Убить

В дверном проеме стоял низкорослый мужчина. На вид ему было около тридцати, морщины уже начали проявляться на смазливом лице, вот только еще не захватили его полностью. Рыжие волосы, словно пожар инквизиции, небрежно были заправлены под колпак, оставляя торчать челку и некоторые непослушные пряди. Все его тело, казалось, было покрыто веснушками, и хотя из-за обмундирования, подобающего врачу, не было видно, но вот лицо и шея точно полюбились солнцу. Поцелуи светила были маленькими и едва заметными, но красиво оттеняли бледный цвет кожи. Так же на совсем мраморной коже около глаз можно было увидеть темные мешки, которые говорили о том, что мужчина работает не первый день. Такие мешки появляются у всех медиков со временем, ведь графики постоянно меняются, и даже в праздники, порой приходится усердно работать. Но что поделать, дал клятву — следуй ее заповедям. Сами глаза человека-пожара были голубыми, как ясное небо, без единой тучки, без намека на облака, или как океан, статный и спокойный, не терпящий вмешательств и отвергающий все, что ему не по душе. Таким был мужчина, вошедший в палату к Осаму. — Оставьте меня с пациентом, — грозно приказал тихий, но властный голос, сродни колокольчикам, которые обдувает легким ветерком. — Вы не боитесь оставаться с ним наедине, он же сумасшедший? — Учтиво спросил Куникида. Главный медбрат всего заведения, приставленный лично Мори, чтобы следил за Дазаем. Доппо никогда не был мягок и нежен. Четкие движения. Быстрая реакция на любой выпад. Всегда опрятный вид. Человек явно был идеалистом, мечтающим о прекрасном мире для себя и своей любви, которой, как говорила его правая рука, он пока что не смог найти. Да собственно и неудивительно, ведь человек, чьи пшеничные волосы почти без выходных парятся в больничной шапке, просто не может найти себе партнера. — Мое призвание, как врача, как раз разговаривать с сумасшедшими, а так как вас, я гляжу, он не слушает, то может хоть со мной нормально поговорит. И я не хочу чужих глаз, у всех свои методы, да и к тому же, пациент может стесняться, — ответ был более чем исчерпывающий. Куникида, явно ошарашенный такой прямолинейностью и красноречием, поспешил удалиться с глаз, оставляя наедине пациента и врача. — А вы точно не плод моего воображения? — Неожиданно задал вопрос Осаму, как только закрылась дверь. — Боюсь, твое воображение не нарисовало бы столь прекрасного мужчину как я, да и к тому же, зачем воображению рисовать врачей, они же тебе противны, — Доктор улыбнулся. — Давай поступим так, ты рассказываешь о себе все, что по твоему мнению я должен знать, а я расскажу в свою очередь о себе? — С чего вы решили, что я хочу делиться личной информацией с вами? Должно хватить тех заметок моего бывшего врача, чтобы приступать к пичканию меня таблетками. И тем более, с чего вы решили, что мне интересно слушать о вашей жизни? — На фразе о бывшем враче Дазай замялся. Вспомнились последние слова умершего психотерапевта, его последнее желание, которое Осаму, теперь, хотел бы исполнить, чтобы показать свою силу тому, кто сейчас покоится на небесах, и точно смотрит за достижениями, а точнее регрессом, своего пациента, да только не знал как. — Ну, а расскажешь ты мне все потому, что может я не хочу тебя таблетками травить. И для того, чтобы понять тебя, мне нужны не сухие отчеты, а живой человек. Ты же не стал деревом? Значит, знаешь о себе много больше, чем какие-то записульки, сделанные чисто для виду, — врач снова улыбался. Это выглядело мило. Ему шла улыбка. Такая непринужденная, как будто он общался не с человеком, косвенно виноватым в убийстве, а со старым другом. — Хорошо, но это только потому, что вы мне нравитесь. У вас добрая улыбка, и вы совсем не похожи на злых людей, за этой стеной, — Осаму был сам в шоке от своей откровенности, а когда показал на стену с дверью, то вообще залился краской и опустил голову. — Я Дазай Осаму. Волочу своё бренное существование на этой жалкой земле уже двадцать третий год. Один год нахожусь в этих стенах, без возможности даже выйти на улице. До попадания сюда учился на инженера технического производства. Не доучился. Ну вот и все, собственно. Новоприбывший психотерапевт слушал Оасму молча, параллельно что-то подсматривая в истории болезни, но очень тихо. Врач боялся лишний раз дыхнуть, пошелестеть бумагой. Медик боялся спугнуть позитивный настрой юноши на диалог. — Хм, интересно, я рад, что понравился тебе, ведь нам еще предстоит долго общаться… — и это все, что сказал рыжеволосый мужчина на счет рассказа своего собеседника. — А я Накахара Чуя. Теперь, твой лечащий врач. Приехал сюда из Токио по просьбе Огая Мори — моего наставника. Он сказал, что ты очень интересная личность… Вижу что это правда. Я закончил токийский медицинский университет, прошел практику во Франции, работал, до этого места в частной лечебнице… И ха, да, мне двадцать девять лет, — мужчина говорил довольно развязно, но четко, делала паузы в не совсем подобающих местах, но это не портило, а наоборот, украшало речь, делая ее более живой. — И зачем же вы ушли из частной больницы сюда? — Вопрос от Дазая ничуть не задел Чую, ведь это было логично. Зачем терять хорошее насиженное место, переться в другой город, ради того, чтобы работать за гроши. Это было совсем не логично и в какой-то степени слишком опрометчиво для такого способного, на первый взгляд больного, парня, как доктор. — Меня попросил Мори. Это мой главный путеводитель в жизни. Без него бы я ничего не достиг. И когда он попросил меня о такой маленькой услуге, как вылечить парочку сложных пациентов, я просто не мог отказаться. Для меня препятствия словно толчок двигаться дальше. Чем больше трудностей, тем легче будет потом. Да и случаи попались слишком интересные, чтобы я имел право отказать, — Снова веселый тон. Теперь действительно казалось, что это был не пациент и врач, а друзья, не видевшиеся больше десяти лет. — Одасаку был такой же, — Осаму горестно вдохнул, невзирая на обратно направленный настрой своего собеседника. Его прошлый лечащий врач постоянно желал сложных задач, мечтая решать лишь невероятные головоломки. Он пытался не просто облегчить жизнь клиентов, он пытался вылечить, дать новый глоток свободы. Вот только однажды этот воздух обратился против него самого, сдавливая легкие пулей. А иначе говоря, токсичным газом, виной которой был Дазай. На несколько минут воцарилось молчание. Тишина, которая загребала кислород, насыщая ядом пространство маленькой комнаты. Никто не хотел больше ничего говорить, и казалось, слова были не нужны. Чуя, видимо уже знал обо всем произошедшем, раз не стал спрашивать, кто же такой прошлый врач и почему не смог работать больше с шатеном. Немая пауза растянулась надолго. Казалось, еще секунда и кто-то закричит, забьется в истерике, сломя голову удариться о твёрдый предмет и раствориться в обмороке. И даже было непонятно, кто сдастся раньше, пациент или доктор. Но все было тихо, даже за стенами ничего не слышно, словно весь мир замер на одном моменте, отрицая только что произошедший кратки монолог. — Знаешь, не вини себя в его смерти, — внезапно сказал Накахара, подойдя к больному, и обнимая его за плечи. Стоит заметить, что все время разговора психотерапевт стоял около самой двери, не пытаясь сделать и шагу, — Это было его личное желание, он мог тебя не спасать, ему бы ничего не сделали, как и не сделали полицейскому. Сначала Дазай оторопел, но потом обнял в ответ врача, положил голову на его плечо и заплакал. Никто за эти несколько дней не говорил с ним об умершем. Никто не порицал его, но и не хвалил, были только злостные взгляды, больные уколы и обесцвеченная пустота, которая длилась от принятия таблеток, до новой партии. А тут, такая забота, пусть, скорее всего наигранная, чтобы втереться в доверие, но сейчас было не до мотивов. Важно было мгновение, которое могло заменить все часы под таблетками, которое могло хоть немного спасти память, чувства, мечты и желания горе-суецидника. — Нет, вы не понимаете, — закричал Осаму, — это я виноват. Если бы не я, если бы не хотел уйти из жизни, то ничего бы не произошло. И сейчас Ода сидел бы где-нибудь в кафешке, наслаждаясь малиновым пирожёным, а не гнил в земле. В палату тотчас вбежали медбратья, желавшие положить буйного в кровать, но застав трогательную картину только раскрыли глаза и поспешили удалиться, понимая, что все под контролем. Никто еще так близко не устанавливал контакт с заключенным больницы, и это, было ново, и очень глупо, со взгляда медицинского персонала. А тем временем мягкая рука Накахары гладила скомканные волосы своего пациента, даря невообразимое спокойствие, впервые, казалось, за вечность. И Дазая даже не смущало, что рука была в латексной перчатке, да сейчас, на все было наплевать. К нему, наконец-то отнеслись не как к сумасшедшему, к нему отнеслись с пониманием. — Успокойся, мы же не хотим, чтобы Доппо заставил меня вкалывать тебе успокоительное? Просто поверь, что это бы его выбор и отпусти. Но обещай, что докажешь Сакуноске-сенсею, что он не зря пожертвовал жизнью, — голос на секунду стал строже, показывая свое превосходство. Потом руки, так крепко сжимающие дрожащее от истерики тело пропали, а затем и весь Чуя пропал, кратко сказав, что вернется после обеда. — Обещаю, — трепетно воскликнул Дазай в пустоту. Наверное, Чуя сделал правильно, что оставил пациента со своими мыслями наедине. Именно это сейчас было необходимо. Ведь пока несостоявшийся инженер был в трезвом уме, он должен был все обдумать, отпустить, принять. Сейчас ему не нужна была подушка, не нужна поддержка, которая только раззадорила бы больной ум, давая понять, что его жалеют, нужна лишь тишина и покой, но без транквилизаторов или еще каких-то веществ. Дазай сидел в тишине долго, наконец-то думая о том, что произошло. Он не двигался, дышал редко и коротко, боясь снова сорваться на истерику, а тогда даже Огай Мори не остановит Куникиду от очередной дозы снотворного. Парень буквально слышал последние слова своего врача, но осознание не приходило. В голове шум и гам, словно ярмарка, так некстати приехавшая разразилась в пучине сознания, оставляя легкий шлейф боли. Все снова казалось нереальным, и вновь пришли мысли, что Чуя лишь плод воображения, но сразу были откинуты, ведь медбратьев он не придумывал, а они прибежали и ушли просто так. Значит врач существует. Нереальным казалось и обращение, которое слишком сильно выделялось на фоне остальных. Оно не было надменным или злым… Оно было приятельским? Возможно… Самое главное, что оно не было черствым или беспорядочным. Обращение, общение дарило покой, который не знало тело уже несколько дней. А это, наверное, сейчас самое важное. Внезапно, психически больной выпрямился, встал, потянулся, и лег на свою кровать, случайно задевая высокий бортик головой. Но было не до этого. Юноша благодарил Накахару, что тот не дал ему таблеток, а предоставил время подумать, что ушел, оставляя в иступляющем одиночестве гниющее за живо тело, позволяя найти новые фитили жизни, чтоб потом сам пациент смог расплавить воск бушующего сознания огнем новой действительности.