Все твои раны

Сколько сил может быть у человека, что за всё время своего существования не получил от жизни ни единой поблажки? Сколько ударов и потерь может перенести он, не потеряв человеческого облика? Сколько раз, осмеянный и сбитый с ног, может подняться и двинуться дальше, став лишь сильнее в своём упрямстве и озлобленности на весь мир? Что может поднять его с колен, уже надломленного, исчерпавшего весь запас внутренних сил, когда больше не остаётся ничего, за что он мог бы уцепиться своим рациональным разумом? Кто?.. - Они убили Берлина, - выдыхает Серхио, наконец позволяя себе с головой окунуться во всю эту боль, печаль и тоску, ранее отодвигаемые в самую глубь изодранного в лохмотья сердца. - Они убили... Странно всхлипнув, зажмуривает глаза, будто надеясь удержать слёзы, что засвидетельствуют прилюдно его слабость. Тем крепче, чем сильнее хочется отдаться ей под воздействием тепла дыхания Ракель, что опаляет кожу при её приближении. Пока всё это не перестаёт иметь хоть какое-либо значение. Едва только тонкие руки соприкасаются с его телом, как в комнате не остаётся ни разрушенного потерей, впервые не просчитавшего свою жизнь на десять шагов вперёд, гения преступного мира; ни униженного, истощённого морально и физически бывшего инспектора полиции, что более суток провела в заключении по его вине. Лишь мужчина, отчаянно нуждающийся в единственном важном человеке, что остался в его жизни. И женщина, которая едва ощущает, как бьётся внутри собственное сердце, сосредоточив всё внимание на прерывистом ритме его сердцебиения. Чья поза - чистое выражение стремления поддержать - удержать его, еле стоящего на ногах, даже не задумываясь о том, что остатков её собственных сил для этого едва ли достаточно. Поддаваясь слабости, что так долго подтачивала его, Серхио наваливается всем телом на Ракель, которая лишь усиливает свою хватку, игнорируя вспышку боли, пронизывающую запястья. Догадываясь по искажённому выражению лица, постепенно заливающегося слезами, что внутренняя боль, терзающая его, в этот момент куда сильнее физической. Что она знает о нём? О Берлине? Отношениях внутри всей этой странной, не поддающейся анализу банды, в целом? Они незнакомцы, собравшиеся вместе только ради дела? Давние партнёры? Друзья? Близкие друг другу люди? Ничто из происходившего в Монетном дворе не подходит ни под один возможный шаблон развития событий при захвате заложников, разработанный для переговорщиков. Всё в этих людях, ведущих себя наперекор логике, шло в разрез с разумным - то ли по их собственной инициативе, то ли благодаря мастерскому созданию Профессором паутины из лже-фактов и мотивов, окружающих налёт и совершивших его людей. И теперь Ракель даже не знает толком на что ей опираться в попытке понять происходящее с мужчиной в её руках, что вот-вот готов сломаться. Судя по всему де Фонойоса был по настоящему дорог Серхио - такой боли и растерянности она не видела в нём прежде. Ни когда наставляла пистолет - раз за разом, ни когда угрожала расправой в пустом доме в Толедо - в какой-то миг даже почти всерьёз, ослеплённая собственной обидой и болью. Ни когда приставляла дуло к виску или рвала зубами его ладонь, вымещая переполнявшие её ярость и смятение в сыром ангаре. Что бы ни происходило, как бы непредсказуемо ни развивались события, Серхио всегда справлялся с ситуацией - управлял ею. Но сейчас в нём нет и намека на того всё контролирующего Профессора, и Ракель делает единственно возможное, что подсказывает ей сердце - обнимает его, создавая точку опоры и прижимаясь всем телом. Так близко, что стук его сердца вибрацией отдаётся в её груди. Снимая все маски и опуская щиты - выставляя на показ их ровно такими, какие есть. Равно как и то безумие, что разрастается между ними с каждым вздохом. - Я знаю, Серхио. Я слышала, - выдыхает она так тихо, что он скорее не слышит, а угадывает слова. - И мне правда жаль... Всю жизнь он избегал людей: ненужных контактов, привязанностей и уж тем более идущих с ними в комплекте излишних прикосновений. Да, совсем этого не удавалось избежать - чего стоили только бесконечные жёны и друзья Андреаса, никогда не видевшие и не чтившие чьих-либо границ - и всё же. Но с Ракель... Впервые Серхио не чурался, а жаждал чьего-то прикосновения. Возможности быть полностью открытым - признать, что в его жизни есть кто-то, в ком он действительно нуждается, чтобы разделить все эти сокрушительные эмоции. Принять на себя часть той ноши, что норовит раздавить его, словно сход лавины. Для него никогда не было большего выражения доверия, чем объятия. И единственный человек в его взрослой жизни до неё, с кем прежде Серхио сам инициировал их, был его брат. Только с Андреасом он, зажатый в тесных рамках добровольного отчуждения, мог позволить себе расслабиться. Только ему он мог по настоящему доверять - подпустить настолько близко, что напрочь исчезает возможность защититься от чего-либо - каждый роковой удар ножом в спину всегда начинался с объятий. И в этот миг, когда он куда более уязвим, чем когда-либо - из-за кровопотери и усталости, когда одно только её слово может разрушить его до самого основания, эти объятия - кривое зеркальное отражение событий пары дней назад, сокрушают последние остатки выстроенной им линии защиты. Даруя на пару с отупляющим ощущением долгожданной безопасности осознание, что он всё ещё не один. Никогда не будет. Эта простая истина очередями невысказанных слов высекается прямиком на коже в тесном переплетении их тел. Что бы ни было - у него есть на кого положиться, кто защит его и кого будет защищать он - до последнего вдоха. И Серхио позволяет себе раствориться в её ласке - в этом исцеляющем тепле, что передаётся через каждую точку их соприкосновения. Как не ожидал он когда-то её обескураживающей, обезоруживающей откровенности перед первым встречным - лишь потому, что тот проявил к ней доброту... Так не мог представить себе и того, что Ракель с такой любовью встретит его, разваливающего на куски, вновь впуская в свою жизнь без лишней драматичности или вопросов не ко времени. - Вот только сейчас тебе нужно думать не об этом, Серхио, ты же еле на ногах стоишь. Идём, - через силу разрывая это мгновение, Ракель оборачивается к Мариви, вспоминая, что та всё ещё стоит у неё за спиной. - Мама, помоги мне довести его до спальни. - Может быть будет лучше вызвать скорую, дочка? Твой друг не очень хорошо выглядит. - Нет! - Нет. Не надо скорой, мама. Я всё тебе потом объясню, но это точно не самая лучшая идея. Давай, поддержи его с другой стороны. Только осторожнее с плечом. - Ракель, нет, - толком не придя в себя после посыпавшихся на него откровений, Серхио из последних сил всё же пытается управлять хоть чем-то, впервые в жизни вдруг задумываясь о том, как всё это обернётся для неё, а не для него. - Это не лучшая идея. Прийти сюда было глупо с моей стороны. Что если твоя дочь... - Она не увидит, - морщится Ракель. Упоминание Паулы отдаётся тупой болью внутри, но сейчас ей нужно сосредоточиться на других проблемах, и она старательно гонит из памяти образ своей малышки, заливающейся смехом на руках Альберто при уходе. Говорит со всей уверенностью, что только может вложить в свой голос, чтобы сразу отсечь прочие смонения, что могут зародиться в его голове. - Она будет жить со своим отцом в ближайшие недели, пока не состоится судебное разбирательство. Что, очевидно, и к лучшему сейчас... Так что перестань говорить ерунду и обопрись на нас. С каждой минутой ты теряешь всё больше крови и, если потеряешь сознание, то нам будет не дотащить тебя наверх. - Нет. Не нужно. Я сам, я слишком тяжелый. - Это уж точно. Потому не ухудшай ситуацию и прекращай спорить, если не хочешь, чтобы я мотивировала тебя к дальнейшим действиям наставив пистолет. Снова. - Милая! В ответ на этот подкол брови Мариви удивлённо и возмущенно взлетают вверх, в то время как Серхио невольно фыркает и едва заметно улыбается воспоминаниям. Однако всё ещё медлит. - Серхио, ты уже пришёл ко мне в дом. Так что просто доверься мне и во всём остальном сейчас, ладно? Я помогу. И снова в комнате становится мучительно тихо, пока он смотрит на неё не мигая. Долгое, долгое мгновение. От его низкого, хриплого голоса, что после раздаётся над головой, у Ракель мурашки волной расходятся вдоль линии позвоночника: - Всегда. Подъём по лестнице, что отнюдь не рассчитана на одновременное нахождение на ней троих взрослых человек, даётся не легко всем. И когда Серхио, наконец, тяжело валится на её кровать, обе женщины выдыхают с облегчением. Переставляя подушки, чтобы он мог навалиться на них здоровой половиной, оставаясь в сидячем положении какое-то время, Ракель попутно раздаёт указания, не тратя времени зря. Полицейская выучка и, пусть и не большой, но практический опыт работы с пулевыми ранениями даёт о себе знать, несмотря на весь сумбур чувств, теснящих грудь. - Мама, приготовь чистые полотенца и принеси бинты и ... лучше всю аптечку, на всякий случай. Серхио, навались сюда и постарайся не отключиться, хорошо? Я сейчас вернусь. Оба в ответ лишь рассеянно кивают, думая каждый о своём. И, когда Ракель скрывается с глаз, Мариви укоряюще качает головой, отходя от распахнутого ранее шкафа. Присев, буднично тянется к его обуви, что сдавила отёкшие ноги. - Давай-ка я сначала помогу тебе .. Серхио. Верно? Лишняя минута в таком деле ничего не решит. - Не нужно. Я сам всё сделаю! В усталых, потемневших глазах плещется не застенчивость, скорее испуг, когда она ловкими движениями освобождает его от ботинок, пропитанных кровью куртки и рубашки, чуть прилипшей к ране со стороны спины, тут же заменяя их чистым полотенцем. - Глупости. У меня выйдет куда лучше. Заботиться о людях, что не умеют ни болеть толком, ни принимать помощь - моё призвание, - мягко смеётся Мариви, игнорируя и его слова, и вялое сопротивление. - А вот теперь тебе уже можно устроиться и поудобнее, пока я схожу за всем остальным, чтобы подлатать тебя. А потом вы оба подробно, очень подробно расскажете мне обо всём, что тут происходит... Оставив комнату, Мариви не видит, как Серхио болезненно морщится и утыкается лицом в ладонь. Давит грудной стон, силясь обуздать судорожно вздрагивающие плечи. Спустившись на первый этаж Ракель мимоходом заглядывает в гостиную, чтобы прикрыть яркое пятно на светлой обивке небрежно брошенным шарфом и парой подушек, попутно убеждаясь, что шторы плотно задёрнуты. После чего, прихватив едва наполненный мешок с мусором, выходит во двор. Стараясь ничем не выдать своего волнения по пути к бакам, осматривается по сторонам - ни намёка на присутствие полицейских наблюдателей или журналистов. Вероятно, безумие, если оно и начнётся, последует с завтрашнего дня, когда у всех сторон будет чуть больше информации, чтобы устроить осаду её дома... - Ракель! Чёрт! Когда сосед внезапно окликает её, чтобы поздороваться и ненавязчиво полюбопытствовать об отстранении, Ракель вздрагивает, словно тишину улицы разрывает выстрел. Её нервы на пределе. Эта изматывающая игра в полицейских и грабителей, темпы которой только нарастают, всё продолжается. Повышая ставки переходом на личный уровень, и она к этому совершенно не готова. Вернувшись в дом, измотанная минутным разговором ни о чём сильнее, чем собственным допросом чуть ранее, Ракель на какое-то время выпадает из реальности, опираясь руками о столешницу - трубка домашнего телефона темнеет в нескольких сантиметрах от её руки. Она действительно собирается это сделать? Укрывать беглого преступника рискуя всем? Лечить его раны, не видя ничего дальше его безопасности и потребностей в данный момент. Вывезти его из страны? Несмотря на то, что поставлено на карту? Ракель хмурится и до боли закусывает губу, сжимая руки в кулаки. Что будет после этого с её жизнью? Вернее, с её остатками... Её карьере конец. И Ракель ещё легко отделается этим, если в конечном итоге не расплатится за эту расставленную ловушку чувств, в которую попал в итоге и сам Серхио, своей свободой - приказ на её арест уже в руках Прието. Кто знает на что тот готов будет пойти, чтобы спасти свою шкуру и репутацию, когда власти поймут, что окончательно упустили преступников с миллиардом евро на руках. Что будет с её матерью, которая теряется в событиях прошлого и настоящего всё чаще, пугая Ракель подозрениями о причинах происходящего до чёртиков? Что будет с Паулой? Мысль о том, что она сейчас с Альберто заставляет сердце пропускать удары и обливаться кровью. Теперь уже не осталось никаких сомнений или иллюзий - Ракель знает, что ей несказанно повезёт, если суд примет решение о совместной опеке. Однако, в виду последних событий и её поруганной репутации, она, вероятно, никогда больше даже не сможет остаться со своей дочкой наедине - Альберто, заполучив опеку единоличную, не захочет рисковать. Да, Ракель не станет кривить душой - он действительно любит свою малышку... Вот только Паула не вечно будет оставаться таковой. Ракель качает головой и глотает слёзы, что наворачиваются на глаза. Её сестра, её дочь один на один с этим монстром, что не сможет слишком долго скрывать свою истинную сущность - не захочет. И она никак, ничем не сможет этому помешать. Телефон на кухонной стойке манит её, тянет, словно магнитом. Её мать, суетясь, исполняя данное указание, грохочет чем-то наверху. И Ракель чувствует, как внутри неё нарастает губительная паника. Ей вдруг - на очень, очень краткий миг хочется броситься к матери, обнять её и зарыдать отчаянно и беспомощно, как в детстве. Пока вместе с опустошением не придёт и верное решение. Но она изо всех сил гонит этот порыв. Придя сюда Серхио нарисовал огромную мишень на её спине. Ракель не винит его - кто знает, как она сама бы поступила на его месте. Но это определённо вынуждает её перестроиться. Ей нужно понять, как перестать позволять эмоциям управлять её действиями, это итак уже достаточно ухудшило положение ранее: пытки подозреваемого, что она даже не смогла доставить в участок; сбор информации под носом у полиции, что выставил её пособницей банды, даже когда она ею не являлась. Всё это промахи, повторения которых у неё нет права допустить. И, даже если отбросить в сторону на минуту бывших коллег - друзей, что будут представлять для неё реальную угрозу, если Ракель решится пересечь черту. То не стоит забывать, идеализируя Серхио в любовном дурмане, что ни он, ни один из этих преступников, пытающихся выставить себя некими Робин Гудами в глазах толпы, отнюдь не святые. Не невинные. И нужно быть готовой к тому, что, рано или поздно, она может оказаться меж двух огней из-за помощи лидеру банды, которого, вероятно, они сами умудрились подстрелить в последний момент. За что?.. Кто знает. Над разгадкой того, кто и почему всё-таки сделал это, она будет ломать голову позже, а пока лишь мысленно вычеркивает имя де Фонойоса из длинного списка своих возможных недоброжелателей. Андреас де Фонойоса... грабитель, социопат, насильник - слова Ариадны, уловленные мимоходом по пути на очередной допрос, до сих пор звучат в ушах. Она ни на мгновение не жалеет, что очернила его. Однако этот человек важен Серхио и Ракель не может не чувствовать болезненного эха в груди при воспоминании о том, как рыдал он о своей утрате... Образ белого, как мел, Серхио, смотрящего на неё словно жертва кораблекрушения на маячащий берег вдали, непроизвольно встаёт перед внутренним взором. И это всё лишь добавляет и добавляет песчинок на чаши весов, стирая из памяти едва принятое решение не руководствоваться чувствами. Ракель берёт телефон и суёт в правый карман штанов - в левом вскоре окажется её мобильный. Торопится подняться наверх, захватывая с кухни новый набор ножей. И едва может сдержать кривую, неуместную ухмылку, когда находит его - бледного и полураздетого, в обнимку с пингвином Паулы, что стоил ему боли в затёкшей шее в один из прошлых визитов. Она не может предать его. Не только потому, что любит - о, она действительно любит, не зная даже толики правды о его истинной личности. Но и потому, что он доверился ей - представителю самой ненавистной профессии в своей жизни. Шагнул на порог её дома в последней отчаянной надежде, измотанный и загнанный, словно дикий зверь. И Ракель не может не оправдать этой веры - ни после своих же заверений. Это было бы бесчестно. Она должна хотя бы помочь ему выжить и восстановиться, что не толкает её глубже в серую зону хотя бы в рамках её представлений о порядочности. Всё же остальное - после. Добраться и расположиться в ванной после непродолжительной передышки, что он получает, пока Ракель обходит дом и двор, у них получается гораздо быстрее, чем подняться сюда - даже вдвоём. Отчего-то Серхио начинает чувствовать себя крайне неловко в присутствии её матери, Ракель без труда улавливает это натянутыми нервами. И, отослав Мариви разбираться с пятном на обивке, занимается обработкой его раны в одиночку. Сейчас точно не время отягчать ситуацию ненужными выяснениями или пререканиями с кем-либо их них двоих. Без рентгена или анализа крови не оценить масштаба кровопотери, повреждения костной ткани или мышц. Но у неё нет иных вариантов, кроме как ввериться воле случая и рассчитывать на полноту собственных познаний, полученных в академии. Поначалу, взявшись за промывание и обработку раны, Ракель заметно нервничает. Не может сориентироваться как лучше наложить жгут на плечо, чтобы не навредить ещё сильнее. Однако вскоре понимает, что этого и не требуется - даже потревоженная отделением ткани рана кровоточит едва заметно. И это действует ободряюще. К тому же, к её величайшему счастью, ранение сквозное и внутри раны она даже при тщательном осмотре не замечает посторонних предметов, равно как и признаков некроза тканей около неё. Остатки же пороха, что Серхио не смог удалить до конца при первичной обработке и перевязке в парке, ей удаётся убрать без особого труда. И вскоре основным опасением за здоровье Серхио, что умудряется удерживаться в сознании на протяжении всех этих манипуляций, становится возможность развития раневой болезни ввиду большой кровопотери, что он перенёс. Однако она ничего не может с этим поделать, и Ракель на время отодвигает эти тревожные мысли, сосредотачиваясь на том, с чем действительно может справиться - даже если это и пугает её до чёртиков. Следующий шаг, после того, как они возвращаются в спальню, будет не в пример сложнее. Ей предстоит зашить рану, наложив простейшие швы. Протыкая иглой кожу на человеке, что более чем небезразличен ей. И Ракель понятия не имеет, как справится с его болью, что отдаётся в ней эхом при каждом стоне и хрипе. В идеале, конечно, ей вообще следовало бы сшить сосуды, сухожилия и мягкие ткани; иссечь некротические очаги (при необходимости) и установить дренаж, чтобы снизить вероятность развития гнойно-воспалительного процесса - как и говорится в сводящих её с ума инструкциях Серхио, вошедшего в режим Профессора, чтобы совладать с болью. Однако Ракель не проходила обучения под его началом долгие месяцы и не рискнёт даже притвориться, что согласна на что-то кроме нескольких банальных взмахов иглой, которая и без того не подходящая! - Давай, Ракель. Теперь тебе нужно зашить рану. Серхио смотрит на неё ободряюще, с лёгкой улыбкой. Словно не ему сейчас предстоит испытать сильнейшую боль. Её пальцы дрожат - впервые за этот вечер, а слёзы на глазах мешают видеть чётко. Ракель знает, что медля лишь ухудшает ситуацию, оттягивает неизбежное... И всё же. На его животе и груди, что сегодня она может рассмотреть без привычной спешки их прошлых ночей, багровеют синяки. Подреберье украшают грубые старые шрамы. Фиолетовыми кольцами синяки венчают запястья. Разве недостаточно боли для одного человека? В чём бы он ни был повинен... - Серхио, ты уверен, что не хочешь попробовать принять хоть что-то? Обычные обезболивающие? Иначе у тебя может развиться шоковое состояние и нам придётся обратиться в больницу. - Вовсе нет, если ты хорошо тренировалась делать непрямой массаж сердца в комбинации с искусственным дыханием, - пытается он неловко отшутиться. - Прекрати. И, знаешь, если это какой-то извращённый способ самоубийства, то я в нём не участвую! - Прости, Ракель. Это моё первое ранение и я толком не знаю как себя вести, чтобы не доконать собственного врача. - Обезболивающие бесполезны, потому что они всё равно не помогут, - продолжая, он накрывает её холодные, дрожащие пальцы, замершие на его ребрах, своей ладонью - контрастно горячей. - За годы, что я провел в больницах в детстве, у меня выработалась устойчивость к препаратам. И сейчас меня возьмут только самые сильные, к которым тебе не найти доступа без проверенного врача. Мы не можем так рисковать. Потому просто сделай, что нужно. Я выдержу. Хорошо? - Хорошо. - Хорошо, - Серхио улыбается через силу и выпускает её ладонь, сосредотачивая всё свое внимание на удержании век, что словно налиты свинцом, открытыми. - Давай. Конечно, после того как они остановили кровь и промыли рану, можно было сделать ещё один перерыв. Попытаться связаться с сербами, с прочими своими доверенными людьми. Попробовать переправить через них необходимые лекарства, выставив их невинной посылкой из пекарни неподалёку. Но это привело бы не только к лишним рискам - для Ракель в первую очередь, но и к потере времени. А каждый лишний день - час в её доме, уже угроза. И, нет, он не планирует таким образом свести счёты с жизнью, в этом она ошибается. Однако относительно счётов с собой - Серхио иррационально чувствует, что должен испытывать эту боль. Должен расплатиться по полной - за Осло, за Москву, за Берлина... Чем он лучше тех, кого отправил на амбразуру? - Да, конечно. Хотя ты мог бы и объяснить это сразу! Но я сделаю это. Сейчас, - Ракель коротко кивает, словно больше убеждая себя, чем его, и отирает слёзы. - Просто это всё... Серхио прекрасно понимает её недосказанную мысль - это всё просто слишком. Слишком для одного дня. Для одной недели. Одного года... Для кого-то даже всей жизни. Ворвавшись ураганом в и без того не простую жизнь Ракель, он за слишком короткий срок перевернул всё с ног на голову. И продолжает делать это - день за днём, удар за ударом. Искренне поражённый тем, что она до сих пор рядом, почти безропотно штопает его раны - физические и душевные, вместо того, чтобы сделать то единственное, что он заслужил - сдать в руки полиции и обелить свое имя. Это не укладывается в голове. Этого вообще нельзя постичь разумом. Только сердцем, которое буквально разрывается на части, когда взгляд Серхио задерживается чуть дольше на искренней, утешающей улыбке её матери, заносящей смену полотенец - на всякий случай. На тонких запястьях Ракель, изуродованных фиолетовыми синяками и ссадинами - зеркальным отражением тех, что красуются и на его руках.