Пазлы

      На часах без четверти два, когда Таня стучит в дверь.       — Юр, можно?       — Конечно, Танюша!       Журналист опять занавесил все окна и не включил свет. Сидит в своей каморке как сыч, возбужденно пялясь в десяток моргающих мониторов. Но взгляд на Таню бросает неизменно радостный, улыбаясь от души. Будто неделю не виделись, а не пару часов.       — Тань, случилось что-то?       — Обед. Обед случится через пятнадцать минут. И нет, — Таня тут же пресекает все возможные возражения. — Ты будешь обедать, дорогой мой. Полноценно и питательно, чтоб потом не шастать голодным до вечера.       По правде сказать, когда Журналист занят подлинной журналистикой, он не ощущает ни голода, ни холода, ни страха. Но памятуя, сколько раз в его холостяцкой жизни случались истощенные обмороки, когда он наконец-то выползал из своего кабинета, он предпочитает согласиться.       Таня тем временем раздергивает занавески, открывает форточку, впуская свет и весну. Вновь обеспокоенно сетует.       — Юр, у тебя же такой красивый, чистый, директорский кабинет есть, а ты в своем пыльном царстве часами пропадаешь.       Смеется незлобиво.       — Счастье моё, так в новый кабинет даже половина моей аппаратуры не влезет! А то, что влезет сделает его уже не столь красивым и чистым.       Оглядывается в поисках второго стула.       — Сейчас, сейчас, Танюш, где-то у меня тут креслице было запрятано… Вроде на верхней полке, рядом с цветистыми плёнками о запрещенном кинотеатре я его положил.       — Не трудись, — Таня сама решает проблему, изящно усаживаясь на мужские колени.       Поправляет ему очки, невинно интересуясь:       — Удобно?       Юре очень удобно. И немного тесно в области брюк. Но он решает не озвучивает второе предложение, ограничиваясь кивком.       — Славненько. — Таня чуть взъерошивает ему волосы на загривке и поворачивается к мониторам. Хмурит лоб.       — Это, кажется, твой социальный репортаж о материнских кукушках и подброшенных гнёздах?       Сердце Журналиста зацветает шиповником.       — Да. Ты помнишь его?       — Родной мой, сложно забыть то, что видела прошлым вечером. А еще я помню, что ты его вчера же и закончил монтировать.       — Да понимаешь, Танюш, мне буквально с утра пришло в голову одно озор… озвер… озравление! Вот и переделываю, а после обеда пойду брать интервью у того вороньего гнезда, что сейчас проживает на голове граждански Березовой. И про съехавшую кукушку, ну ту что в Москву съехала от своего кукуха, надо побольше информации найти и вклеить для сюжетика, и…       Таня рассеянно кивает, щуря глаза от противной рябкости мониторов. Её Юрка как всегда, не может удовлетвориться первоначальным монтажом и сценарием. Таня подсчитала, что в среднем он обходится не менее тремя вариантами. И не исключено, что уже завтра этот материал будет переделываться, начиная с заставки. Таня подавляет в себе вздох, напоминая, что это Юрина передача и ему виднее. А для неё главнее, чтобы он поесть успевал.       Журналист опять забывает обо всем и начинает стучать по клавишам, то уменьшая, то увеличивая картинку, регулируя звук. Обеспокоенно трясет головой, отчего очки вновь съезжают на кончик носа, грозясь свалиться. Таня их вновь поправляет, возвращая на место. Юрка на миг отрывается, одаривая любимую смущенной улыбкой.       — Спасибо.       — Не за что, — Целует его в щеку, запуская пальцы под куртку. Гладит успокаивающе и без задней мысли, пока не ощущает ногой Юрино напряжение в паху. Пользуясь тем, что он не видит её, довольно щурится, и касается его уже настойчивей, поглаживая по груди, попутно будто невзначай ерзая и потираясь бедрами о низ его живота. Вторая рука уже вовсю ерошит его волосы, превращая их в гнездо, достойное его передачи. Идет дальше, нависая и разворачиваясь так, чтобы его колени оказались зажаты меж её ног.       Тане нравится поддразнивать Юрку, переходя грань невинного флирта, но не доходя до тет-а-тета, ускользая в самый последний момент. А он каждый раз попадается, будучи жутко тактильным и влюбленным. До сих пор вспыхивающий костром от мимолетной ласки. Вот и сейчас, он недолго держится, тут же переключая все внимания с мониторов на неё, заключая в полноценный поцелуй и объятия. Изнывающе стонет, когда Танины ногти царапают его затылок. Жар любимого тела опаляет ладони. А Тане только того и надо. Коварно ведет ниже, руками и губами. Кусая и тут же зализывая под кадыком, дотрагиваясь его ширинки, будто бы желая уже расстегнуть молнию на ней. Но стоит ей понять, что Юра пытается сделать тоже самое с её юбкой, как она ловко спрыгивает с его колен.       — Обед!       — Что?.. — Несмотря на очки, перед глазами Юры сейчас плывут волны, и он вновь не замечает, как Таня вредно хихикает.       — Обед, Юрочка. — Таня демонстративно указывает на циферблат настенных часов. — Уже два часа. Я пока нам очередь займу, а ты давай заканчивай свой монтаж и иди в столовую. Пять минут тебе даю.       И послав ему воздушный поцелуй, легко уходит, стуча каблучками. Юрка сам взлохмачивает свои волосы, залпом допивает остывший чай. Пробует подняться следом и невольно ойкает, потому что возбужденный пах пульсирует и магнитом тянет обратно. Журналист стискивает зубы, мысленно перебирая свои самые бесцензурные и кровосвёртывающиеся репортажи. Помогает не очень.       — Ну, Татьяночка… — Несмотря на то, что он никогда не способен обидеться на неё по-настоящему, в душе Юрки поднимается досада и жажда реванша. Воинствующе одергивает кожанку, и лихо встаёт. — Ну, погоди у меня!       Тем же вечером, перед викториной Таня уединяется в своем кабине с чашкой кофе и стопкой фотографий. Не глядя кричит, слыша возню за дверью:       — Не заперто!       Вбегает Журналист, весь в снегу и румянце. Держа руки за спиной, подходит ближе, целуя любимую женщину в щеку. Холодный.       — Юр, ну ты как всегда. Опять в сугроб упал? — Таня даёт ему отхлебнуть кофе.       — Скорее он на меня. Помнишь, я тебе про ОПГ Морозильные снегокаты рассказывал? Вот пришли за реваншем, хорошо рядом были наши бандитники, вооруженные пистолетными фенами. Ой да не переживай, Танюш! — Отмахивается Юра, видя как глаза Тани становятся все круглее и шире. — Мы их в ведерки выжали и отдали Жилину, на поливку. Лучше скажи: в какой руке?       — Ты мне тоже принес воды на поливку?       — Ну Тань!       — Ладно-ладно, в левой.       Интуиция Таню не подводит, и Юра с гордостью протягивает ей большой веточный букет из вербы. Сам собирал и охранял в момент перестрелки также ревностно как Рукава своего Лидера.       — Юрочка… — Сердце Тани тает быстрее снега на его куртке. Зарывается лицом в распустившуюся вербу, вдыхая её аромат. — Спасибо, родной, очень приятно.       Даёт отпить еще кофе, тут же советуя:       — Сходи в буфет и тоже возьми горяченького.       — Позже. — Отмахивается Юра, небрежно бросая кожанку на подоконник. Смотрит в зеркало, кое-как прилаживая мокрые волосы.       — А ты чем занята была?       — Да вот, сказали выбрать фотографию для публикации в «Советский экран». — Таня раскладывает веером снимки. — Какая лучше?       Журналист честно рассматривает каждое, вертит в руках, но в итоге простодушно признает:       — Не знаю. Мне все нравятся.       — А мне все не нравятся. Я везде одинаковая.       — Одинаково красивая?       — Нет, я везде как мужик в парике. Неудачная съемка была.       Таня как всегда. Юру не перестает удивлять, как Таня может находить что-то хорошее в нем, нескладном, невзрачном, рахитном грачёныше и так нехорошо говорить о себе. Пусть зачастую это не более чем кокетство, Юра неизменно загорается жаждой разубеждения и буквально бросается на амбразуру, быстро и крепко обнимая Таню сзади, перегнувшись через спинку кресла.       — Танечка моя, — Трётся носом о её макушку. — Моя хорошая, моя красивая, моя любимая…       Губы скользят по лбу, по вискам, щекам, ниже. Затем возвращаются, нежно нашептывая на ушко всякие конфетные приятности. Таня улыбается, поводит затекшими плечами, и руки Юры тут же начинают их массировать. Пальцы умело пробегают от шеи к ключицам, отбрасывают красный пиджак. Тонкий шелк блузки не скрывает холода мужских рук, но тело Тани от них всё равно плавится свечой.       — Юрочка… — Её хватает ненадолго, и вот уже она сама ищет его губы для поцелуя. Заполошно ласкает ладонями лицо, гладя по скулам. Хочет уже обнять за шею и притянуть его к себе целиком, минуя эту дурацкую спинку, чтобы согреть и согреться, как вдруг Юрка, разорвав поцелуй говорит:       — Девятая.       Изо рта Тани вылетает нечто несвязное и возможно даже не совсем цензурное. А Журналист, пользуясь её растерянностью, быстро отстраняется и кивает на стол.       — Танюш, я тут размышлился и мне кажется, девятая фотография удалась лучше всего. Ты на ней такая… такая полноростная, загляденье! Ой, у тебя же викторина скоро, не буду мешать. Удачи!       И действительно уходит, вприпрыжку и помахивая микрофоном. Впервые отказавшись от близости. Таня машинально возвращает пиджак на плечи, касается лица, на котором еще тепло от его поцелуев. Ей показалось, или Юрка её отзеркалил? Завёл, довёл и обломал? Научила на свою голову, вырастила провокатора себе под стать. И теперь сидит вся разгоряченная и одинокая. Таня не знает, смеяться ей или злиться.       — Ну, погоди у меня, дорогой мой. — Мстительно приговаривает Татьяна, быстро поправляя укладку и макияж. До эфира действительно остается совсем немного, но она не спешит. Всему свое время.       Викторина идёт последней в сетке прямого вещания, поэтому после трансляции, съемочная группа сразу расходится по домам. А Тане только того и надо. Тщательно смыв грим и распустив волосы, она неотрывно следит, как оператор с осветителем выходят за ворота телецентра.       Руки быстро хватают Юркину куртку, опрометчиво забытую на её подоконнике. До директорского кабинета даже нет смысла идти, Таня знает, где Журналист опять сажает зрение и нервные клетки.       В дверь уже не стучит. А Журналист, уткнувшись носом в кипу бумаг, даже сперва и головы не поднимает.       — Танюш, не волнуйся, я уже все, осталось только… — С ходу выдаёт он, но окончание фразы застревает в горле, стоит Юрке наконец-то оторваться от работы и посмотреть на вошедшую Татьяночку. На которой сейчас нет ничего, кроме его кожанки, едва прикрывающей бедра и держащейся на паре пуговиц.       Челюсть Журналиста падает почти одновременно с документами. Но Таня не гордая, поможет собрать.       — Ах, Юрик, какой ты неловкий. — Щебечет она, наклоняясь и быстро подбирая бумаги. И ненароком сверкнув грудью в вырезе, отчего мужская челюсть падает еще ниже, а другая деталь организма наоборот, подымается ввысь.       Таня вручает Юре кое-как сложенную кипу, вновь поправляет сползающие очки. И это оказывается её ошибкой, потому что Журналист тут же перехватывает её руки, и утягивает к себе. Целует так крепко, и прижимает так сильно, что не вырваться. Документы вновь усеивают пол, но Журналист ступает прямо по ним, пока несет Татьяну.       — Юрка, Юрка, пусти! — Таня смеется и сама же жмётся ближе.       — Пустить?! Вас, Татьяна Потаповна, в таком виде отпускать можно только сюда. — Журналист садится вместе с Таней на диван.       И вновь поцелуи, мешающие говорить, смеяться, дышать. Приникают друг к другу так жадно, будто не занимались любовью весь год, а не день. Таня забыла про все свои игры и дразнилки, и уже нетерпеливо помогает Юре снимать свитер и майку. Сама выскальзывает из его куртки, ложась прямо на неё, утягивая своего мужчину следом. Сражается с его ремнем, пока Юра ей вредно мешает, целуя везде, где достанет. Везде, где ей кружевно-приятно. Везде.       — Юрка… Юрочка мой… — Руки Тани наконец-то одолевают все пряжки и молнии, и тянут штаны вниз. Журналист наконец-то соизволяет ей помочь, отбрасывая сразу и белье. Таня благодарит его укусом в шею, и сладким шепотом в ухо:       — Хороший мой, не томи… — Вдруг она чувствует, как Журналист отстраняется. Неужели он опять?..       — Юр! — В глазах Тани мелькает мольба, а руки крепко обхватывают спину. — Юрочка, ну не уходи, не надо, пожалуйста…       Журналист еще немного тянется в сторону, и Таня наконец-то замечает, что он просто положил очки на стол. И вот уже опять, наконец-то полностью обнаженный и готовый, он обнимает свою Танечку. Сам возвращает её ноги на свою поясницу, целует в коленку.       — По себе людишек не судят, Татьяночка. Это вы у нас способны на такое соблазнительное коварство, на ваши извечные сексапилизированные откаты-подкаты, на ваши…       Таня затыкает его поцелуем, и понятливый и незлопамятный Юра наконец-то дарит им долгожданное соединение. Стонут уже вместе, все громче и громче. Как хорошо, что в телецентре они одни, а сам он стоит на отшибе.       — Танюша, Татьяна, Татьяночка… — Бормочет Юрка в сладком беспамятстве. Вновь целует её где видит, хотя перед глазами сейчас сплошной розовый туман. Приходится доверять словам и шепоту Тани о том, как ей хорошо. Когда Юра с ней, на ней, в ней. Ладони переплетаются, взгляды встречаются. Юра движется еще быстрее, целует еще глубже. Обессиленно опускает голову вниз, глушит финальный крик в её волосах. Чувствуя, как Таня содрогается следом.       Какое-то время лежат молча и не разъединяясь. Пока Юра не вспоминает о джентельменском состоянии и не пробует откатится. Тане одновременно и хочется отдышаться и не хочется его отпускать далеко. Узкий диван не даёт развернуться.       — Погоди-ка. — Юра с силой бьет по спинке и она с грохотом падает вниз. Достает откуда-то снизу плед и подушку. Таня не может сдержать улыбки.       — Какой ты предусмотрительный, Юрик. — Укладывается со всем удобством, но Юру далеко не отпускает. — Заранее подготовился, что ль?       Смущается.       — Да если б… Я, Танюш, в этом кабинете, сколько раз переспал, ты бы знала!       — Один? — Неожиданно серьёзно интересуется Таня, подпирая голову локтем.       — Да когда как… Когда оператор на стуле прикорнёт, а один раз мы с Родионом так заработались, что заснули прям здесь, обмотавшись монтажерской пленкой. Дело зимой было, даже в кабинетах подмораживало. Я после этого пледом и обзавёлся, для теплоты большей. — Доверчиво делится Юра, кажется, даже не уловив её намек. Таня сдаётся.       — Ну раз с только Родионом, то ладно.       — А с кем же еще? — Наивно удивляет Юра, но потом до него все-таки доходит. Смущается, поджимает губы. -Тань, ну чего ты…       — Ну прости, прости меня грачонок. — Таня обнимает Журналиста за шею, быстро целуя его покрасневшие щеки. Ей и в самом деле уже неловко. — Вот такая я ревнивая.       — Да был б кого ревновать… — Бурчит Журналист и за это получает по носу.       — Ну-ка давай мне тут, не оскорбляй моего мужчину в моем присутствии. — Цитирует его же слова, и хмуря брови похоже. Юра смеется, устраивает её у себя под боком. Глядит так тепло и ласково, что внутри Тани зацветает верба.       — Ах, Танюша, знала бы ты, как мне раньше домой идти не хотелось. Что там, дома, делать? Ухожу — темно и пусто, прихожу — еще темнее. Вот и оставался здесь, где хоть работа была под рукой. А сейчас….       — А сейчас? — Таня знает ответ, но всегда трепещет в предвкушении услышать.       — А сейчас всегда хочется. Потому что там ты. Не идти, а бежать прям домой хочется, а иногда уже и на саму работу идти не хочется, и с тобой разлучаться.       — Ну если только иногда, то это не дело! — Решительно утягивает его целоваться.       Расцеловывает ему все лицо, отвечая на его восхищенный взгляд не менее нежным и любящим. Гладит его руки, тянущиеся заправить непослушную прядь волос за ухо.       — Скоро, скоро пойдем домой, Юрочка. Вместе пойдем. Сейчас оденемся быстренько и… — Вдруг вспоминает и хихикает. — Ой, у меня ж всё в кабинете осталось. Вернутся придется.       Хочет подняться, но Журналист не дает ей этого сделать.       — Я вам что говорил, Татьяна Потаповна? Вы у меня в таком нарядище оголенном дальше дивана не уйдете впредь! — Одним движением подтягивает штаны и игнорируя носки, сразу обувается в ботинки.       Таня подает ему очки, и невинно хлопая ресницами, доверительно просит:       — Юрик, захвати еще и свой букет, пожалуйста. Он в вазе на окне стоит.       Разумеется, Журналист ей не отказывает. Он ни в чем не может ей отказать. Таня с наслаждением вытягивается на диване, опять зарываясь в его куртку. Рубиновое яблочко на золотом ободке блестит в полумраке кабинета, и Таня вновь не может отказать себе в удовольствии им полюбоваться. Как же хорошо… Тепло, уютно, спокойно. А скоро будет еще лучше, и на этот раз, её свадьба и брак уж точно не оборвутся в тот же день.