Письмо незнакомца

      «Нет ничего утомительнее, чем недельный отдых курортного содержания», — думал коллекционер, открывая дверь своей квартиры. Навстречу ему выбежал его секретарь с кипой бумаг, махнул рукой в знак приветствия и скрылся в глубине коридора. Коллекционер тоже махнул рукой в ответ и зашагал к себе в кабинет. Нужно было срочно проверить почту. Он ждал согласия на участие в выставке, которая была устроена в его галерее, от одного юного дарования, чьи картины должны были стать украшением, а ещё одним упоминанием имени дарования он рассчитывал пусть не на сенсацию, но хорошенький пинок под зад для своих конкурентов.       Он открыл почту и тут же получил письмо. Отправитель неизвестен. Тема: «Коллекционеру. Лично. Обязательно к прочтению» с прикрепленным файлом. «Обязательно кому - мне?» На интуитивном уровне ему захотелось тут же удалить письмо и он сделал всё наоборот. Открылся текст: «Здравствуй! Если ты читаешь это письмо, значит, я уже умер».       «Тьфу ты! Ну что за бред?!» Он позвал своего секретаря. Тот пришёл, всем своим видом показывая, что ему некогда и он устал от суеты, связанной с организацией выставки, но ради приличия уточнил:       — Что?       — Что это? — спросил коллекционер, указывая пальцем на экран.       — Не знаю, — ответил секретарь, медленно вчитываясь в начальные строки.       — Это что — новый вид рекламы или шантаж?       — А зачем он тебя приветствует?       — Вежливый.       — Вежливый шантажист? - секретарь уставился на коллекционера, пытаясь понять: он так плохо шутит?       — Ну да.       — И в чём шантаж?       — Не знаю!       — Ты читал?       — Нет. Я не хочу. Может, ты?       — Но это же личное.       — С чего ты взял? - коллекционер заподозрил сговор.       — Потому что тебе адресовано: "Коллекционеру. Лично", - зачитал секретарь.       — Я что один коллекционер в мире?       — Чего ты от меня хочешь?       — Разберись, ты же мой секретарь!       — Не сейчас! У нас открытие выставки на носу. Давай позже.       — Я тоже устал!       — Позже, не сейчас! Удали, если не хочешь читать.       — А вдруг там что-нибудь важное?       — Тогда договорись со своим вторым я.       — Спасибо!       — Да пожалуйста! - секретарь тут же решительно направился к дверям - разговор-то окончен, а дел выше крыши.       — Стой! Можешь хотя бы проверить, откуда оно пришло?       — Как только, так сразу!       «Вот хороший у меня секретарь, профессиональный, исполнительный, умный… слишком».       Он опять посмотрел на монитор. «Здравствуй! Если ты читаешь…»       «Так, какое сегодня число? А день недели? А времени сколько?» Посчитав, умножив и сложив, он обнаружил, что есть два свободных часа, которые он хотел бы потратить на сон, но стараниями неизвестного истратит чёрт знает на что.       «Если это шантаж, даже злиться сил нет, а если шутка, тогда разозлюсь». И он продолжил чтение: «Это письмо оказалось единственной возможностью сказать, что я люблю тебя и навсегда остаться человеком, которого ты не помнишь.       А мы знакомы. Мы жили в одном доме. Мне исполнилось четырнадцать лет, когда я узнал от родителей, что у нас будет новый сосед в квартире напротив. Мы и сами недавно переехали в этот дом. Отец владел фирмой, дела у которой шли отлично.       В течение месяца квартиру, в которую должен был въехать новый сосед, приводили в порядок, а потом появился ты. Мы столкнулись на лестничной площадке. Я торопился в школу, а ты не спеша поднимался по ступеням. Ты выглядел так, как будто только что вернулся с отдыха, одетый в футболку и шорты не по сезону, и спотыкался шлёпанцами о ступени. Ты шёл, не глядя по сторонам, был погружён в свои мысли, но я не мог оторвать от тебя глаз, потому что до сих пор не видел никого прекраснее. В тебе было столько света, что ты просто сиял изнутри. Я замер на месте. А ты, уже проходя мимо, неожиданно остановился, повернул голову в мою сторону и улыбнулся».       Коллекционер оторвал взгляд от экрана и попытался вспомнить хоть что-нибудь, связанное с переездами. И привязать к этому образ четырнадцатилетнего мальчика — тщетно, никаких зацепок.       «Когда я понял, что люблю тебя? Не знаю. Я думаю, что любил тебя всегда, просто не знал, что это именно ты.       Жизнь шла своим чередом, но в ней появилось солнце.       Ты познакомился с моими родителями, заходил к нам в гости; я в это время наблюдал за тобой из своей комнаты. Я жутко стеснялся, мои комплексы бежали впереди меня со скоростью света.       Ты рассказал, что от отца тебе досталась коллекция картин; увлечение живописью переросло в профессиональную деятельность. Теперь ты владеешь галереей. А я смотрел на тебя и понимал, что ты — единственное произведение искусства, бесценное, неповторимое…       Теперь время делилось на «с тобой» и «без тебя»: «с тобой» насчитывало мгновения; «без тебя» — вечность…       Возвращаясь из школы, я усаживался на подоконнике и ждал, когда ты приедешь, ожидание заполнял, рисуя твои портреты. Да, я рисовал, сколько себя помню. Родители считали это занятие блажью, но, наверное к моему счастью, смотрели сквозь пальцы на это увлечение, потому что никак не связывали его с моей будущей карьерой.       Иногда мы встречались во дворе или в подъезде, и я готов был провалиться сквозь землю. Мне казалось, что моё чувство к тебе лезет изо всех щелей, вопит, оглушает, как иерихонская труба, но ты спокойно проходил мимо, бросив коротко: «Привет!», а временами и вовсе не замечая…       Через два года финансовая стабильность нашей семьи пошатнулась. Встал вопрос о переезде в менее презентабельное и более дешёвое жильё.       Мой мир рухнул: уехать из этого дома, значит, уехать от тебя. Пока я жил с тобой рядом, у меня была хоть какая-то иллюзия, что мы вместе. Спорить с родителями я не мог. Со мной, в принципе, дома не разговаривали; всё общение сводилось к банальным фразам: привет — пока, поешь — иди заниматься, ты дома — спокойной ночи. С друзьями тоже была проблема — их не было. Одноклассники, соседи, дети друзей родителей — и ни одного друга. Единственным человеком, с которым я общался, была моя няня. Маленький я был уверен, что она моя родная мама, потому что она меня любила. Когда она уволилась, я остался один.       Мои родители придерживались правила — ребёнок всегда должен. Сам факт его существования обязывает к этому. Вот так они подвели меня к вопросу о выборе вуза, в котором я, согласно их решению, должен учиться.       С того времени, как мы уехали и до окончания школы, я делал вид, что живу. А после разговора с родителями, которые поставили меня перед фактом, что учиться я буду, кроме того, что в техническом вузе, так ещё и в другом городе, я не выдержал и побежал к тебе. Это было единственное желание, вызванное отчаянием: увидеть тебя, чтобы признаться, пока есть время. Ни о каких последствиях я не думал.       Я не знал, когда ты появишься, просто ждал. Ты приехал поздно вечером. Я сидел на ступенях, ты поднимался мне навстречу.       Прошло почти четыре года с первой встречи, но ты был такой же: лёгкий на подъём, излучающий свет, прекрасный…       Ты напевал что-то себе под нос и явно был навеселе. Я поднялся и посмотрел на тебя в упор, ты улыбнулся в ответ и сказал: «Привет!» И тут я понял, что ты меня не узнал. Да, прошло время, да, я вырос, изменился, и ты меня не узнал!       У меня, наверное, было такое нелепое выражение лица от попытки осознать происходящее, что ты удивлённо спросил: «Эй, ты потерялся?» Я молчал. «Ты здесь живёшь?» Я соврал, что заходил к сокурснику и не застал. «Тебя дома не потеряют?» Я опять соврал, что приехал из другого города, учусь в художественной академии и живу один на съёмной квартире. Ты слушал, и твой взгляд становился всё более заинтересованным. «Художник? Без родителей. Может, ты ещё и совершеннолетний?» Я снова соврал, а ты сделал вид, что поверил и распахнул передо мной дверь: «Заходи!»       Я впервые переступал порог твоей квартиры, несмотря на то, что ты часто бывал у нас. Я помнил, как мои родители приторно улыбались тебе в лицо, когда ты приходил, и облегчённо вздыхали, закрывая за тобой дверь. Ты был слишком свободолюбивым в их понимании. Их врождённая зашоренность во взгляде на любой аспект жизни была продиктована сугубо материальными ценностями и бытом, а нежелание выглядеть некрасиво в глазах большинства не позволяло быть грубыми с соседями, да и со всеми остальными — приличия прежде всего.       У тебя часто толпились люди. Они были яркими, весёлыми, не похожими на тех, что окружали меня. Я так хотел прикоснуться к незнакомой для меня жизни. Я знал, что ты много помогаешь начинающим художникам — читал их интервью. Сам ты интервью не давал, только в рамках рекламы новой выставки или нового дарования. И ни слова о себе. Как-то в разговоре с родителями ты обронил фразу, что твой единственный талант — заключать договоры на выгодных для обеих сторон условиях и усмехнулся.       Я оказался на твоей территории. Ты бросил пальто на пол, крикнул: «Проходи!» — и исчез в глубине дома. Твой дом был похож на тебя: красивый, воздушный, светлый. Я прошёл в гостиную. Ты вскоре вернулся с двумя бокалами вина. Один протянул мне, второй опустошил залпом, потом уставился на меня и снова начал задавать вопросы: кто я, что здесь делаю? Пока я молча слушал и обдумывал, как ответить, чтобы не попасться на собственной лжи, ты неожиданно поцеловал меня очень быстро, едва касаясь губ, и тут же отошёл в сторону, проверяя реакцию. «Ты когда-нибудь целовался?» Я отчаянно замотал головой. «Странно, ты же не урод. А парень у тебя есть?» Я опять не ответил. «То есть я первый? А ты знаешь… Кстати, пей вино. Хорошее вино. Пей! Мне нравится быть первым…» И ты опять поцеловал меня, но уже по-настоящему, а я ответил. Мне казалось, что поцелуй длится бесконечно, но ты остановил его неожиданно и даже резко, взял меня за руку и повёл в спальню.       Сначала ты заигрывал со мной как с котёнком — тебя откровенно забавляла моя неопытность, а у меня кровь пульсировала только от мысли, что ты рядом. Я на физическом уровне чувствовал, как из меня душа вылетает и растворяется в тебе: твоих руках, коже, глазах, улыбке. На какое-то время мне стало казаться, что я рассудок теряю, настолько всему, что я сканировал глазами, сопротивлялось моё сознание, и это же сознание кричало: «Люблю тебя! Люблю! Люблю! Люблю!»       Оказывается, весь смысл моей никчёмной жизни, ненужной даже мне самому, сводился к простейшим, банальным, на первый взгляд, определениям: быть с тобой, принадлежать тебе, обладать тобой, любить тебя. Если бы ты захотел, я бы, не задумываясь, отдал тебе свою жизнь, ведь в этом случае я всё равно был бы рядом: следовал за тобой незримой тенью, укрывал своими крыльями, был твоим ангелом…       Я перестал себя контролировать, во мне проснулось дикое, животное желание. Игра, начатая тобой, неожиданно превратилась в борьбу. Ты не собирался уступать, в какой-то момент перехватил мои руки и всем телом прижал к кровати. Мы уставились друг на друга. Ты был зол и очень хотел меня наказать, а я любовался. Наверное, я был похож на идиота. Ведь я шёл сюда с одной целью — признаться тебе в любви; я столько раз представлял эту встречу, но, когда оказался лицом к лицу с тобой, только и смог сказать: «Ты очень красивый!» В этот момент у тебя взгляд потеплел, я услышал в ответ: «Ты тоже», — и мы впились губами друг в друга. Господи, каким же ты был нежным! Почему я не умер тогда от счастья в твоих объятиях?       Я проснулся, когда уже рассвело. Очень быстро оделся — боялся разбудить, но ты крепко спал, тогда я сел возле кровати и стал смотреть на тебя. Мне хотелось сохранить в памяти каждую чёрточку твоего лица, каждую линию твоего тела. Время стремительно неслось, мне нужно было уходить. Я уже стоял у дверей комнаты, когда ты проснулся. Мы встретились взглядами. Я даже не представлял, что твои глаза, которые я не один раз рисовал, могут быть наполнены такой пугающей пустотой и отрешённостью, словно ты жалел, но жалел не о том, что случилось, а о том, что начался новый день и ты опять должен жить.       Ты предложил вызвать такси, я отказался. Ты накинул халат и пошёл меня провожать. Мы стояли в прихожей. Входная дверь открылась. На пороге появился твой секретарь. Он увидел меня, удивился, а потом улыбнулся, потому что узнал.       Мы познакомились, когда я жил здесь. Он был очень добрым, интересовался, как я учусь. Однажды увидел мой рисунок и сказал, что мне нужно всерьёз заняться живописью. Я частенько выполнял его поручения, для меня это было не обременительно, я даже убеждал себя в том, что все эти поручения выполняю для тебя, пусть и косвенно.       Секретарь уже хотел поприветствовать меня, но тут его взгляд остановился на твоей одинокой фигуре в халате, на пальто, которое валялось со вчерашнего вечера. Он снова посмотрел на меня, его лицо помрачнело. Он резко подошёл к тебе, нарочно задев плечом, и тихо с угрозой в голосе спросил: «Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты хотя бы поинтересовался, сколько ему лет?» В ответ ты только ухмыльнулся. В этот момент ты был похож на подростка, который в очередной раз совершил проступок и получил причитающийся ему подзатыльник. Но проблема заключалась в том, что при любом раскладе, ты продолжишь совершать тот же проступок, зная о подзатыльнике, которого не избежать, и тебе всё равно. Ты не боишься наказания, ты нарываешься на него, потому что тебе всё равно! Ты уже смотрел на меня как на продолжение стены или часть интерьера. Я перестал для тебя существовать. И я ушёл».       Коллекционер откинулся на спинку стула. «Ну да, ну да, я похотливая гнида. И хоть убей — не помню. Всё, что было до моего художника, было до моего художника, то есть не было. Не помню. Ничего не помню, значит, не было.       У секретаря спросить? Так он врежет, а если правду узнает, и убить может, у него давно руки чешутся. А что здесь правда? А сколько моему художнику? Двадцать пять? Сопляк, до сих пор детство в жопе играет, хотя в такой жопе почему бы и нет? Ох уж, я такой-сякой ненасытный совратитель, пипец…»       «Я уехал. Начал учиться, мне даже нравилось — помогало не думать о тебе.       На втором курсе родители подготовили для меня очередной сюрприз: чтобы не потерять бизнес, они решили заключить сделку, суть которой заключалась в слиянии компаний и закреплением её свадьбой наследников, то есть моей женитьбой. О своем будущем муже я не знал ничего, кроме того, что он любимый сын и лучший ребенок на свете, со слов его родителей. Хорошо, меня не жалко, а его-то за что?       «Лучший ребенок на свете» был старше меня на семь лет, хорош собой и вёл себя так, что с первых секунд всем становилось понятно, кто здесь первый после бога. Но весь ореол крутости развеялся, когда я узнал, зачем ему так необходима эта свадьба. Он любил. Он одинаково любил и своих родителей, и своего парня. Но, к его глубокому сожалению, родители никак не могли принять его выбор, потому что в их представлении преподаватель философии — самая бесперспективная пара для такого золотого мальчика, как их единственный любимый сын, а огорчать своих родителей он категорически не хотел.       Как настоящий бизнесмен он предложил мне сделку: после заключения брака мы продолжаем жить каждый своей жизнью: я — со своими тараканами, он — со своим философом, а вместе мы появляемся только на торжественных мероприятиях и семейных праздниках; обязательное условие — делать вид, что мы счастливы. Я согласился. Через месяц мы поженились.       Бизнесмен часто ездил в командировки, мне приходилось ездить вместе с ним, если того требовали условия; третьим и никогда лишним для бизнесмена был философ. Он всегда останавливался в гостиницах, расположенных неподалёку, в радиусе нескольких километров как минимум. Конспирация превыше всего — на этом настаивал бизнесмен. Но основная причина заключалась в том, что бизнесмен страшно ревновал философа ко мне, а мы даже не были знакомы. Меня всё это умиляло, потому что выглядело очень искренне. Наверное, я им завидовал, потому что они были друг у друга, а я всегда был один. Ни одна пара не вызывала у меня таких тёплых чувств, даже мои родители, глядя на них, создавалось впечатление, что они живут по протоколу. А у бизнесмена и философа вектором движения жизни была любовь.       Мы в очередной раз прилетели в командировку на курорт на день раньше, чем была запланирована деловая встреча. Когда мы заселились в номер, бизнесмен тут же собрал небольшую сумку и отправился к философу, предупредив, что вернётся только утром.       День прошёл незаметно. Вечером я решил сходить в летнее кафе, оно находилось прямо напротив гостиницы. Стоило мне только усесться за столик и осмотреться вокруг, как я почувствовал, что земля уходит из-под ног. Ты сидел за соседним столиком в окружении пёстрой компании. Мне показалось на секунду, что я оглох: звуки пропали, движение остановилось, чувство реальности исчезло. Я так соскучился! Только сейчас, увидев тебя так неожиданно и так близко, я понял, как соскучился! Меня накрыло невыносимое чувство тоски по любимому человеку. Я еле сдержался, чтобы не закричать. Ко мне подошёл официант, я на автомате сделал заказ, не переставая смотреть в твою сторону. Я ТАК СКУЧАЛ ПО ТЕБЕ… Я ТАК ЛЮБИЛ ТЕБЯ… Я уже знал, что никуда не уйду! Я всё решил, мне оставалось только ждать и любоваться тобой: ты был таким же красивым и ослепительным; разве те, кого мы любим, могут быть другими? Я начал смотреть в твою сторону в упор, не прячась. Ты не сразу заметил, в разговоре со знакомым повернул голову и зацепился взглядом, бросил в ответ ещё пару, проверяя, не показалось ли? Я не отводил глаза. Твои приятели потихоньку расходились. Ты продолжал смотреть на меня. Когда они все разбрелись окончательно, ты, не раздумывая, подошёл ко мне.       Я уже смирился с тем, что в твоей памяти никогда не будет свободного места для воспоминаний обо мне, поэтому меня совершенно не удивил тот факт, что ты снова меня не узнал.       «Ты здесь один?» — «Да». — «Ждёшь кого-то?» — «Тебя». — «Идём».       По иронии ты остановился в той же гостинице. Мы поднялись в твой номер. Ты не торопил, не настаивал. Попытался меня поцеловать, я остановил. Я не видел тебя несколько лет, за это время успел успокоиться, заставил себя забыть, но, оказалось, что всё это враньё, я не переставал любить ни одной минуты, время без тебя было забвением. Эти бесконечные пустые дни, лишённые твоего тепла, дыхания, запаха. Как я мог жить без тебя, как? Я прижался к тебе, мне хотелось услышать, как стучит твоё сердце, прикоснулся к губам, поцеловал в шею, коснулся мочки уха, посмотрел в твои глаза; и опять этот взгляд, как в прошлый раз, холодный, отсутствующий, ты смотрел сквозь меня, словно был здесь абсолютно один. Но я не собирался никуда уходить! И ты согласился, разрешил вести эту партию. Я растворился в тебе без остатка, наслаждаясь каждой секундой.       Пока мы лежали, обнявшись, и я, уткнувшись в твои волосы, такие густые и мягкие, прислушивался к твоему дыханию, во мне зрело решение объяснить тебе, что происходит, кто я такой, и какое важное место ты занял в моей жизни. Когда я начал одеваться, продумывая свою речь, я заметил краем глаза, как ты протягиваешь в мою сторону руку. Я поднял глаза и замер. Ты держал в руке купюру. Ты пытался заплатить мне за работу. Ты принял меня за проститутку… У меня дыхание перехватило, а ты сложил купюру и засунул мне в карман, а потом открыл дверь…       Я не помню, как дошёл до своего номера. Но я точно знал, что сделаю. Бизнесмен всегда возил с собой очень дорогой и совершенно бесполезный письменный набор — подарок любимых родителей (только это его и оправдывало). Среди предметов был нож для бумаги. Я где-то читал, что при вскрытии вен, человек испытывает эйфорию, если он делает это в воде. А мне нужна была физическая боль, чтобы заглушить ту, которая сейчас вырывалась из меня, она была невыносима. Я сел на пол, рукояткой ножа провёл невидимую границу на запястье и тут же прочертил её лезвием ножа, потекла кровь. Я смотрел, не отрываясь, на красную линию, которая становилась всё больше, и в этот момент почувствовал удар. Бизнесмен, который вернулся раньше, как он объяснял позднее, потому что ему вдруг «поплохело» (предчувствие сработало), схватил меня за руку, которой я держал нож, и стал бить запястьем о пол, чтобы выбить нож, я сопротивлялся, он ещё раз ударил меня по лицу и ещё, нож отлетел; он крепко обхватил меня, не давая шансов для сопротивления, и потащил в ванную, нужно было остановить кровь.       Я и в самоубийстве не преуспел: я только и сумел, что разрезать кожу, не задев главного, поэтому бизнесмен сам мог спокойно меня перебинтовать, не прибегая к посторонней медицинской помощи, да и к чему огласка? Но именно в это самое время я почувствовал, как боль возвращается, та, что сидела внутри, я завыл. Оказывается, в лёгких содержится неимоверное количество воздуха. Я выл и царапал ногтями кафель: "Ну почему так больно, ну зачем так? За что?"       Бизнесмен опрометью кинулся в комнату и вернулся с бутылкой виски, он начал силой вливать в меня алкоголь, я давился, захлёбывался, а потом отключился.       Проснулся уже днём. Рядом со мной на кровати сидел бизнесмен и дремал прямо в одежде, держа в руках подушку, на которой лежала его голова. Я был завёрнут в одеяло, как в кокон — на всякий случай. В этот момент заныла рука, я попытался её вытащить. Бизнесмен тут же проснулся и сказал, что он, конечно, знал, что я дурак, но, чтобы настолько… И тут, скорее всего от нервного напряжения, а не потому, что я цинично воспользовался для покушения одним из подарков его родителей, его прорвало, оказалось, что в подобной ситуации, как бы меня ни припёрло, в первую и единственную очередь я должен был подумать о нём, потому что он старше, потому что он мой муж, потому что он несёт за меня ответственность. Какими глазами он смотрел бы на моих родителей, если бы случилось неизбежное?! А в завершение воспитательной речи взял с меня обещание в том, что, если я вдруг снова захочу совершить подобную глупость, то прежде всего посоветуюсь с ним.       Я слушал его очень внимательно — муж всё-таки, но неожиданно для себя заревел. Бизнесмен, боясь повторения сцены в ванной, тут же обнял меня, как ребёнка, прижал к себе, и мы пролежали так, пока я не успокоился. А потом он схватил телефон и начал в красках описывать философу весь пережитый им накануне ужас, словно неизбежное случилось именно с ним, а не со мной.       Через час философ был у нас. Он сидел возле меня и читал вслух детскую библию. Мне ещё повезло, впопыхах он перепутал её с «Диалогами» Платона. Мы с бизнесменом в четыре глаза смотрели на него: я — потому что никогда не видел прежде, бизнесмен — от удивления. Самое банальное, что он смог спросить в такой ситуации: «Ты что в бога веришь?» — «Верю после встречи с тобой». Так у меня появились друзья.       После всего случившегося «сладкая парочка» наотрез отказывалась выпускать меня из виду. Бизнесмен купил дом, мы переехали туда все вместе. За месяц, прошедший с того случая в гостинице, раны затянулись, но я совершенно не понимал, что мне делать с собой. Я решил поговорить с философом, меня восхищало его терпение в общении с такими тугодумами как я и такими истеричками как бизнесмен.       «Ну смотри, есть как минимум два варианта развития событий: первый: ты доводишь историю с самоубийством до конца, и мы с бизнесменом тихо рыдаем на твоих похоронах, второй: ты начинаешь всё с нуля, — и тут же протянул мне руку, пресекая возможность первого варианта, — давай знакомиться. Я философ, а ты кто?» — «Я самоубийца-неудачник». — «Нет, не пойдёт! Кто ты, именно ты?» — «Я… Человек, который любит, потому что любовь — это не цель, а смысл, состояние абсолюта, благодаря которому при любом обнулении ты остаёшься человеком». — «О, да ты философ! Привет, коллега!»       Я снова начал рисовать. Я уже закончил вуз и в торжественной обстановке вручил свой диплом бизнесмену (он так гордился этим), но я совершенно не представлял себя в той профессии, которую получил. Неудачное стечение обстоятельств разбудило во мне жажду: я постоянно рисовал в любое время суток, в любой обстановке людей, животных, природу, настроение. Бизнесмен одобрял моё увлечение, называл мои работы «прикольной мазнёй» и тихо, похлопывая по спине, добавлял: «Молодец!»       Я предложил философу нарисовать его портрет, он засмущался вначале, но согласился. Ему даже понравилось выступать в качестве модели. Он говорил, что это сродни отдыху — не мешает думать. В итоге один портрет превратился в серию из пяти. Все пять забрал бизнесмен, потому что «такая красота может принадлежать только мне». И это после того, как нам с философом приходилось выслушивать поток ревнивой галиматьи каждый раз, когда я доставал мольберт. Однажды я не выдержал и спросил у философа: «Как ты это терпишь?» — «А чего терпеть-то? Я его люблю». — «За что?» — «Вот новость: любят не за что, а просто так». — «Вот именно! — вставлял реплику бизнесмен: — Тебе ли не знать! Ты же сотворил с собой это не потому, что денег на мороженое не хватило?» Философ на него шикал: «Прекрати, мальчик и так натерпелся!» — «Мальчик! Мозоль на заднице!»       Я нисколько не обижался, наоборот, все их перепалки и выпады в мою сторону говорили лишь о том, что я им дорог, как и они мне. Я с полным правом мог назвать их родными людьми. И где-то очень глубоко внутри во мне сидела занозой мысль о том, что у меня никогда так не будет с тобой. Никогда.       Но все эти мысли никак не могли повлиять на моё отношение к тебе. Я любил тебя, очень любил, и, к сожалению, ещё сильнее, чем раньше. Скорее всего это происходило из-за того, что я перестал тебя идеализировать: к твоим достоинствам, прибавились недостатки, как и у любого смертного, а их я тоже любил, ведь они такая же полноценная часть тебя.       Однажды, листая новостную ленту, я увидел фотографии, где ты был запечатлён рядом с молодым человеком. Вроде бы ничего особенного, но таких фотографий было очень много, а я знал, что ты не выносишь шумихи вокруг себя: не даёшь интервью, не позируешь для фотографов. Человек, который был рядом с тобой, оказался очень популярным талантливым художником с претензией на гениальность. Ты занимался его продвижением. Но твоё поведение в его присутствии говорило о том, что для тебя он больше, чем молодой талант. Ты смотрел на него глазами побитой собаки. Ты был похож на меня. Ты любил его. И вот тут я впервые в своей жизни начал молиться. Это была одна единственная молитва, далёкая от канонических, она содержала всего одну просьбу, чтобы твой художник любил тебя также сильно, как я. Что я ещё мог для тебя сделать?       Как-то раз ночью я проснулся оттого, что увидел во сне ангела, у меня мороз по коже пробежал, ведь ангелы — это не страшно, а мне хотелось плакать. Я тут же начал его рисовать. Я никому не говорил, не показывал картину и рисовать мог только по ночам. Когда она была готова, я попросил философа посмотреть. Он стоял перед картиной, открыв рот. «Ты нарисовал? Извини, я могу оценить только с точки зрения дилетанта, но, — он неожиданно всхлипнул, — это так грустно, так глубоко…»       На картине был изображён белый ангел с чёрными крыльями, он стоял, согнувшись под тяжестью собственной скорби и боли; лицо закрыто руками, такими длинными, тонкими пальцами, как у тебя».       Коллекционер резко повернулся назад. На противоположной стене кабинета висела картина «Белый ангел с чёрными крыльями». Её подарил художник на годовщину знакомства, сказал, что не мог пройти мимо, ангел его завораживал: «Он так похож на тебя, и руки…» Коллекционер подбежал к ней, он хотел рассмотреть подпись автора. Вместо подписи в правом нижнем углу чёрной тушью было начерчено сердце, внутри которого заштрихованная чёрным цветом слеза. «Как сентиментально даже чересчур». Он снова посмотрел на картину. «Кто ты? — спросил он сам себя. — Кто ты такой?»       «Философ уговорил меня показать картину специалисту. К нам в гости пришёл искусствовед, твой коллега и конкурент, он смотрел на картину без эмоций, но сразу же предложил мне выставить «Ангела» у него в галерее (выставка открывалась через неделю) и уточнил, не хочу ли я продать своё произведение. Я согласился с условием, что все деньги от продажи должны быть перечислены в благотворительный фонд. Мы заключили сделку.       На выставку мы поехали втроём. Бизнесмена просто распирало от удовольствия: с одной стороны любовь всей жизни в лице философа, с другой — гордость за меня.       «Ангел» вызвал ажиотаж, когда мы прибыли, меня уже ждали журналисты, чтобы взять интервью. Я категорически не хотел обсуждать свою картину, о чём тут же поставил в известность владельца галереи и сбежал. К тебе.       До здания, где находилась твоя галерея, нужно было пройти два квартала. Почему я был уверен, что ты там? Что ты не приедешь на открытие выставки к своему конкуренту? Искусствовед как-то в разговоре неодобрительно о тебе отозвался, я уточнил у философа, оказалось, что между вами был давний конфликт, в чём суть — никто не знает, скорее всего, личное.       Да, теоретически ты мог находиться в любой точке земного шара, но не в этот день. Я зашёл в галерею, совершенно не боясь быть узнанным, и невольно улыбнулся. Странно или закономерно, но, пространство, в котором ты существовал, невозможно было перепутать ни с каким другим: и твой дом, и твоя галерея были отражением тебя самого.       Я сразу же увидел вас обоих. Вы смотрелись со стороны как воркующие голубки, несмотря на торжественность образов и обстановки в целом: зал украшали цветы и поздравления. Сегодня был день вашей свадьбы.       Мои мечты вновь были разрушены твоей реальностью. Желать тебе счастья с другим и видеть воочию, как твои глаза излучают любовь, глядя на него, что может быть больнее?       Меня отвлёк официант, услужливо предлагая бокал вина. Я взял фужер и отправился в соседний зал, хотя умом понимал, что мне абсолютно нечего здесь делать. И тут послышался шум — кто-то кричал. Я вернулся обратно и замер: напротив тебя, размахивая кулаками и выкрикивая угрозы, стоял искусствовед; художник, закрывая тебя собой от нападок, пытался его утихомирить: «Папа, успокойся!» — «Как ты мог!» — кричал он сыну и тут же обращался к тебе: «Воспользовался, забрал, ненавижу!» — «Папа, если ты не заметил, я уже взрослый!» Искусствовед медленно опустился на диван, бормоча про себя: «Я лишу тебя всего, всего! Как ты меня! Ты же только смерть с собой приносишь! Лучше бы ты погиб тогда в горах! Отбираешь у меня второго сына! За что?» — «Папа, я жив! Посмотри на меня — я жив!» — «А его уже нет… Что ты делаешь?» — «Я живу, папа, живу настоящим. Он мой муж». — «Я аннулирую ваш брак». — «Это невозможно. Я совершеннолетний, дееспособный. Даже если ты меня запрёшь, это не поможет". Искусствовед уткнулся в свои ладони и заплакал. «Папа, мы сейчас поедем домой, хорошо?» — «Зачем он тебе?» — «А ты не думал о том, что я могу его просто любить?»       Художник осторожно поднял своего отца и увёл из галереи. Ты всё это время стоял молча и был настолько бледным, что я уже приготовился тебя ловить на случай, если потеряешь сознание. Кто-то из работников галереи, ставший свидетелем этой сцены, подошёл к тебе и спросил, всё ли в порядке? Ты улыбнулся в ответ, сказал, что всё хорошо, и тебе нужно уехать, а сам направился к лифту. Я пошёл за тобой, но в лифт попасть не успел.       Галерея располагалась на первом этаже девятиэтажного здания. Пришлось подниматься по лестнице. Я более чем был уверен в том, что ты собирался сделать. Я вспомнил себя в ту ночь, когда вышел из твоего номера. Я не мог тебе позволить совершить ту же глупость.       Когда я забрался на крышу, ты уже стоял у ограждения и пытался закинуть ногу. Я не стал ждать развязки, подбежал и сгрёб тебя в охапку. Мы сидели на крыше, ты не понимающе оглядывался вокруг, смотрел на меня, пытался что-то спросить, потом резко уводил взгляд в сторону. Я не знал, как вывести тебя из транса и крикнул: «Ты охуел?» — «Что?» — «Думаешь прыгнешь и все проблемы решишь разом?» Ты опять огляделся и заговорил: «Он был музыкантом: такой хрупкий, нежный, на цветок похож, глаза огромные голубые, всему удивлялся: солнцу, дождю, снегу… Как ребёнок … Моя первая любовь. Очень хотел в горы, а уже конец зимы… И эта лавина… Я тогда голос сорвал, так кричал… Все слёзы там оставил… С тех пор ни разу не ревел — не мог; а художник маленький был, помню, что он ходил за мной и всё время повторял: «Выласту и зенюсь на тебе…» Мы так смеялись…»       Ты замолчал, но через секунду завыл, я даже вздрогнул, завыл, как я тогда в ванной. Если бы я мог забрать твою боль! Я не знал, как тебя успокоить. Прижал к себе, гладил и в какой-то момент просто начал целовать и повторять, что люблю… И ты не сопротивлялся… А потом отвёз тебя домой. Самое главное я уже получил.       Я понимал, что моё интересное положение рано или поздно станет очевидным, но не знал, как сообщить бизнесмену, поэтому пошёл к философу. Он взял меня за руку и отвёл к бизнесмену со словами: «Поздравь нас, мы в положении!» — «Оба?» — «Нет. В смысле? Только он». — «Ну ты даёшь!»       Ангелы — меня всю жизнь преследует эта тема. Ты их встречал? Когда бизнесмен впервые увидел нашего сына, он удивлённо спросил: «А разве люди могут рожать ангелов?»       Ты знаешь, что дети любят нас абсолютной и безусловной любовью, потому что принимают нас такими, какие мы есть без прикрас? Самая искренняя и бескорыстная любовь — любовь наших детей.       Рядом с сыном я чувствовал себя бессмертным, он заполнил собой всё пространство вокруг. Мы втроём сходили с ума от любви к нему. Бизнесмен тоннами скупал детские вещи и игрушки, философа я частенько заставал ночью возле кроватки, сидя на полу с диссертацией в руках, он объяснял, что ему показалось, будто ребёнок кричит, а, чтобы не бегать лишний раз, он и здесь может подежурить и отправлял меня спать. Через полгода он стал крёстным моего сына и подарил детскую библию ту самую.       Сыну очень нравилось, когда я читал ему сказки, он слушал всегда, широко открыв от удивления глаза, даже если знал сказку наизусть, когда уставал, ложился на меня, засовывал свою крохотную ручку мне подмышку и засыпал. Он так быстро рос, хотя прошло всего три года. Три года счастья.       Однажды он играл с дядей бизнесменом, тот катал его на себе, изображая паровозик, и неожиданно спросил: «Папочка, а я скоро умру?» Он умер через неделю.       Бизнесмен прилетел рано утром из командировки, в этот день у философа была защита диссертации, он даже ночевать остался в университете, так переживал сильно, и бизнесмен, конечно же, не мог пропустить такое событие. Он заехал домой, чтобы перекусить и переодеться. А через час мне позвонили из больницы и сообщили, что бизнесмен госпитализирован, у него высокая температура, вызванная какой-то редкой формой гриппа, и нам с сыном нужно срочно приехать, так как мы контактировали с ним. В больнице у сына тоже поднялась температура. Нас положили в палату. Философ отложил защиту, примчался к нам, его не пустили, он дежурил под окнами. Сын угасал на глазах, ему ничего не помогало, он умер вечером. Он был такой красивый, улыбался как ты…       Я больше не хочу жить. Скучаю по сыну, хочу его увидеть… У меня тоже температура… Писать тяжело… Я… Прощай… Любовь моя…»       Тэхён сидел за столом, склонив голову и закрыв лицо руками. На пороге кабинета появился Чонгук с газетой в руках. Тэхён посмотрел в его сторону:       — Что это?       — Секретарь твой дал.       — Хосок? В доме снотворное закончилось?       Чонгук подошёл к нему и поцеловал в затылок.       — Да, ещё он просил передать, что аккаунт принадлежит Ким Намджуну.       — Это кто?       — Какой-то профессор философии.       Чонгук положил газету на стол и развалился в кресле.       — А где ты купил картину? — Тэхён указал в сторону «Ангела».       — У отца в галерее.       — И как Бан Шихёк к этому отнёсся?       — А он не знает до сих пор. Покупка была анонимной.       Тэхён побледнел.       — Тебе плохо? — Чонгук бросился к нему.       — Нормально всё… Слушай, помирись с отцом.       — Я с ним не ссорился.       — Ну поговори с ним.       — О чём? О смерти Богома? О том, что он тебя в этом винит? Ты же ни в чём не виноват. Вы оба детьми были. Только вот ему это не объяснить.       Тэхён медленно поднялся:       — Гуки, сколько лет мы знакомы?       — Всю мою жизнь.       — Ты меня ещё любишь?       Чонгук улыбнулся:       — Я же обещал: выласту и зенюсь, тебе одному и обещал.       Чонгук обнял Тэхёна, прижав к столу. Газета, лежавшая на столе, спикировала на пол. На последней странице был напечатан некролог: «Господин Ким Сокджин с прискорбием сообщает о скоропостижной смерти своего супруга Юнги и сына Чимина».