Филин, Филин...

Тяжелые капли бешено барабанили по крышам складов, разбивались о них, стекали на землю, пропитывая её, собираясь в лужи. Дождь прибил к земле и запах гари, и вездесущий в это время года запах цветущей твири, оставив только влажность, тяжело оседающую в легких. Хмурое небо плакало навзрыд с самого утра и переставать не планировало. -И к кому она пошла потом? Хмыкнув, Гриф поднимает на Рубина слегка недовольный взгляд, но почти сразу отводит глаза, наткнувшись на чужой, серьёзный. Пожимает плечами и прячет руки в карманы. -Говорят, в нашу сторону пташка полетела.- говорит как всегда с насмешкой в голосе, но светлые глаза настороженно щурятся, будто высматривают миниатюрный силуэт за пеленой ливня. - Да свернула в Застройки. Видимо, к Сабе заглянула всё-таки. -...сочувствую.- Рубин выговаривает это слово после длинной паузы и как-то слишком чётко. Пытается быть искренним, но не получается, со степняками у них отношения не сложились. Но пытается всё равно, зная, что Гриф к Оспине захаживал. Тонкие, обветренные губы в ответ поджимаются, рот скашивается в натянутой ухмылке, которая держится на лице недолго. Больше они не говорят, просто стоят под навесом, и смотрят на хмурое небо, на железную дорогу, на виднеющиеся вагоны армейского состава. Стах все еще смотрит туда, но уже не рвется, как раньше. Гриф медленно, будто сонно, делает шаг назад и прислоняется к стене спиной. И оба про себя молятся: “Лишь бы меня, лишь бы меня...” Потому что это кажется правильным. Потому что нести дальше бремя вины кажется худшей участью, чем смерть во благо. Потому что оба больше не могут смотреть на себя в зеркало. Потому что приятно доверить свою судьбу в маленькие, аккуратные ручки, способные на чудо. Это как подкинуть судьбу в воздух, словно монетку, и смотреть - пан или пропал? Чудотворцам ведь виднее, кто больше заслужил искупить свои грехи кровью. Поэтому Гриф и сам становится мрачнее тучи, когда Клара так и не залетает в его Гнездо. Это кажется ему непонятным, но в куда большей мере это его злит. Весь остаток этого проклятого дня он то впадал в глубокую задумчивость, то места себе не находил, и чем ближе стрелки часов подкрадывались к полуночи, тем неспокойнее ему становилось. Наконец, когда часы пробили полночь, Григорий Филин теряет терпение и выходит на улицу, в ночь. Сердце в груди тяжело бьется, мысли в голове роятся и жужжат, и оттого голова начинает раскалываться. Помощь приходит с неожиданной стороны, с противоположной стороны железной дороги - за пару скальпелей прихвостень Ноткина сообщает, что Клара собирала людей в степи. Земля под ногами после ливня хлюпает, как болото, но следы, оставленные ногой человека, почему-то почти сразу в грязи исчезают, затягиваются, как ранки. Холодный ночной воздух режет горло, от бега быстро кончаются силы, но останавливаться нельзя. Хрупкая, знакомая фигурка вынырнула ему навстречу из темноты внезапно и ему показалось, что Клара всё это время ждала его. Она смотрит на него внимательно, с довольной улыбкой, слегка вздернув нос, как делала это Лара в детстве, когда побеждала в догонялках. Неужели знала, что придет? Или просто хотела? Когда он подходит к ней ближе, когда их разделяет буквально пара его шагов, складской король вдруг осознает, что девочка перед ним гораздо больше него самого. Само ее присутствие теперь стало ощутимее, чем раньше, и ему казалось, что ей достаточно махнуть рукой, чтобы он оказался снова далеко-далеко. -Филин, Филин… Не понравился тебе мой выбор? Пришёл свой сделать? - насмешливо протягивает Хозяйка, а Гриф лишь приоткрывает рот, намереваясь что-то ответить, как вдруг снова захлопывает его. Будто и не сам. Тяжело дыша после бега, он глядит ей в глаза (более ясные, чем он помнит), а она глядит ему в душу. Глядит долго, а затем наконец вздыхает и отходит в сторону, жестом указывая на что-то за своей спиной, что раньше от постороннего взгляда было скрыто. -Иди и смотри. Причина веселья Клары становится ясна сразу. Выбор уже был сделан. На мокрой после дождя земле лежат люди, и, повинуясь привычке, Гриф их пересчитывает. Семеро. Семь неподвижных фигур. Сердце неприятно сжимается, и вопреки дурному предчувствию Григорий подходит ближе, чтобы их рассмотреть. Они все лежат чуть поодаль друг от друга, все по-разному, все разные. Оспина стала почти незаметной в темноте, и Гриф едва не наступает на одну из её рук, которыми та будто обнимает землю. Циркачка Анна, лежащая неподалеку, даже сейчас выглядит наигранно-драматично, с рукой у самого лба. Филин удивлённо поднимает брови, когда видит в темноте Сабурова- нет, Сабуровых, руки которых даже тогда были переплетены. Светловолосая женщина и мужчина, больше напоминающий спящего гиганта, ему лишь смутно знакомы, и он уже догадывается, чье лицо раскроет ему темнота последним. Да только какой толк от этих догадок? Нервный смешок все равно вырывается из груди, стоит глазам различить знакомые с детства черты. Станислав Рубин никогда не выглядел более расслабленным. Он лежит на спине, слегка раскинув руки в стороны, и кажется… спящим. Как будто снова погрузился в сон, но не в тот, до которого сам себя довел, работая почти неделю без отдыха. Гриф заглядывал к Стаху, когда тот отсыпался, так тогда Рубин горел не хуже любой печки и дышал шумно, беспокойно. Сейчас же… Медленно, оттягивая неизбежное, Филин опускается рядом с ним на колени, хватается за чужое плечо, трясет. Трясет сильнее, всматриваясь в спокойное лицо в поисках хоть какой-то реакции. Ну хоть бы брови нахмурил, хоть бы ресницы дрогнули!.. Пальцы неуверенно касаются высокого лба, слегка колючей щеки - кожа у Рубина холодная, будто он лежит здесь уже час, не меньше. Бездумно сминая пальцами ткань чужой старой куртки, Гриф уже не может сказать наверняка, дышит Стах или не дышит. Чем больше Филин зовет его по имени, пытаясь разбудить, тем больше это имя становится похожим на бессмысленное, пустое слово. Чем чаще он касается чужого лица, пытается растормошить не реагирующее ни на что тело, тем больше это тело начинает казаться ему похожим на грубый тряпичный мешок, наполненный чем-то мягким. Не Стах Рубин, не Сабуровы, не Саба, не люди больше - куклы, просто куклы в степи, отыгравшие свое. Освободившиеся от своей роли. Гриф зажмуривает глаза, мотает головой, сжимает чужое плечо только сильнее, не желая отпускать, и только тогда слышит приближающиеся шаги. Хочется спросить за что, напомнить, кто сутки напролет работал ради Города, да только он сам уже все понимает. И не наказание это было вовсе. -Ушёл твой поезд, Григорий Филин. - Клара стоит прямо за спиной, наклонившись к его уху, и дыхание, которое он задержал, резко и шумно вырывается наружу. Гриф скалится и нехотя открывает глаза, глядит на Стаха с горечью. Вот-вот слетит что-то с приоткрытых губ, а услышать уже некому, зови - не зови. Он и сам не совсем понимает, что делает, когда гладит Рубина по голове. -Ушёл...