Пазлы

      Они совместно придумывают правила. Дышать, разумеется, можно, но совершенно бесшумно. Стон — проигрыш. Хрип — проигрыш. Хоть один членораздельный звук или слово — проигрыш с разгромным счётом. Зачем всё это? Да просто так. С недавних пор они говорят так много, что порой хочется помолчать. Насладиться тишиной, доведя себя до той стадии и загнать в такие рамки, когда это молчание будет невыносимым.       Таня начинает первой. Неторопливо садится к Юре на колени, кладет ладони на его плечи. А он свои зарывает в её волосы, аккуратно убирая все заколки и шпильки. Чувствуя, что они больше не держат прическу, Таня мотает головой, рассыпая светлые локоны свободными волнами. Она знает, как Юрке нравятся её распущенные волосы, как он любит их перебирать и касаться. Вот и сейчас у него опять такой восхищенный взгляд, от которого ей становится жарко. И хочется улыбнуться в ответ и прошептать слова любви на ухо, но только не сегодня. Шепот это тоже проигрыш.       Вместо этого Таня дарит ему поцелуй, глубокий и долгий. Целует, пока воздуха не перестает хватать, и чтобы не сорваться на мучительный стон, Юре приходится оторваться от любимой женщины, пока она обвивает руками его шею. Тонкие пальцы пробегаются вверх до загривка, будто случайно царапнув ногтями. Добираются до затылка, начинают его массировать круговыми движениями, как Юра любит. Таня легонько дует ему в волосы, отчего у Журналиста они стынут в жилах. Его ход.       Пиджак Тани летит на ковер мгновенно, а вот блузку с неё Юра снимать не спешит. Трепетно целует вдоль линии пуговиц, расстегивая их одну за другой. Расстегивает осторожно, чтоб потом не пришивать, как в прошлый раз. Наконец, пуговиц больше не остается и приходит черед бюстгальтера. Хвала производителю, застежка располагается спереди.       Щелчок и Таня обнажена по пояс. И это его рук дело. Журналист удовлетворенно любуется результатом, любуется самой Танюшей, такой прекрасной и манящей. Такой… его. На пробу, касается её груди, чувствуя, что Тане это приятно. И чувствуя, как в собственном паху становится тесно. И горячо по всем телу. Стон желания буквально кипит где-то в горле, и чтобы он не вырвался, приходится закусить губу и дышать через нос. А тем временем, Таня ситуацию не облегчает, требовательно елозя бедрами по его коленям. Соблазнительно улыбается, коварно затягивая его в новый поцелуй, прижимаясь крепче, из-за чего прохладная кожа его куртки возбуждающе трётся о её, нежную и теплую.       В любой другой раз она бы просто сказала ему «Давай в спальню» и он бы отнёс её. Но сейчас говорить нельзя, приходится самой встать и дойти до кровати. Таня хочет опрокинуть Юру на подушки и наконец-то избавить от осточертевшей кожанки, водолазки и брюк. Хочет, чтобы все было, как она любит, чтоб близко-близко и кожа к коже. Поскорей ощутить его на себе, в себе. Чтобы губы Журналиста вновь были в её распоряжении, и она могла глушить в них свои крики.       Но Юра уже хорошо её изучил. Свою милую, хитрую Татьяночку, которая будит в нем такие желания, о которых стыдно подумать и неловко признаться вслух. А вот реализовывать молча — нет.        Он действует на опережение. Первым укладывает её на постель, нависая сверху. Но когда руки Тани обнимают его за плечи и тянутся к вороту кожанки, решительно отводит их. В глазах Тани удивление, а в глазах Юры искры и загадки дыры. Очки запотевают от их обоюдного дыхания, приходится снять. Но он и без них видит то, что ему надо.       Разгоряченная и сомлевшая, Таня плавится воском от его поцелуев, сладких и всевозможных. То легких и нежных, какие достаются её лицу и ключицам, то страстных и чувственных, которыми он покрывает её шею и грудь. Одновременно с этим, руки Журналиста уже давно расстегнули её юбку и сейчас пытаются снять её вместе с бельем и чулками. Таня хочет помочь ему, но вредно передумывает. Обычно, это Таня его долго дразнит, томит и чутко направляет, чтобы им обоим было хорошо. А раз сейчас Юра не дал ей раздеть его, пусть и дальше справляется сам. И он справляется. Еще как справляется… От его прикосновений, тело Тани выгибается дугой и хочется захныкать от нетерпения. Но вместо этого приходится впиться ногтями в собственные ладони, хотя до дрожи хочется в его спину. Чтобы отомстить за то, как он её мучает. И за то, что он до сих пор в одежде.       Она думает, что продержится еще долго, пока не ощущает, как цепочка поцелуев минует грудь и спускается ниже. На живот, на рёбра, на бедра. Ноги Тани покорно раздвигаются, опускаясь на его плечи. А Юра опускает голову, напоследок улыбнувшись ей одной из тех дразнящих улыбок, что он явно подсмотрел у неё. Таня упрямо сжимает зубы, стараясь не выпустить наружу предательский крик, но все усилия оказываются тщетные, когда она чувствует, как к пальцам Журналиста присоединяется язык.       — Юрааааааа…       Таня захлебывается его именем. К черту их игру в молчанку, к черту всё, кроме того, что Юра творит с её телом прямо сейчас. От подобных бесстыдных ласк становится слишком хорошо. Слишком горячо. Слишком… Судорога оргазма мешает закончить мысль.       Он не отстраняется до тех пор, пока Таня не перестаёт дрожать. Затем все же поднимается выше, кладёт довольную голову на соседнюю подушку. Любуется разморенной Татьяночкой, убирая влажную белокурую прядку с её лба. Наклоняется и нежно шепчет:       — Проиграла.       Она бы треснула его по груди, но сил совсем нет.       — Ты использовал запрещенный приём.       — Да? И кто же его запретил?       — Я.       — А кто меня ему научил? Кто выиграл, благодаря ему, прошлый раз? — Ехидно напоминает Юра, но легкая тень сомнения все же набегает на лицо. — Тань… Все же нормально было? Ты ведь, это…       — Тш, Юрочка, — она мягко останавливает его. — Все хорошо, милый мой. Все замечательно было. Это я так, шучу.       Журналист вновь начинает сиять улыбкой, такой невинной и искренней, что сложно представить, что несколько минут назад это именно он властвовал над ней и заставил увидеть космос сквозь закрытые веки.       Таня благодарно целует его, притягивая ближе. Вспоминает, что он до сих пор одет и уже неподдельно сердится.       — Юр, а тебя не смущает, что ты еще даже куртку не снял?       — Зато носки успел. — Юра еле уворачивается от подзатыльника и послушно снимает с себя лишнее. Вновь ныряет к Тане под одеяло. И наконец-то обнимает, крепко и близко, как она любит.       — Таня… — Расслабленно шепчет он, целуя её волосы. — Танечка, Танюшка, Татьяночка…       Она утыкается лицом в его шею, вдыхая запах своего мужчины. И он пьянит её куда сильнее любого алкоголя.       — Знаешь, мне так нравится, как ты говоришь моё имя. — Застенчиво признается она.       — Всегда так по-разному выходит, так ласково.       — Да я ни при чем, просто у тебя имя такое. Многофункциональное.       Таня хихикает, но тут же становится серьезной.       — Нет, это в тебе дело. Знаешь, как мне хотелось тебе ответить? И назвать твое имя. И сказать, что я чувствую. А вместо этого ты от меня одно мычание слышал.       — Танюш, ну что ты? Мне нормально всё было, я привык.       Она качает головой.       — Все равно. Юр, это так невыносимо, когда ты не можешь ни слова внятно сказать. Когда тебе приходится молчать, и не потому, что ты себя еле сдерживаешь, как у нас сейчас было, а потому что заранее знаешь, что тебя не услышат. Не поймут.       — Я тебя понимал… Почти.       — А сейчас понимаешь? — Таня слегка отстраняется и вскидывает на Юру встревоженный взгляд. Он выдерживает его и кивает.       На деле, Журналист до сих пор не всегда способен её понять. Особенно, когда Таню заносит и она, проглатывая окончания фраз, начинает тараторить что-то сложное и научное, в духе его знакомого Инженера. И может проговорить так часами, не давая ему вставить ни слова. А то и вовсе бесцеремонно перебить и перескакивать с одного на другое. В такие моменты Юра может и обидеться, даже микрофон демонстративно отключить. Или начать себя грызть, считая, что Тане он больше не нужен, и она уйдет к кому-то более эрудированному и разговорчивому. Но это длится недолго, он быстро напоминает себе, как долго Таня не могла свободно болтать на любые темы. И потому сейчас у неё такая жизненная потребность в разговорах. Она жаждет обсуждать всё обо всем и хочет, чтобы и её тоже слушали. И он незаметно вновь включает микрофон и послушно кивает в такт её словам, даже если вновь ни черта их не понимает. Это пройдет. Либо Таня выговорится и станет чуть спокойней, либо он окончательно привыкнет.       — Таня, я люблю тебя. — Честно говорит он. — И всегда готов тебя слушать.       Лицо Тани светлеет.       — Я тебя тоже люблю, хороший мой. — Она порывисто обхватывает ладонями его щеки и целует их. Целует лоб, нос, глаза, губы спускается на шею, не переставая шептать.       — Люблю, люблю, люблю…       Одно произношение этих слов наполняет её счастьем. И это счастье взаимно. Таня возвращается к лицу Журналиста, смотрит на него затуманенным взором. Он понимает её сразу.       Почувствовав его в себе, Таня не может сдержать стона. Наконец-то всё так, как она привыкла и ждала. Тесно и страстно, наслаждаясь заветной близостью. Соединяясь дыханием, соприкасаясь губами, сливаясь телами. Ощущая друг друга как единое целое, неделимое. Обхватив ладонями её спину, Юра ласкает беспорядочными поцелуями Танину шею, пока она выбирает темп. Быстрее, медленней, быстрее, медленней, быстрее, быстрее, еще быстрее, еще, еще, еще…       — Юра… Юрочка мой, — жарко шепчет она ему на ухо. И тут же отстраняется, чтобы не оглушить криком.       Юра кричит следом, упираясь лбом в её плечо.       Немногим позже, когда они лежат в объятиях друг друга и почти заснули, Таня вдруг вспоминает.       — Юр, а желание?       — Какое желание? — Сонно бормочет он.       — Ну, я же тебе проиграла. Значит должна тебе желание. Чего ты хочешь?       «Спать хочу» — чуть было не бросает он, но одумывается. Вдруг обидит.       — Таняш, я не знаю, правда, чего и пожелать-то теперь. — Невольно улыбается. — Ну разве что… что-нибудь сырное.       — Хорошо, — Таня тут же воскрешает по памяти рецепт лазаньи и быстро прикидывает, что из ингредиентов надо будет докупить. — Тогда завтра не опаздывай на ужин. Тебе точно понравится!       — Даже не сомневаюсь. Как и выигрывать у тебя, моя радость.