с кем без тебя прожить если нельзя с тобой

Ну и ладно, думает Сюэ Ян, пока стирает засохшую кровь с кожи влажной тряпицей, так ты нравишься мне даже больше. Бледный, словно мрамор, ни единой живой краски на лице, совсем сливающийся с цветом своих одежд, и только волосы ярким пятном темными змеями разметавшиеся по соломе – она застревает в прядях, нужно будет ее вычесать, наверное, – не сопротивляющийся. Не отвергающий. Вода в тазу теплая, тело холодное. Ему все равно, смывают с него засохшую кровь распаренной или остывшей тряпкой. Но засохшее в корочку красное охотнее поддается теплу, чем холоду, стираясь без особых усилий, почти без нажима. После каждого погружения тряпки вода подкрашивается розовым. Красиво. Сюэ Ян запускает в нее руки – влажная теплота окутывает сразу, лижет ладони, как прирученный ласковый зверь. Как настоящая свежая кровь из раскрытой раны, только чуть менее густая. Сюэ Ян всегда полагал, что Синчэнь умрет от лезвия Цзянцзая, когда ему самому наскучит играть в семью, и он нанесет удар: как всегда, в самый неожиданный момент, исподтишка, как и пристало настоящему босяку, коим он являлся. Но игра ему все не наскучивала, только больше нравилась, а Синчэнь убил себя сам собственным мечом. Шуанхуа лежал теперь между ними – живым Сюэ Яном и мертвым Синчэнем – забравший и разбивший самое драгоценное, что у него было. Или на самом деле не было – ведь даже это Сюэ Ян заполучил обманом. И все равно не успел насладиться сполна, все откладывая на эфемерное «потом», ожидая, что Синчэнь не выдержит первым и придет к нему сам. «Потом» так и не наступило. Иногда, в моменты одолевающих Сюэ Яна приступах ярости, он выскакивал из похоронного дома на улицу – туда, где под окнами недвижимо, словно вросшее прочными корнями в землю дерево, стояла высокая фигура в темных одеждах – и вихрем налетал на Сун Ланя, обрушивая на него брань и весь скопившийся яд: кричал, что это все его вина, что если б его нога не ступила в город И, ничего непоправимого бы не произошло, Синчэнь бы не покончил с собой, да и сам Сун Лань оставался бы жив. Уже однажды оставив Синчэня, зачем он, спустя столько времени, захотел вернуться? А теперь все трое вынуждены были платить за его непостоянство. Сам-то Сюэ Ян оставлять Синчэня не собирался никогда до самой смерти. И даже после – он все еще околачивается подле синчэнева гроба. Он колотил живого мертвяка по твердой, словно камень, груди, продолжая говорить и обвинять его, недвижимого и молчаливого, захлебываясь собственной истерикой, и что-то в этот момент мелькало на дне мертвого взгляда такое, чего Сюэ Ян никогда не замечал, полностью поглощенный собой. Иногда, стихая, истерика все еще оглаживала их остаточными беспокойными волнами, и Сюэ Ян брал лицо Сун Ланя в ладони, долго-долго глядя в никогда не принадлежавшие ему глаза, незаслуженные, такой себе прощальный подарок от бывшего друга, и грозился их вырвать, как случилось уже однажды с его собственными. О, как ему, хотелось это повторить. Не из-за мести – просто глаза Синчэня не должны быть на лице Сун Ланя. И ни разу его рука так и не поднялась исполнить угрозу, даже не дрогнула в эту сторону. Ну и ладно, думает Сюэ Ян, пока склоняется к холодным – мертвым – губам Синчэня, и вокруг них неровный свет свечей пляшет по глиняным стенам, так ты нравишься мне даже больше. По крайней мере, я могу тебя касаться, как захочу. Время «потом» наступает сейчас: он преодолевает оставшееся между ними расстояние резким рывком, словно бросается с разбега в топкие болотистые воды, полные гулей, навсегда, посмертно, чтоб его утянуло на самое дно и он больше никогда не всплыл. Губы у Синчэня жесткие на ощупь, точно выступы льдистых скал. Сюэ Ян пытается растопить их своими, горячими; языком пробует разомкнуть не поддающуюся плоть, и проникнуть глубже. Твердость льда остается неприступной, только мокрая соль почему-то оседает во вкусе. Почему? Сюэ Ян отстраняется, и понимает – это влага, выступившая из его глаз, от которой мутнеет во взгляде. Застывшие слезы. Совсем как в тот день. Иногда истерика настигает его, обрушивается, словно шторм, покидающий тело. И рушится тогда вокруг все – сметается со стола так и не тронутая еда, сам стол обращается щепками от удара о стену, скамья подлетает вверх так, словно ничего не весит, и падая, тоже разлетается на части. Только Синчэнь все равно не встает. Как не вставал ни после уговоров, ни после угроз. Его нетленное тело, пустое и бездушное, – словно насмешка над Сюэ Яном, самая злая и унизительная пощечина: смотри, это свет, которому уже никогда не светить для тебя. Ну и ладно, думает Сюэ Ян, я все равно тебя получу, даже если мертвым. Ты уже мой, и никто не посмеет тебя отнять. Он снова склоняется над Синчэнем, целует остывшую кожу щек, зарывается рукой в гладкие волосы, спускается поцелуями ниже, тянет ворот белоснежного ханьфу в сторону, обнажая ключицы и грудь. Только шеи с местом пореза его губы не касаются. Сюэ Ян раздевает Синчэня медленно, слой за слоем снимая его одежды, и его нагота кроме трепета ничего в нем не вызывает. Тело Синчэня, стройное, но натренированное, а от того жилистое, с красивыми перекатами мышц, полностью перед ним раскрытое, манит доступностью и беззащитностью. Не тронутое тлением, оно не пахнет ничем, кроме трав, которые были замочены в тазу с водой: немного от шалфея, немного чабреца и лаванды, и совсем чуть-чуть мелиссы. Запах поверхностный, в кожу не впитывается, скоро совсем исчезнет – омывать его тело душистой тряпицей все равно, что натирать камень. Но если это хоть ненадолго подарит призрачную иллюзию живой плоти, Сюэ Ян готов омывать его каждый час. Сяо Синчэнь неподвижной высеченной из мрамора скульптурой возлежит на импровизированной из деревянного ящика, полного соломой, постели – гробом это назвать у Сюэ Яна язык не поворачивается. Таким – он его точно не оттолкнет, что бы Сюэ Ян ни сделал, а значит – он нравится ему даже больше. И можно позволить себе что угодно. Например, опустить свою голову ему на голый живот, а сверху накрыться его ладонью, ледяной и тяжелой. И представлять, что Синчэнь гладит его по волосам, перебирает пряди. Можно закрыть глаза, и оказаться в прошлом: а-Цин еще не бродит слепым призраком по пустым туманным улицам, а Синчэнь сидит у крыльца на стылом выступе – так близко, что стоит только чуть податься вперед, и Сюэ Ян бы впечатался в него всем собой (ах, потом, думал про себя Сюэ Ян, подпирая кулаком щеку, вдоволь любуясь на точеный профиль, все еще успеется, все будет, некуда торопить события), – и ловкие пальцы его плетут корзины наощупь, пока он смеется с сюэяновых шуток. Можно, конечно, осмелеть, и допустить совсем вольность – потянуться к светлым бедрам, огладить, сначала робко, словно спрашивая разрешения, но не дождаться протестов, и мять плоть пальцами. В паху у Сюэ Яна тяжелеет от возбуждения. Можно раздеться, потому что вдруг становится жарко, а Синчэнь приятно прохладный, и вот бы ощутить его всем телом, прижаться ближе, упереться вставшим членом в бедро, потереться, оставив на коже влажный блестящий след от проступившей с головки смазки. Уткнуться лбом в его плечо или впиться в него укусом, тихо постанывая. Можно потянуться к сброшенным одеждам, вынуть из складок припрятанную еще тогда (в прошлой жизни?) баночку с маслом, и окунуть в густую вязкую массу пальцы. Завести за спину руку, и попробовать себя растянуть – протолкнуть сначала один палец, и дать себе привыкнуть, на пробу просунуть глубже, и вытащить до первой фаланги. А добавив второй, уже можно начать ими двигать интенсивнее, гладить себя внутри, ощущая подушечками упругие стенки, и как плотно они обхватывают после каждого поступательного движения. Можно растягивать себя бесконечно долго, время от времени задевая самую чувствительную точку, от давления на которую по позвоночнику пробегает дрожь, добавлять и третий, и четвертый пальцы; и представлять на месте своих – синчэневы. Но когда и этого оказывается недостаточно (всего недостаточно, и никогда не будет), на глаза Сюэ Яну попадается Шуанхуа, что так удобно расположился подле гроба Синчэня. Белоснежный, в этой сумеречной, густеющей темноте, он кажется вобравшим в себя весь свет мира – дневной и вообще. Может быть, именно поэтому в самом Сюэ Яне света никогда не было – весь, что мог, он еще перед рождением отдал Шуанхуа, чтоб у Синчэня его было за двоих, троих, за целое поселение. А теперь этого света жадно хотелось немного и для себя. Но Синчэня больше не было, а душа его, рассыпавшаяся осколками, не отзывалась. И не существовало в мире больше человека, способного Сюэ Яну дать то, чего он так страстно желал. Он подхватывает с пола меч быстрее, чем успевает о чем-то подумать. Рукоять Шуанхуа, гладкая, с выступающим закругленным навершием, в его руках ощущается приятной тяжестью. Интересно, налитый возбуждением член Синчэня чувствовался бы так же? Сюэ Ян снова окунает пальцы в масло, и любовно оглаживает рукоять, мысленно примеряясь: меч не толстый, изящный, и в подготовленной дырочке должен ощущаться в самый раз. Смотри, Синчэнь. А если не хочешь, немедленно поднимайся. Но мертвое – мертво, что безжизненному телу до сходящего с ума Сюэ Яна с его демонами? Он коснулся навершием растянутого входа, и одним слитным движением надавил – рукоять тут же вошла в него сразу на половину. Этого казалось мало, Сюэ Ян зажмурился, и с шумным выдохом, перехватив меч удобней, протолкнул дальше, почти на всю длину рукояти. Шуанхуа был в нем. Распирал изнутри, давил на чувствительные стенки, задевал ту особую точку, если повести бедрами из стороны в сторону. Шуанхуа был в нем. Разбивший душу Синчэня на осколки, хранивший его последние прикосновения, ослепляюще светлый и обжигающе холодный. Оргазм, вымученный, выстраданный, нагнал Сюэ Яна через пару минут. Крупно вздрогнув всем телом, он излился на голое синчэнево бедро, о которое продолжал тереться возбужденным членом. Ночь за окном смешивала и сгущала темные краски, но они и на половину не были столь же темны, как душа Сюэ Яна, лишившаяся света, к которому не успела прикоснуться.