lovesick fools

      Тсунаеши помешивает чай, специально при каждом круге легко ударяя ложечкой о тонкий фарфор изящной чашки. Тихий звон успокаивает ее, и она легко улыбается ему, задумчиво смотря в окошко.       Весна набирает силу, становясь ярче, насыщеннее. Девушка почти ощущает на губах сладкий сок ранней черешни, которую в детстве она так любила. Ей чудится, что пальцы от этого сока и жара солнца тут же начинают слипаться, а если она попытается облизнуть их, мама снова накажет.       - Выглядишь счастливой, Тсунаеши-чан, - с тихим шорохом на кресло рядом опускается мужчина, на много…много лет старше совсем еще девочки. – Случилось ли что-то прекрасное сегодня?       - Весна, - просто отвечает она, будто это может что-то объяснить, и кидает почти веселый взгляд на собеседника, с удовольствием делая первый глоток чая. Мужчина едва слышно, хрипло усмехается, и без слов тоже принимается наливать себе напиток из маленького чайничка, который исходит паром на столе.       Как никто другой он всегда понимал ее чувства. Тсуна легко склоняет голову к плечу, слегка зажмуриваясь от солнечного света, прямыми лучами льющегося в ее любимую малую гостиную особняка Вонголы.       - А ты какого времени года больше ждешь? – не без намека спрашивает она, легко покачивая чашку в ладонях. – Когда почти не чувствуешь себя одиноким?       - Я не привязан ко времени года, - с легкой снисходительностью заявляет он, откидываясь в кресле. – И я никогда не чувствую себя одиноким.       - Не ври, - с легким смешком просит она, и кладет свою руку на стол, внутренней стороной тонкого запястья вверх, в беспечном и беззащитном жесте. – Ты никогда не чувствовал себя здесь целым.       Она легко, ласково улыбается, и в этот момент чем-то неуловимо напоминает ее. Дело ли в самом этом изгибе этих бритвенно-тонких губ, или в белом сарафане, с подолом которого играется ветер, пробравшийся в комнату из открытого окна?       Ее глаза, пустые, безжизненные и знающие – вот, что выдает в ней болезненно-знакомую иллюзию несуществующего человека.       - Ты как всегда видишь меня насквозь, Тсунаеши-чан.       - На то я и Аркобалено Неба, Бьякуран, - легко возвращает ему тонкую насмешку девушка, отводя взгляд в сторону. – Я бы тоже хотела, чтобы этой развилки миров не существовало.       - Я вижу, - он легко кивает на ее запястье, касаясь тонкой надписи пальцами, а после принимаясь острым ногтем царапать ее, будто пытается стереть временную татуировку из старой упаковки жвачки, а не метку.       - Можешь не пытаться, - легко, без злобы отстраняет его от своей руки Тсунаеши, поднимаясь с плетенного стула и мягко касаясь выдающегося животика, который легкое платье тут же обрисовывает. – Ее не вытравить кислотой, не вырезать ножом и не спрятать за новым слоем кожи. В этом мире Три-ни-сетте нашла новый способ, чтобы соблюсти гармонию, и даже мы с тобой, ее хранители, не в силах изменить уже сделанный ею выбор.       - Но разве это не тяжело – каждый день и час смотреть на нее и знать?...       - Я живу с устремлением в будущее, Бьякуран, - женщина берет чужую руку, с нежностью проводя по чувствительной коже. – Мне в тысячу раз более трудной кажется твоя участь, мой милый друг.       - Ее просто нет в этом мире, - криво улыбается Джессо в ответ, не отнимая руки. – Никогда не было, нет, и не будет. Я могу пережить это обстоятельство.       - А мой соулмейт мертв, - без тени стеснения говорит Тсуна, и обращает взгляд на улицу, наблюдая за тем, как летят с молоденькой сакуры (Гокудера очень старался порадовать ее, привнеся в жизнь хотя бы капельку старого дома) розовые лепестки. – И умер он еще до того, как я родилась. Жизнь иногда бывает совершенно несправедлива к нам, Бьякуран. И не всем везет построить счастливую жизнь со своей половинкой. Мы с тобой не худшие примеры.        Мужчина смеется в ответ, и слышится в этом смехе боль и зависть к тем, кому повезло хотя бы чуточку больше, чем им.       - Мне-то все равно – я рано или поздно просто исчезну из этого мира, поглочу опыт о нем и растворю его в еще тысяче таких же. А ты?       - А я останусь здесь, - тихо и спокойно говорит она. – Доживу жизнь Десятой Вонголы и Последней Аркобалено Неба, а после исчезну, не оставив для какой-нибудь другой себя памяти. Пообещай мне, прошу, только пообещай, что где-нибудь далеко-далеко, в совершенно другом мире, с другими, менее жестокими правилами, ты подскажешь моей младшей версии путь?...       - Я обещаю, Тсуна. Клянусь.       - Не давай клятв, которых можешь не сдержать, - прозорливо отмечает она, поглаживая животик. – С меня достаточно и обещания, хрупкой надежды на возможное будущее…или прошлое, ха-ха.       Бьякуран тяжело вздыхает и нежно прижимается ухом к животу женщины, прикрывая глаза. В нем тихонько стучится ножкой будущий Одиннадцатый Вонгола, сын самой прекрасной женщины мафии и независимого убийцы Бьякурана Джессо. Тсунаеши с материнской заботой треплет его волосы и медленно перебирает их пальчиками.       - Расскажи мне, какая она? – просит женщина после недолгого молчания. – Как зовут самое прекрасное Небо Аркобалено во всех мирах Три-ни-сетте?       - Юни. Ее зовут Юни Джиглио Неро.

***

      Бьякуран легко вычисляет шпиона, опыт прошлых жизней и острая чувствительность дают о себе знать в ту же секунду, едва невинный парнишка входит к нему в офис с докладом. Ему ничего не стоит уничтожить его одним движением своих пальцев, одним взмахом ресниц, но что-то не дает ему совершить расправу.       Сначала он думает, что это давно забытое чувство интереса просыпается, взывает к его азарту, требуя продолжать тонкую игру в кошки-мышки.       Потом что-то иступлено-болезненное начинает напоминать о себе, скребется в висках и в груди. В его голове так много жизней, так много опыта, что он не может понять, какой из тысяч миров дает ему знак о том, чтобы он сдержал свой порыв. Это чувство стойкое, горькое, неусыпное, давит на него и ломает кости с тонким хрустом, когда он просыпается от кошмаров, которые не помнит.       Он смеется до слез, когда узнает правду о шпионе, и вместе с тем задыхается от непонятной боли, которая все еще скребется в нем, пытаясь о чем-то напомнить.       -Все в порядке, признавайся, Лео-кун. Или…я должен сказать Джудо Греко-кун? Или ты предпочитаешь Хранитель Тумана Вонголы?       - Вы сказали…Хранитель Тумана Вонголы?       - Да, - Джессо прикрывает глаза, усмехаясь, и стараясь скрыть все нарастающую боль в висках. – Рокудо Мукуро-кун.                      И тогда он вспоминает.       Белый сарафан, с дрожащим от ветра подолом, темные глаза, от застаревшей, уже почти незаметной для хозяйки боли. И тонкие запястья, все в царапинах, ранах и шрамах, поверх которых все равно, ровно и легко читается чужое имя.                                                         - Так ты и есть Мукуро-кун. Неплохо.