Как тополиный пух прибитый летним ливнем...

      » — Все записи до единой, больше их не покажут», — в голове у Кориолана снова и снова вертелась брошенная доктором Галл фраза, " — Все записи до единой… все записи до единой…»       Так что, прощай, Люси Грей… От тебя не останется и следа. В Капитолии тебя забудут, в дистриктах тебя едва знали, а в Двенадцатом никогда и не считали своей. Пройдёт несколько лет, и смутное воспоминание о девушке, певшей на арене, исчезнет совсем. Прощай навсегда, неизвестная циркачка… Покойся с миром там, где ты покоишься, мисс Бейрд.       Заканчивая свой третий курс, Кориолан вновь и вновь возвращался к тому осеннему дню, когда Волумния Галл провела для него образцовый практикум по работе с неудобными воспоминаниями. Особенно на занятиях Максенции Стим, посвящённых тому, что называлось в Капитолии «политикой памяти». В первую очередь, необходимо уничтожить, стереть, обнулить всё, что может послужить тем крючком, который не позволит ненужному образу провалиться в трясину обывательских мыслей о хлебе насущном. Полностью стереть записи неудачно проведённых игр было всё же актом высшей мудрости со стороны распорядительницы, признавал молодой Сноу. Хотя не раз и не два его прямо-таки подмывало попросить миссис Галл дать ему посмотреть ту мастер-копию, что она оставила себе… «для собственного развлечения», как язвила она перед ним в тот раз.       Сегодня профессор Стим говорила о том, что прошлое оставило большое количество всяких изображений, свидетельствующих о Тёмных временах, и дала задание прошерстить семейные архивы на предмет тех событий, забыть которые, по мнению студентов, было бы особенно полезным для благополучия Панема и его жителей. А у Сноу дома было что шерстить. Утренние газеты были в их семье ритуалом даже тогда, когда в дни осады они превратились в листовки небольшого формата. И мадам Бабушка вырезала и аккуратно складывала в особые папочки всё, что хотя бы только краешком касалось её героического сына.       Вот вырезка из «Capitol Post», на которой Красс Сноу позирует на фоне сбитого планолёта повстанцев, а вот, где он смотрит в ночной бинокль в сторону позиций врага. Десять, двадцать, тридцать фотографий. Одинаковых, словно снятых в один и тот же день. Кориолану только поначалу нравилось смотреть на своего героического отца, но с каждой новой газетной статьёй нарастала усталая скука, за которой, он уже чувствовал этот момент, глаза начнут закрываться сами собой. Взбодриться его заставило одно фото, показавшееся предельно странным. Отец и группа капитолийских офицеров были изображены в компании нескольких мужчин в неизвестной Кориолану тёмной униформе, казавшейся ему верхом несуразности, из-за цвета, беретов на головах и фасона, напоминающему спортивный костюм его доуниверситетских лет. Настоящий миротворец носит белый мундир строгого покроя, усвоил он ещё в голодном детстве, а не эти мешковатые, похожие на рабочие робы одеяния. Но то, что совсем лишило его сна, так это лицо человека, стоящего рядом с его отцом, явно одного из начальников среди незнакомцев. Из-под низко надвинутого на лоб берета на него смотрели с фотографии мёртвые глаза Люси Грей.       Та ночь продолжалась для Сноу почти до самого утреннего чая. Он вновь и вновь перебирал папки с газетами в поисках хотя бы одного похожего снимка, но так ничего и не нашёл. Генеральных историй Тёмных времён ещё не было написано, так что проконсультироваться с каким-нибудь знаменитым книжным обществоведом было нереально. Попытка порыться в школьных конспектах тоже ничего не дала. Он не любил этого предмета, на котором говорили о событиях, известных ему, капитолийскому мальчишке, получше, чем любому составителю учебника. В итоге, он слушал вполуха и почти ничего не записывал, полагая дело пустым и необязательным… Потеряв последнюю надежду обнаружить что-нибудь стоящее, Кориолан немного успокоился, решив, что единственное, что он может сделать, это поговорить с Мадам Бабушкой. Трудность заключалась только в том, чтобы правильно придумать вопрос, от которого у неё не появится желание улизнуть в свою раковину и закрыть створки. Размышляя над этим вопросом, он незаметно для себя заснул.