Хочешь, я расскажу, чем все закончится?

- Облюешь машину - будешь сама ее отмывать, - холодно произносит женщина, даже не взглянув на пассажирку, лишь неуловимо сильнее сжав пальцы на рулевом колесе. Арбенина часто и поверхностно дышит, прижавшись виском к холодному окну. Ее тошнит, перед плотно закрытыми веками закручивается спираль с какими-то мутными вкраплениями, к горлу подкатывает ком. - Останови… - сипит Диана, судорожно сглатывая, и когда «Импреза» резко виляет в сторону обочины и тормозит, буквально вываливается наружу, обдирая ладони о гравий. Желудок болезненно сжимается и будто выворачивается наизнанку, в глотке встает кислая вязкая горечь. Когда кажется, что больше изнутри просто уже нечему выходить, она тяжело приваливается к переднему колесу, вытягивая ноги и вытирая рот тыльной стороной ладони. Голова все еще кружится, и больше всего хочется свернуться в позу эмбриона прямо здесь, на мокрой грязной обочине, и сдохнуть. Но не дадут ведь. - Как ты меня, сука, нашла? – каждое слово дается с большим трудом, и в ответ слышит лишь злую усмешку. И Диана, не открывая глаз, может отчетливо представить это выражение брезгливости и отвращения на лице женщины. Представить, как она кривится и поджимает губы. - Все твои блядюшники, Арбенина, я давно выяснила — на всякий случай, так сказать, - все так же холодно отвечает она. Обходит вокруг машины, открывает багажник, чем-то шуршит. После, подойдя вплотную, ощутимо пинает в бедро носком явно дорогих кожаных туфель. – Поехали, я хочу добраться до Питера хотя бы к утру, - и кидает ей на колени большой черный мешок с замком. - Подстели, меня не прельщает перспектива делать химчистку салона. Арбенина открывает глаза и морщится. - Это что, мешок для трупа? – чуть дрогнувшим голосом интересуется она, неуверенно поднимаясь на плохо слушающиеся ноги с дрожащими коленями, нервными пальцами сжимая плотный целлофан. - Да, - звучит сухой ответ, легкое пожатие плечами, и Диану передергивает. Стекла опущены, в салоне стоит ровный монотонный гул мотора, смешанный с шелестом шин, и гуляет ноябрьский пробирающий ветер. Холод отрезвляет быстро, и Арбенину начинает потряхивать, она ежится, обнимает себя руками в бессмысленных попытках хоть чуть-чуть согреться. Когда ее бесцеремонно забрали из клуба, то даже не удосужились прихватить куртку. Вещь откровенно жалко, совсем новая ведь. Диана старается стучать зубами не так явно, косится на женщину за рулем – в голубоватом отсвете приборной панели та внезапно выглядит на свой возраст – отчетливо проступают тени и морщины. Сосредоточенный взгляд сквозь как всегда затемненные очки устремлен на ленту ночного шоссе, губы плотно сжаты в узкую полоску, длинные пепельно-русые волосы собраны в неаккуратный узел. На ней темно-серое пальто поверх шерстяного оливкового свитера крупной вязки и темно-синие джинсы, кожаные перчатки. Должно быть, она сорвалась сразу, не задумываясь - как всегда, когда Сурганова звонила. Если откровенно, то Диана уже давно сбилась со счета, сколько раз за последние два года эта зараза вытаскивала ее из всякого дерьма: откапывала, приводила в чувство и доставляла домой... Тогда у нее еще было это "домой". - Закрой окна, пожалуйста… - стуча зубами, с трудом выговаривает Арбенина и тянется к решеткам печки. Пакет, на котором она сидит, совсем заледенел, хрустит при каждом движении. Теперь холод сковывает со всех сторон. - Нет, - все так же сухо и без эмоций, - быстрее очухаешься. - Ненавижу… - сквозь зубы цедит гитаристка. - Взаимно, - кривая усмешка мелькает на губах. Диана не понимает. Она знает, что вызывает лишь глухое раздражение. Знает, что ее терпят из-за Светы, и она терпит в ответ, всеми силами давя вспышки острой, жгучей ревности — слишком многим обязана. Эта женщина появилась в их жизни несколько лет назад. Просто однажды в конце октября дядя Вова, тихий одинокий алкоголик из крайней комнаты, поймал "белочку". Его увезла неотложка, назад он так и не вернулся. Вместо него уже в конце ноября появилась она. Высокая, худая, жилистая, с резкими чертами лица и длинными пепельно-русыми волосами, чаще всего завязанными неаккуратным узлом с торчащими «петухами», будто ей лень пользоваться расческой. Диана увидела ее впервые ранним промозглым ноябрьским утром, где-то через неделю-полторы после Светкиного дня рождения, когда, проснувшись в одиночестве от холода на их хлипком узком диване в комнате, отправилась искать свою скрипачку. Эта женщина стояла у плиты в темных джинсах и застиранной сероватой футболке с растянутым воротом. Длинные прямые распущенные волосы прятали лицо. Возраст было не определить: ей могло быть как тридцать, так и сорок. Она варила кофе в металлической солдатской кружке и внимательно слушала Светкину восторженную болтовню. Цепкий взгляд серо-зеленых глаз поверх стекол очков тогда прошелся по Диане — не задерживаясь, но стало не по себе все равно, и снова вернулся к Сургановой, которая увлеченно рассказывала байки из своей студенческой жизни, уплетая сухофрукты и орехи из глубокой тарелки. А потом, заметив Диану, представила собеседницу Марой. Гитаристка тогда фыркнула, с ехидством заметив: - Типа как богиня смерти? Женщина медленно убрала кружку с огня и повернулась к ней всем корпусом, упираясь ягодицами в край стола. Выражение ее лица выглядело нейтральным и совершенно нечитабельным, а вот взгляд – глаза потемнели, стали похожи на засасывающие омуты глухих болот, это было видно даже за стеклами круглых очков. - Да, типа того… - от ее голоса по коже прошел холодок. Кофе тогда женщина разделила между собой и Светой. Диана поджала губы и зло сощурилась, чувствуя, как сознание затапливает ревность. Дернулась и умчалась на улицу курить. Они не сошлись сразу. Мара Артемова раздражала ее своей холодной надменностью, непробиваемым спокойствием и ехидством. Она Мару — кажется, одним своим существованием. Арбенина бесилась, срывалась, а та лишь ухмылялась в ответ. К счастью, наедине друг с другом они почти никогда не оставались, всегда буфером выступала Света. С Сургановой же у Мары были какие-то особые отношения – Диана не понимала их, но видела, как меняется взгляд Артемовой, как его затапливает нежность и теплота, видела - и ревновала до одури, скрипела зубами, стискивая пальцы до побелевших костяшек. Раз даже попыталась в своей привычной манере с помощью кулаков выяснить отношения. После того, как Мара в очередной раз притащила для скрипачки огромный пакет кедровых орехов, мед и черный настоящий шоколад. Светка с таким детским восторгом накинулась на него, под полным обожания взглядом Мары, что Арбенина не выдержала. Развернулась на пятках и свалила. Вернулась ближе к полуночи, хорошо приняв на грудь, и тут же отправилась к ненавистной соседке. Женщина даже не стала слушать ее пьяные вопли, перехватила руку, развернула и с легкостью впечатала оппонентку в стену, придавливая всем телом. Диана попыталась взбрыкнуть, но не смогла, Мара была крупнее и явно сильнее. Крепче вдавив Арбенину в стену, тихо прошипела на ухо: - Еще раз сунешься ко мне — и так легко не отделаешься... После той ночи Диана лишь прожигала Артемову взглядом издалека, все так же сходила с ума и безмолвно бесилась, когда видела Мару рядом со своей скрипачкой! Своей! А потом случилась больница и страшный диагноз. Мир рухнул. Арбенина помнила светло-зеленые стены коридора, шум в ушах, абсолютную пустоту в мыслях и сковывающий ужас. Первый человек, к кому она пошла, когда грузная санитарка вечером выгнала ее из отделения, – ненавистная соседка по коммуналке. Мара врач, хирург, онколог, Светка так часто с восхищением упоминала про красный диплом и кандидатскую, про работу в онкодиспансере. Шел дождь, и Диана курила, сидя на облупившемся подоконнике, Мара варила кофе, как всегда в железной кружке. Ее голос тогда прозвучал ниже, чем обычно: - Она выживет, - твердо и уверено, не поворачиваясь. - Вовремя поймали. И Диана просто поверила. Почти не удивилась тому, что это Мара настояла на обследовании и сама чуть ли не силком оттащила Свету в больницу. Не требовала объяснений, когда узнала, что и оперировала Сурганову сама Артемова. Не задавала вопросов, откуда появлялись деньги на отдельную палату, дорогие импортные обезболивающие и другие препараты. Она почти поселилась в больнице, цеплялась за худые бледные пальцы Сургановой и умоляла жить. И Света выжила тогда. Спустя километров сто Мара наконец-то сворачивает на заправку. Через дорогу огромная парковка для фур и автобусов, несколько примитивных придорожных кафе и на удивление прилично выглядящая, явно недавно отстроенная гостиница. - Купи где-нибудь воды, - приказывает женщина и кидает на колени Арбениной несколько купюр. Та с трудом выбирается из машины – потряхивает от холода и отходняка, тело будто одеревенело, пальцы слушаются плохо. Диана медленно преодолевает трассу и по очереди тыкается в каждую забегаловку. Пара бутылок воды и растворимый дешевый кофе, но главное — горячий, несколько жирных, промасленных беляшей в пакете. Когда она возвращается к машине, Мара просто стоит, задумчиво вглядываясь в темноту на другой стороне, руки сложены на груди. Сейчас она смотрится инородным включением в окружающей действительности: натянутая, напряженная. Диана быстро забирается в салон — к счастью, окна наконец-то закрыты, а обогрев шарашит по полной. Кажется, кто-то сменил гнев на милость, и Арбенина не заработает воспаление легких, пока они доберутся до Питера. Постояв еще минут пять, женщина наконец садится на водительское сидение, сжимает рулевое колесо. От нее волнами исходит злость - нет, скорее, даже ярость, которую Артемова с трудом сдерживает. И неосознанно Арбенина пытается вжаться в обшивку двери. Становится почему-то страшно. - Хочешь, я расскажу тебе, чем все закончится? – неожиданно вкрадчиво интересуется Мара, даже не поворачивая головы. Диана зависает, так и не донеся стаканчик с растворимой бурдой до рта. Мотор начинает рычать, и «субару», резко тронувшись, выруливает на трассу и мгновенно набирает скорость. Горячая жидкость выплескивается на ребро ладони, и снайперша досадно шипит, перехватывает кофе в левую, а правую вытирает о штаны — им все равно уже прямая дорога на помойку. - Через месяц ты выгонишь ее из группы и из своей жизни. Будет притянутая за уши официальная версия, будет неофициальная версия для своих. А правда... правда всегда будет банальна и проста – ты просто самовлюбленная эгоистичная сука. Будет слава. Наркотики, алкоголь... не то чтобы ты сейчас этим не злоупотребляла, - короткая пауза, стрелка спидометра угрожающе карабкается наверх. - Толпы безымянных баб на одну ночь, чьих имен ты даже спрашивать не будешь, не то что запоминать. Тебя будет штормить из стороны в сторону. Будут попытки суицида, откачают. Ты будешь приползать к ней, как побитая собака, она будет принимать. После ты будешь уходить, каждый раз навсегда, каждый раз проклиная ее в каждом интервью, делать вид, что ее вообще не существовало. Что «Снайперы» - это только ты, и дуэта никогда не было, как не было и Магадана. После очередного срыва будет отделение неврозов. И там ты наконец решишь — хватит, снова вернешься к ней. В Штатах сделаете ЭКО, родишь детей, двух, мальчика и девочку. Она привяжется к ним, будет считать своими. Ты будешь обожать сына - он будет очень похож на нее. Он… - она осекается, видно, как ходят желваки на бледных скулах и сильнее сжимаются пальцы на руле. - Будет казаться, что вот оно, счастье, но твоя неконтролируема ревность, эгоизм и патологическое неумение фильтровать базар снова все испортят. Ты снова уйдешь, обвинив ее во всем, как всегда не думая ни о ком, ни о ней, ни о собственных детях. Навсегда, теперь точно уже навсегда… По-прежнему будут бабы на одну ночь, только одна задержится, но она будет не ею… Замены из нее не получится, как бы ты ни старалась, ни для тебя, ни для детей. Ни из кого не получится. Будут отмены концертов. Долги. Кабальные контракты. Море фальши и лжи, в которой ты будешь захлебываться. И чтобы не сойти с ума, снова вернешься к алкоголю и наркоте, как результат - начнутся проблемы с сердцем. Будет давить лютое одиночество. Твои попытки пойти с ней на контакт разлетятся крахом. Она будет вежлива и холодна, не более. Но отыграть на двадцатипятилетии согласится. Когда окажешься с ней на одной сцене – тебя накроет окончательно. Ты наконец-то признаешься себе в том, что без нее больше не можешь. Твои попытки забыть ее – провалились. И как бы смешно ни звучало – она стала не только твоей первой любовью, но и единственной. Ты будешь добиваться ее долго, целенаправленно, медленно разрушая все возведенные за годы врозь барьеры. Первый прорыв случится после сердечного приступа, который прихватит тебя прям на горнолыжной трассе. Тогда она прилетит к тебе сама. После еще год ты будешь убеждать ее в искренности своих намерений, что если ты вернешься, то насовсем. Она сдастся все-таки. Следующие пять лет будут подобием медового месяца. Вот он, твой второй шанс в новую счастливую жизнь с ней и детьми. Ты будешь парить. А потом все закончится… Резко. Злая ирония — она станет и твоей последней любовью. Арбенина понимает, что боится дышать, и все сильнее сминает в кулаке уже опустевший пластиковый стаканчик. - Уснувший водитель длинномера на трассе во Всеволожск. Она не успеет даже среагировать. Сын скончается на месте, она – по дороге в больницу. Дочь отделается парой сломанных ребер, ушибами и синякам. Простить ее за то, что она выжила, а они нет, ты не сможешь. Простить себя за то, что была на какой-то очередной ненавистной тебе премии, а не с ними – тоже. Тебя сорвет прямо на похоронах, хотя ты уже будешь на седативах. Клиника, двадцатичетырехчасовое наблюдение. Пройдет месяц, прежде чем тебя выпустят, посчитав достаточно вменяемой. Идиоты. Дочь найдет тебя на следующий же день в вашей спальне в доме во Всеволожске. Передозировка. - Ты не можешь всего этого знать… - хрипит Диана. Женщина лишь глухо усмехается в ответ и бормочет скорее себе: - Я бы хотела этого не знать… Не пойму… Никогда мне не понять, как она могла любить тебя все эти годы… прощать… верить… принимать… - Что, хочешь, чтобы она любила тебя? Че, думаешь, я совсем дура? И слепая? Не вижу, как ты на нее смотришь?! Я думала, Аветисян, сука, к ней клинья подбивает, ну куда там... Сама ведь хочешь к ней в штаны залезть! - выплевывает Арбенина, приходя в себя после услышанного. Открывает окно и вышвыривает смятый кусок пластика. Мара фыркает, косится на нее и сухо произносит: - Сейчас я хочу свернуть тебе шею. И Диана замирает, страх усиливается, расползается по телу неприятным липким холодком. Она отчетливо осознает – Артемова не шутит, и легко может это сделать… Они приезжают в Питер в предрассветной дымке. Ноябрь властвует, холодный и дождливый, обрывает пожелтевшую листву с деревьев и нагло швыряет ее под колеса машин, сеет мелкий, надоедливый дождь. Улицы почти пусты еще, и Мара, ничего не говоря, везет Арбенину к себе. - В душ, - приказывает женщина, как только они оказываются в прихожей, - от тебя воняет. Шмотки оставь на полу, я их выброшу. Ванная там, в первом шкафу чистые полотенца, там же халат, - указывает рукой в глубь коридора. Диана никогда прежде здесь не была – квартира ощущается нежилой и совершенно безликой. Кругом металл и стекло, и все серо-белое лишь с редкими вставками дерева. Скинув вещи на черный керамогранит, Арбенина забирается под горячую струю воды. Как только алкогольный туман рассеивается окончательно, приходит полное осознание — равнодушный голос Мары в машине, отстранено расписывающий ее жизнь – и она верит. Этой женщине, несмотря на сложные отношения, Диана почему-то верит всегда. Она ведь поняла еще тогда, в девяносто третьем, в темной, захламленной прихожей питерской коммуналки. Увидела этого взъерошенного, укутанного в мешковатый халат гнома с растрепанными светлыми кудрями и глазами цвета зимнего северного моря, и поняла — навсегда. Навсегда. Почему тогда? Потому что «самовлюбленная эгоистичная сука…» И потому что она трус. Арбенина всегда боялась, что в какой-то момент наваждение спадет, Светка посмотрит на нее и поймет, что Диана со всеми своими заебами, комплексами, страхами, неуверенностью в себе, неконтролируемой ревностью и в целом мерзким взрывным характером ей не нужна. Поэтому ее несло... еще с Магадана: она металась, причиняла боль своей скрипачке, страдала сама, сходила с ума, умоляла о прощении - и снова по кругу. Когда они вырвались в Питер, Диана дала себе слово, что все будет иначе — и как обычно, не сдержала. Она все так же боялась, ревновала Свету еще сильнее к друзьям и просто знакомым, все так же причиняла боль. А с появлением Мары стало еще хуже - ревность съедала изнутри, Диана видела, как эта женщина смотрит на Свету, с каким трепетом относится! И прекрасно понимала, что не выдерживает никакой конкуренции с ней. Баба с небрежной прической и в застиранной растянутой футболке неожиданно на самом деле оказалась крутой: престижная профессия, спортивная тачка, дорогие шмотки, разнообразные деликатесы для Сургановой. А Арбенина? Вчерашняя студентка, лабающая по забегаловкам, квартирникам и фестивалям. Да, Светик с радостью делит с гитаристкой эту богемную полуголодную жизнь, мол, "художник - он обязан быть голодным, он худой, но гордый, он художник", иногда цитировала она. Но сколько еще это будет продолжаться? Когда поставили диагноз, страх превратился в ледяной, неконтролируемый ужас. Каждый раз, приходя в больницу к Сургановой, Арбенина боялась, что немыслимо спокойная медсестра отправит ее не в палату, а в морг. На самом деле, она понятия не имела, как бы это выглядело в случае смерти Светика, но представлялось именно так. Этот страх душил, делал каждый шаг к больнице тяжелее и тяжелее. Облик похудевшей, бледной, но бодрящейся Сургановой облегчения не приносил, наоборот — у скрипачки действительно был такой вид, будто она в любой момент может умереть. Это питало страх, и он выжигал в душе Дианы все без остатка, воцаряясь и не собираясь куда-либо уходить. Она пыталась притупить это ощущение страха тогда, в первый раз, алкоголем, потом, во второй, другими женщинами — молоденькими, здоровыми, доступными, глупо хихикающими. Однако, когда просыпалась, становилось только хуже — к страху присоединялось отвращение к себе. И желание заглушить эти два разъедающих кислотой чувства новой порцией алкоголя, наркоты и девушек замыкало порочный круг. Арбенина искала выход, и недавно ей стало казаться, что нашла. Она боится за Сурганову — значит, надо вычеркнуть ту из своей жизни, и страх уйдет, разорвется круг. Надо лишь подготовить себя, собрать волю в кулак — и сделать это. Что будет потом, волновало мало... до сегодняшнего дня. Арбенина прижимается лбом к еще прохладному пластику душевой кабины, кусает губы и жмурится. Горячие тугие струи бьют по плечам и спине, но вытравить холод внутри почти невозможно. Она никогда не умела признавать свои ошибки. Но сейчас внезапно накрывает осознание - винить некого, только себя: Диана трусливо сбегала в Москву, оставляя Свету один на один с вернувшейся болезнью. Металлический вкус крови во рту от прокушенной губы не помогает остановить слезы. Она опять ни с чем не может справиться, даже с собой — с собой в первую очередь. После слез остается пустота, и Арбенина привычно начинает заполнять ее злостью, словно кирпичик за кирпичиком выкладывает стену, отгораживающую от реальности. Когда, укутавшись в халат и истерично, зло вытирая волосы полотенцем, Диана появляется на кухне, Мара привычно варит кофе, только теперь в турке. И этот привычный вид, пусть на совсем чужой безликой функциональной кухне, заставляет злой внутренний голос примолкнуть, стена остается недостроенной. От Артемовой не отгородишься никакими стенами. Ее странное знание пугает. Ее взгляд словно видит насквозь. Ее сила не зависит от надетой на ней одежды и крутой машины. И Арбенина впервые со дня знакомства неожиданно для себя задается вопросом: через что прошла эта женщина?