Все твои раны

Он смотрел на её лицо, заслонившее весь мир, вглядывался в него и понимал, что только фантазия влюблённого может найти в нём так много таинственного. Он знал — есть более прекрасные лица, более умные и чистые, но он знал также, что нет на земле другого лица, которое обладало бы над ним такой властью. И разве не он сам наделил его этой властью? (С) Э.М.Ремарк

***

Его плечо горит огнём, немеет рука, но времени на то, чтобы толком разобраться с раной, нет. Единственное, что Серхио успевает, прежде чем скрыться в узких улочках возле доков - схватить чью-то позабытую лёгкую куртку. На замену своей, изрядно пропитанной кровью. Мимо его убежища с воем проносится полицейская машина и Серхио вжимается спиной в кирпичную кладку, уходя глубже в тень. На что рана незамедлительно отдаётся резкой болью. После он вынужден будет плеваться кровью, сочащейся из губы, прокушенной в попытке удержать крик. Но сейчас это мало его беспокоит. Он знает, что с каждым часом ситуация будет становиться только хуже. Пусть эта первая ласточка и не по его душу - мало ли кто мог открыть стрельбу в порту этим утром. Однако Серхио чувствует, что полиция сжимает круг, выслеживая банду, покинувшую Монетный двор, но ещё не успевшую оставить Мадрид. И нет сейчас места, где мог бы отсидеться в безопасности самый разыскиваемый преступник Испании, чьё лицо, никому не известное ранее, со вчерашнего дня на всех экранах страны. А то и мира. В будущем, возможно, ему удастся найти приют у сербов, а пока об этом нечего и думать - по его же указу все залегли на дно и прячутся сейчас, словно крысы по норам. В доках же скоро начнётся ад и ему нужно убираться отсюда как можно скорее. Серхио всё глубже отходит в тень, ускоряет шаг, торопять выйти за границы зоны оцепления, что в скорости разобьют здесь власти. Его единственная цель сейчас - убраться как можно дальше от опасного района, куда глаза глядят. Пока его вид ещё не вызывает особых подозрений - обычный работяга, спешащий по делам. Однако кровотечение из раны, что он кое-как заткнул остатками собственной крутки, не прекращается. Серхио чувствует как кровь тёплой липкой струйкой стекает по коже. И такими темпами вскоре на него, шатающегося в полдень по Мадриду, словно жалкий пропойца, не обратит внимания разве что слепой или ленивый. Впереди маячит парк, пустынный в этот ранний час. И Серхио надеется, что сможет сделать там небольшой привал. Перевязать как следует рану. Миновав ряд тихих улочек он оказывается под тенистой сенью деревьев, в довольно быстром темпе уходя вглубь зелёного участка. Однако, довольно скоро понимает, что это плохая идея. Собаки, что лишают своих хозяев лишнего часа сна обязательной прогулкой, неоднозначно реагируют на запах крови, чем привлекают к нему ненужное внимание. И ему приходится спешно отходить всё дальше и дальше от центральных дорожек парка. Какое-то время он слоняется по нему в поисках достаточно глухого и уединённого уголка. Однако, стоит лишь прекратить движение - в попытке перевязать себя при помощи второй руки и зубов, как голову начинает распирать от ненужных мыслей. От опасных воспоминаний - в тишине парка гулкий отзвук автоматных очередей буквально закладывает уши. Задыхаясь от воспоминаний Серхио не может избавиться от парализующего чувства, что смерть Андреаса - его ошибка. Только его вина. И именно то, что происходит теперь, он и заслужил. Это ослабляет его похлеще кровопотери, всё дальше оттесняя Серхио от привычного спокойствия и сосредоточенности Профессора. И он спешит подняться на ноги, лишь бы не оставаться с ними один на один. Бредя по улицам Серхио всё дальше и дальше уходит от порта, попутно с тоской вспоминая об оставленном в ангаре мотоцикле. Спустя несколько часов его ноги гудят, плечо разрывается от боли. И он практически всё готов отдать за возможность воспользоваться хотя бы общественным транспортом. Но даже мысль об этом выглядит бредово. И Серхио продолжает гнать себя по заданному маршруту, пережидая часы активного скопления людей в редких пустынных подворотнях да на скамейках небольших аллей, как можно сильнее натягивая на лицо кепку. Полицейские машины, бодрые, словно в день объезда столицы президентом, снуют туда-сюда. Замирают порой не так далеко от его очередного пристанища, и Серхио чувствует, как сердце рвано бьётся где-то на уровне желудка, пока они не уезжают, следуя другой наводке. Город переполошён: минуя открытые веранды кафе и витрины с техникой он то и дело слышит обрывки разговоров и выпусков новостей - все о беспрецедентном ограблении, что они провернули. Реакция простых людей неоднозначна. Полиция опозорена и зла. А жадные до сенсаций журналисты только продолжают подливать масла в огонь цитируя его слова в адрес правительства. И это сейчас отнюдь не играет Серхио на руку. Сколько бы ни было у них последователей - противников его идей не меньше. И потому он старается держаться подальше ото всех. Во время одной из дневных передышек ему не везёт. Внимательно приглядываясь к прохожим, что оказываются слишком близко к скамейке, где он переводит дыхание и даёт отдых ногам, Серхио замечает, как группа парней целенаправленно движется в его направлении о чём-то переговариваясь на повышенных тонах и бурно жестикулируя. Узнавать об их точных намерениях и отношению к сторонам... конфликта, равно как и перепроверять не показалось ли ему, Серхио не собирается. Рывком срывается с места, сразу переходя на бег. И, не смотря на то, что сил на это уходит в разы больше, чем на незаметный уход переулками, погоняемый паникой он не может заставить себя остановиться, пока буквально не падает от изнеможения. Позади никого. И только группа ребятишек, прогуливающих уроки на территории спортивного стадиона, провожает его недоумёнными взглядами. И дальше слоняться без цели по городу, всё более напоминающему мышеловку, слишком опасно. Уровень адреналина, насыщающего кровь, постепенно понижается и боль в плече начинает доставлять ему всё больший дискомфорт. У него постоянно сохнет во рту, но вода из питьевых фонтанчиков по пути никак не помогает утолить жажду. Усиливается и головокружение, и Серхио впервые за эту неделю не имеет ни малейшего понятия, что делать дальше. Ни эта задержка, ни уж тем более его ранение не входили в план. Даже в запасной! И теперь ему нужно полностью переиграть ситуацию пока корабль с командой направляется в сторону первой пересадки на пути к нейтральным водам. И Ракель - единственное имя, синоним безопасности, что зудит в его голове, словно сигнал маяка. Однако может ли он поступить столь .. безрассудно, отчаянно? Глупо? Не только довериться ей - снова. Но и попросту заявиться, истекая кровью, в дом опального инспектора, что сейчас является частью активного расследования. И чья разрушенная жизнь (его стараниями!) находится под пристальным вниманием разведки и бывших коллег? Первую часть дня Серхио гонит эту мысль прочь вполне успешно. Но с течением времени она, равно как и навязчивые мысли об Андреасе - Берлине, всё возвращается, превращаясь едва ли не в навязчивую идею в его воспалённом мозгу. Столько риска. Столько противоречий. Столько вопросов без ответа влечёт этот безумный план. Захочет ли вообще Ракель возиться с ним, затягивая себя всё глубже во тьму, откуда нет возврата? Укрывать беглого преступника, выхаживая его раны, совсем не тоже самое, что дать ему возможность выпутаться из каши, что он заварил, самому - лишь с небольшой посильной помощью с её стороны. Почему-то, несмотря на все доводы рассудка, Серхио склоняется к варианту "да"... Ракель так не похожа на всех прочих полицейских, что он когда-либо встречал или изучал, что Серхио не может сдержать кривой, безумной улыбки. Её уникальность в его голове именно та единственная причина, по которой идеальный план пошёл под откос. Её невозможно просчитать. Предугадать дальнейших действий, достаточно Ракель лишь чуть отойти от стандартного шаблона поведения полицейского переговорщика. Чего только стоит её безумное и бесстрашное появление на пороге ангара - её уход из него. Ему до сих пор с трудом верится, что, прожив жизнь, которая не скупилась на удары, кто-то в этом мире может оставаться действительно настолько хорошим, честным человеком. Истинно чистым в душе - иначе она бы даже не услышала, что он пытался до неё донести, превращая купюру в жалкие клочки бумаги перед её упрямо вскинутым лицом. От этого осознания внутренности сводит болезненной судорогой. Озлобленный на весь мир, давно видящий его лишь в самых мрачных тонах - всё темнее с каждым новым обнаруженным пороком и изъяном, он совершенно не ожидал, что с той стороны во время переговоров окажется кто-то подобный. Сухое полицейское досье не могло передать и части уникальности этой женщины... Но, обдумав всё как следует в мрачных стенах камеры (о, он знает, как может это прочищать рассудок), не могла ли Ракель прийти к иным выводам о нём и его мотивах? Вполне справедливо... Серхио морщится и болезненно выпускает воздух из лёгких, стонущих от слишком долгой задержки дыхания. В конце-концов, что у него есть, кроме долгих семи дней беспрестанной лжи, чтобы полагать, что Ракель встретит его не наручниками на запястьях? Две ночи, что никак не идут из его головы? Жаркое обещание "Я с тобой", выданное, возможно, в состоянии аффекта? Отчего-то пугающая его вероятность взаимности того необъяснимого чувства внутри, что не описать словами, которое всё толкает его к порогу её дома, словно мотылька на пламя? Чего-то большего, чем простая влюбленность, о которой Серхио так громко кричал под градом ударов в Толедо. Чего-то, что и сам он в полной мере прочувствовал лишь тогда, когда Ракель коснулась его губ поцелуем, говорящим о её чувствах куда громче любых слов... После поцелуя, в который вложила всё, что было в душе и на уме, она остаётся опустошённой. Измотанной. Болезненно открытой перед тем, кого по большому счёту совершенно не знает... И, едва только цепь соскальзывает с её запястий, как Ракель с безмерным облегчением утыкается лицом в грудь Серхио. Тонет в кольце его рук тут же заботливо распахивающихся навстречу. Гулкое биение сердца, что, кажется, с трудом умещается в груди, отдаётся дрожью в его напряжённом теле. Желанием вслед за Ракель разразиться горькими слезами: боли, облегчения, неизбежно приближающейся потери? Один вариант другого хуже. Держа её в своих объятиях без невидимого, но всегда разделявшего их прежде барьера лжи, Серхио впервые ощущает чего на самом деле стоит близость часа, когда придётся потерять единственного человека, что успевает стать ему дороже жизни за столь краткий срок. Ей нужно собираться и уходить - Анхель не будет ждать и молчать вечно. Однако Ракель не может, физически не способна разрушить это мгновение. Разорвать спасительный контакт, что, казалось, подпитывает истощенные силы их обоих. - Я задержу их, обещаю. Но не могу гарантировать, что дам вам очень много времени. Потому, что бы ни было следующим шагом в вашем плане - поторопитесь. Ты слышишь, Серхио? Он отвечает далеко не сразу, в течение нескольких бесконечных мгновений упиваясь тем, как его настоящее имя звучит на её устах. И когда всё-таки кивает, то Ракель ощущает каждым натянутым нервом, что, в противовес разумному, он лишь крепче прижимает её к себе. Скользит ладонями по изгибу спины, плеч, пока обе ладони не замирают на щеках, приподнимая к тусклому свету ламп её блестящее от слез лицо. Такое усталое. Такое печальное. Такое невыразимо прекрасное. О том, что будет дальше, они не говорят - больше ни слова о разлуке, что будет их приговором, вместо награды, в конце всего этого безумного путешествия. И всё же неизбежность близкого прощания чёрной тенью висит над головами, отражаясь в блеске слёз в их глазах, затмевая все прочие насущные проблемы. И, прежде чем отпустить её - уже навсегда, Серхио склонятся, накрывая губы Ракель последним поцелуем - неторопливым, чувственным. Отдающим солью и кровью. И всё же, что бы ни подкидывала ему услужливо память, явиться к Ракель сейчас плохая - отвратительная идея. Однако... Лучший способ соврать - сказать правду, выдав её за шутку. Лучший способ спрятать что-то - оставить на самом видном месте. С момента их ухода из Монетного двора прошло больше суток, а, значит, есть шанс, что Ракель уже вернулась домой. От образа её, одиноко свернувшейся на кровати в своей милой, уютной комнате, запоздалые сожаления иглой пронзают сердце. Полиция не пришла в ангар вовремя, и Серхио не сомневается, что это ярчайшее свидетельство того, что Ракель не выдала их. Как, впрочем, не сомневается и в том, что Прието теперь не спустит ей этого с рук. Но не продержит же он её в заключении все допустимые 72 часа сразу? Может, конечно, заикнётся об этом сгоряча. Но вряд ли пойдёт до конца: ни столь долгого отсутствия главного инспектора сразу после ухода грабителей, ни громкого разбирательства не утаить от жадного внимания прессы, а власти слишком не любят раскрывать наличие перебежчиков в своих рядах. И почему-то именно мысль об этом становится финальной песчинкой на весах при принятии решения. К вечеру тело его находится в крайней стадии изнеможения - отказывается работать, как бы он не принуждал себя подняться. Чувствуя, что лёгкие, пропускающие воздух, готовы вот-вот разорваться, Серхио сползает спиной по шероховатой поверхности. Голова повисает безвольно, и со стороны может показаться будто он уже в отключке. Привалившись к мокрой, омерзительно пахнущей стене позади закусочной при заправке - уже за границей города, он с трудом переводит дыхание. Сердце рвётся из груди, словно Серхио не доплёлся до этого островка цивилизации, прежде чем наконец свалиться, обессилев, а только что пробежал марафон. В попытке прийти в себя Серхио изо всех сил бьётся затылком о стену, но это не помогает прочистить голову. Начать думать ясно. Лишь отдаётся тошнотой внутри да привлекает внимание парня, выходящего из забегаловки, покручивая ключи на пальце. Внимание опасное, ненужное... И Серхио спешит подняться, уходя прочь от его лениво-любопытного взгляда. Бредёт, стараясь удержаться от шатания, всё дальше и дальше по дороге, ведущей к заветному дому в пригороде. Запнувшись об очередную корягу Серхио стискивает зубы от боли и накатывающей волнами дурноты. Мотает головой, бьёт себя по щекам пытаясь приободриться - нужно лишь ещё немного, совсем немного продержаться. Он узнаёт дорогу - она отпечаталась в его мозгу с тех сотен раз, когда он, непонятно зачем, мысленно преодолевал весь этот путь, следуя маршруту, отмеченному на бумажных картах на столе. Стараясь думать только об этом, шагает дальше. В последний раз он падает на землю прямо посреди леса, окружающего трассу, с которой он сошел практически сразу после инцидента на заправке. Приваливается к дереву, с трудом приходя в себя: перед глазами плывёт чернота, не имеющая ничего общего с закатом, что алеет на горизонте. Чтобы избавиться от изматывающего ощущения тошноты, подступающей к горлу волнами, он насильно опустошает желудок, что и так пуст. Однако это мало чем помогает и спазмы ещё долго сжимают гортань, усиливая жажду - за последние часы во рту у него не было и глотка воды. Серхио понимает, что этим безнадёжным походом сам загнал себя в ещё более худшую ловушку, чем было изначально, но поворачивать назад теперь уже слишком поздно. И, сидя посреди шепчущих на разные голоса деревьев, он не может думать ни о чём, кроме бесконечной усталости, сковывающей члены. Покачнувшись, он прикрывает глаза, наваливаясь всем весом на ствол ближайшего дерева. У всего это шествия в темноту уже нет чёткой цели - только слепое желание, животная потребность... - Я с тобой, Серхио. Я с тобой... Балансируя на грани сознания он тянется на этот до боли знакомый голос. Огромным усилием воли заставляет себя вновь открыть глаза. Из последних сил надавливает на рану, сосредотачиваясь на боли в руке, что слегка проясняет сознание. Покачиваясь и оступаясь, неуклюже балансируя всем телом, снова бредёт навстречу своей последней надежде, пока ещё способен помнить о ней. Больше всего сейчас хочется только одного - выйти на шоссе, перестать спотыкаться со слепу в тонущих во тьме преградах, то и дело норовя свернуть себе шею. Но это опасное желание, опасный путь, и Серхио изо всех сил гонит эти мысли прочь. Багряные полосы заката устилают небо, делают тени вокруг кривыми и неестественными. А в тишине, пронизывающей замирающий лес, ему всё чаще чудятся голоса людей, которых попросту не может быть рядом: отца, Андреса, отчего-то проклятой Токио. Повреждённое плечо безостановочно ноет. Судя по всему рана воспалилась, и по его телу волнами проходят то жар, то озноб, а сознание то и дело норовит ускользнуть. И Серхио цепляется за него из последних сил, когда вдруг замечает на горизонте смутно знакомые ряды домов с призывно светящимися окнами... - Что за удивительная связь между нами, не находите? Я хотел позвонить вам как раз сейчас. - Ну, учитывая, что я переговорщик, а вы грабитель, то... - Нет! Нельзя позволять этому преступлению вмешиваться в наши отношения. Не знаю как вы, а я вижу шанс. - Какой ещё шанс? - Познакомиться друг с другом... Почему-то сейчас не его признания в любви, а их бесконечные - как теперь кажется, переговоры не идут из головы. Воскрешая в памяти каждый неудобные вопрос; каждое слово, что, вопреки какой-либо логике, порой вызывало отнюдь не дежурную улыбку на её губах. Ракель тихо стонет и упирается локтями в скользкий кафель душевой. Горячие, обжигающие струи воды бьют по затылку и раскрасневшимся плечам. Если с Сальвой всё более или менее понятно, то что на счёт Профессора, который, глупо скрывать это от себя самой, не менее её заинтересовал? Как вообще она докатилась до того, что ей и правда был интересен... Нет, не этот флирт, а личность человека, что был по ту сторону трубки всё это время. Это из-за его поразительного разума, способного спланировать и воплотить в жизнь нечто подобное? Из-за очарования, что так и сквозило в каждой фразе, в манерах, столь разительно отличающих этого грабителя-интеллигента от её коллег? Из-за импонирующего ей с самого начала желания обойтись без жертв? Так много всего, что нужно понять - проанализировать, что вечность под домашним арестом на время проведения расследования, с пеной на губах обещанная ей Прието, сейчас не кажется такой уж отвратной перспективой. Но не успевает Ракель сосредоточиться на этой мысли и тепле воды, обволакивающем её тело, ноющее после многих часов, проведённых на неудобных нарах в участке, как в ванную врывается её мать. В её широко распахнутых глазах смесь недоумения и тревоги, что Мариви неумело пытается скрыть. - Ракель, милая, прости что беспокою, но к тебе пришли. И, кажется, это очень срочно... Она разочарованно стонет и тянется за полотенцем, про себя проклиная каждого, кто приходит ей на ум. Из-за слишком резких движений запястья, покрытые тёмными гематомами, тут же отзываются тупой болью, равно как и поясница. 36 часов, практически 36 грёбаных часов она провела в заключении, словно преступница. Окружённая своими же коллегами, от которых волнами исходило презрение и разочарование - словно её вина уже была доказана. И, полагая, что на пороге, перепугав её мать, сейчас может находиться кто-то из них, Ракель ощущает волну жгучего, неконтролируемого гнева. - Какого чёрта вам ещё от меня нужно? - с ходу выпаливает она, появляясь на пороге гостиной в домашних брюках и футболке, натянутых прямиком на влажное тело. И тут же осекается, давясь прочими яростными репликами, что готовы сорваться с губ. - Ракель, - Серхио медленно приподнимается с дивана, на который за пару минут до этого рухнул в полном изнеможении. Он едва стоит на ногах. На бледном лице ярко выделяются воспалённые глаза - как два чернеющих уголька, словно и он за всё это время так и не сомкнул глаз. Сотни вопросов, опасений - гневных упрёков хаотичным ураганом вертятся у неё в голове. Ровно до той минуты, пока Ракель не замечает тёмное пятно крови, отпечатавшееся на обивке дивана. - Боже, Серхио! Всё в миг сужается до этого пятна. До его через чур бледной кожи и дрожащих губ, пока он силится произнести что-то ещё. До пальцев, сведённых судорогой на вороте перепачканной чем-то куртки, - явно с чужого плеча. - Они убили Берлина, - единственное, что Серхио может вымолвить прежде, чем ощущает спасительное тепло её рук, обвивающих его поясницу. И боль от этих слов в его глазах граничит с безумием. - Они убили...