент психушки перестал носить это позорное клеймо, о тот только пожимал плечами, цитируя все новые и новые отрывки «Божественной комедии». И дела становились все хуже. Шатен уже слабо различал день и ночь, находясь под препаратами с наркотиками чуть ли не постоянно, слабо понимал, что вымысел, а что нет, не контролировал речь, не мог даже возразить, да что так возразить, просто не мог встать с кровати, чтобы отправиться в туалет с сопровождением. Наверное, все это продолжалось бы вечно, если бы не голос за дверью палаты Осаму, который строго попросил разойтись медбратьев. По звукам, которые юноша еще частично мог улавливать, понял, что это абсолютно новый голос, который раньше не слышали стены этой больницы. Он был простой, звучный, звонкий, но мужской. И как только этот голос стих, открылись врата ада, называемые дверью в палату «самого бездушного пациента». И на пороге стоял он…