Любовь на кончиках пальцев

      Лука медленно опустил парня на кровать и стал разматывать отёкшую лодыжку. Крови было много, хотя Агрест и уверял, что это всего лишь ушиб.       Неплохой такой ушиб, учитывая что его правая щиколотка стала размером с колено, которое стойко упиралось в рёбра сидящего напротив Куффена, к тому же, ещё и место удара ощутимо пульсировало под его пальцами. — Думаю, нам лучше поехать в больницу, — вздохнул Лука, стараясь аккуратно подобраться к краям раны. — хирурги наложат швы и ты сможешь вернуться домой. — Нет. Не хочу чтобы моя лодыжка стала темой для обсуждения. Эти чёртовы папарацци итак мне покоя не дают. — Не хочешь чтобы они сфотографировали твою лодыжку или меня рядом? — зачем-то спросил Лука, продолжая колдовать над «ушибом»       Адриан фыркнул и неосознанно поджал губы. Он всегда так делал, когда знал, что его слова не приведут ни к чему хорошему, а лишь усугубят безвыходность ситуации. Как же много ему сейчас хотелось сказать, так много… Кажется, если бы он мог, то наверняка треснул бы по лицу затихшего Куффена, забыв о том, как сильно его любит. Но парень не мог. И всё потому, что черт возьми, он действительно любил его больше, чем себя самого и уж тем более, в разы больше своего задетого самолюбия. — Ты же знаешь, что это не так. — Знаю, а ещё я знаю, что глупо отказываться от квалифицированной помощи, надеясь на мои поверхностные знания десмургии. Что, если повязка окажется слишком тугой и тебе придется потратить месяцы на незапланированную реабилитацию? — Я верю тебе и верю, что ты никогда не причинишь мне вреда, — грустно выдохнул Адриан. — хотя ты и сам это знаешь.       Лука кинул на парня расстроенный взгляд и затянул края бинта так, что Агрест непроизвольно зажмурился. Конечно же, Куффен никогда не позволил бы Адриану попасть в передрягу, тем более с ним, тем более, из-за него… Все эти годы он бросал свои дела и летел к нему, пересекая весь город, руководствуясь при этом единственной целью: защитить своего Серафима от пьяных разборок и других неловких ситуаций, которые тут же обрушились бы на первые полосы жёлтых газет.       Сколько раз он оказывался посреди ночи на опустевшей окраине и потом терпеливо затаскивал пьяного Адриана на палубу Либерти, где они сидели до самого утра и лишь изредка переругивались, не переходя грани своих истинных ссор. Скорее, это был их маленький ритуал, которого Агрест придерживался как знакомых заповедей, ведь у него просто не было другой возможности остаться с брюнетом наедине, хотя и очень хотелось…       Лука уже много лет динамил Агреста, говоря что только так он сможет оградить его от давления общества, которому фактически принадлежала судьба молодого блондина. Это упрямство Куффена бесило, зарождая в душе Адриана неприкрытую злость, которая тут же отражалась мимическими морщинками на модельном лице, из-за которых он предсказуемо терял выгодные контракты, заключённые его отцом. — Почему ты не можешь дать себе шанс? Вдруг всё окажется не так отвратительно как ты представляешь? — вновь попытался Агрест, но пальцы Луки сорвались и больно надавили на рану. — А если нет? Я не хочу стать причиной, по которой твоя жизнь разлетится на части. Я просто не имею на это морального права.       Светлые глаза парня в момент потемнели и он с силой сжал кулаки. Конечно, подобные разговоры тяжело давались обоим, но Лука не мог поступить иначе. Все эти годы он ни разу не усомнился в решимости Адриана, но отвратительный пример собственного отца, постоянно всплывающий перед глазами, не позволял гитаристу поддаться на уговоры и отступить.       Само собой, что поступок родителей во многом отличался от ситуации, возникшей между ним и Агрестом, но суть-то по-прежнему была одной: пойди на поводу у эмоций и Адриан будет страдать. Ещё тридцать лет назад «беспородный» Оливье Куффен выкрал из дома свою возлюбленную — Анарку, хотя она в общем-то была и не против, а даже наоборот, настойчиво просила парня об этом. А что дальше? Всё рухнуло в один день: девушка потеряла свой дом, родственные связи, потом забросила престижный университет и, в конечном итоге, забеременела от мужчины Лукой. А после всё стало ещё хуже. Оливье уволили с работы и они с семьёй оказались на улице, без каких-либо средств к существованию. Тогда он не выдержал и ушел, оставив жену уже с двумя маленькими детьми прямо в центре любимого города.       Само собой, что пути назад у женщины не было, ведь волею судеб, она принадлежала к именитому роду Фуркад, за жизнью которого наблюдали тысячи парижан. Естественно, что после позорного бегства, Анарка стала откровенным изгоем, которого буквально травили на каждом шагу и обсуждали любые её поступки в назойливой прессе. Было чертовски сложно, но она нашла в себе силы и, проработав несколько лет на фабрике, выкупила у знакомого проржавевшую Либерти. Собственно, так подбитый корабль и стал родным домом для брата с сестрой, которые, в силу своего возраста, ещё не до конца понимали всей сути происходящего. Но это было давно, ещё лет двадцать назад…       Время шло, но по-настоящему наладить свой быт они смогли лишь когда Джулека перешла в среднюю школу, и то, все, кто проходил мимо корабля, до сих пор показывали на них пальцем и рассказывали друг другу всё «новые подробности» из жизни знаменитой беглянки. Нет, не такой жизни для Адриана хотел парень… — А разве я не имею права на свое мнение? На свободу действий и взвешенных решений? Это ведь моя жизнь, Лука! Я люблю тебя и хочу быть с тобой, а не провести десятки лет в золотой клетке собственного отца! Я не хочу жениться на Маринетт, не хочу выходить на подиум и делать вид, что у меня всё отлично! Не хочу жалеть о том, что так и не смог побороть твой страх и доказать, что мы достойны быть вместе!       На глазах Агреста застыли капельки слёз. Он ведь и правда хотел быть счастливым: жить, дыша полной грудью, наслаждаться обычными земными радостями, доступными абсолютно всем людям, кроме него, ощущать тепло пальцев Куффена, ругаться с ним по мелочам, о которых они бы потом и не вспомнили, а по праздникам собираться с Анаркой и Джул на палубе Либерти и размеренно обсуждать планы на будущее… — Готово, — тихо произнес Лука, завязав крохотный узелок на белоснежной повязке. — теперь ложись спать. — Ты не можешь поступать так со мной, — вспыхнул Адриан и больно вцепился в запястье Куффена. — Ты не можешь постоянно бросать меня, словно я какая-то вещь или игрушка. — Ты не игрушка, Адриан. Ты мой друг. Просто друг. И не в моих силах изменить то, что диктует нам общество, извини.       Агрест взвыл и резко ударил парня по холодной щеке. Куффен лишь зажмурился, так ничего и не ответив. Наверное, он заслужил это, проявив слабину и подарив надежду безумному мальчишке. Он не должен был возвращаться. Не должен был заходить внутрь, когда Адриан скрылся, не закрыв за собой дверь. Он оступился и теперь это стало слишком очевидным фактом в их жизни. — Не уходи, — одними губами прошептал Адриан и его руки неожиданно мягко сомкнулись на шее Куффена. — пожалуйста, побудь со мной пока я не усну. Я клянусь, что больше не скажу того, что тебе не понравится.       Блондин знал, что теряет его. Он чувствовал это каждой клеточкой своего тела, он дрожал, но по-прежнему не мог разомкнуть пальцы, что одержимо вплетались в пряди волос, пропитанных ароматами пачули и теплого сандала. В этот момент Адриану казалось, что в его грудь вонзаются сотни тысяч кинжалов и на живую достают из-под рёбер разбитое сердце. Он неосознанно захрипел, но его хрип лишь сильнее впитал эту боль, распространив волны гнетущего яда по венам.       Наконец, сильные руки Луки сомкнулись на его торсе и аккуратно уложили в постель. — Я не уйду. Спи, — прошептал гитарист, убирая прядку волос с острых скул побледневшего Адриана. — Обещаешь? — Да.

***

      Лука не знал сколько прошло времени с того момента, как Агрест прижался к нему, невинно свернувшись калачиком. Сейчас блондин напоминал ему измученного котёнка, которого так и тянуло погладить и напоить молоком. Такой юный, испуганный и абсолютно бессильный, словно в его жизни не было ничего кроме холода и разбитых надежд. Наверное, где-то так оно и было, но гитарист не хотел думать об этом. Он просто лежал и смотрел на спящего парнишку, интуитивно пытаясь запомнить каждую чёрточку на любимом лице. Бледный лоб, острые скулы, аккуратный прямой нос и мягкие губы, которые слишком часто скрывались под тяжестью влажного языка. Лука отвернулся. Он не хотел больше мучить себя, блуждая по лезвию ножа. Он не должен был отступать, как и не должен в забвении оставлять поцелуй на губах Адриана. Нет.       Брюнет слегка приподнялся, отстранив от себя парня, но это всё равно не мешало ему ощущать как грудь юноши размеренно вздымалась вверх, пробиваясь из-под джинсовой куртки и в точности копируя пульс самого Куффена. Он кожей чувствовал как по его телу распространялось тепло родного дыхания и неосознанно водил пальцами по волосам, которые подобно жидкому золоту, просачивались сквозь них и растекались по его загорелым запястьям.       Почему всё оказалось так сложно? Почему, даже спустя столько лет, они не смогли найти нужный ответ? Почему так отчаянно не хотели услышать друг друга и потому безжалостно мучили себя и свою вторую половину?       Половину. Если бы… Лука устало прикрыл глаза. На самом деле, он никогда не понимал почему подобные отношения привлекали к себе так много внимания. Неужели они так сильно отличались от тех, которые закоренелые консерваторы называли «традиционными»? По сути, это ведь те же самые чувства, те же эмоции, только направленные на человека, одного с тобой пола, но разве этот факт делает кого-то из влюбленных плохим? Ущербным изгоем, а не отдельно взятой, целостной личностью со своим правом на выбор? Нет… Но почему тогда в обществе подобные отношения находят лишь грязь и тонны унизительного осуждения? Но что такого ужасного и позорного в их действиях? Почему нельзя просто понять и принять, что если двое всё-таки решили быть вместе, то они могут быть по-настоящему счастливы лишь оттого, что любят друг друга? А если так, то какая тогда разница какого они пола? Ответ очевиден — никакой!       Откровенно говоря, Куффена изрядно измотала вопиющая ограниченность и узколобость такого мышления. Он ведь с детства привык относиться к выбору окружающих с пониманием и теперь искренне не понимал, почему так же не поступали другие. Да, возможно, в каких-то местах его теория и проседала, но все эти двойные стандарты слишком больно ударяли по сотням тысяч людей, к которым, волею судеб, относился и сам гитарист. Почему же тогда ни у кого не вызывало отвращения то, что некий абстрактный Андре любил нежиться на солнышке, сутками пропадая в толще солёного моря, а другой, скажем, Луи, в это же время стремился покорять горные вершины или разводить у их подножья костёр? Вопрос вкуса? Личностных предпочтений? Но почему тогда это не работало именно в их с Адрианом ситуации? Это же полнейший абсурд…       Лука взглянул на рядом лежащего парня и поцеловал его в растрёпанную макушку. В лицо тут же ударил терпкий запах дешёвого пива и отвратительных сигарет, но это сейчас было не так уж и важно. Главное, что рядом был он — забавный мальчишка с огромными зелёными глазами и непосредственной улыбкой, от которой становилось легко на душе.       Блондин же, словно почувствовав любящий жест, подпитанный приятными мыслями, улыбнулся и заелозил в постели, неосознанно подсовывая ладони под футболку Куффена. Едва уловимая волна ласки и немого тепла окутала гитариста и на миг заставила отступить от надуманных принципов. Как же сильно он скучал по своим ощущениям… Потому ли брюнет вспомнил их первый поцелуй с Агрестом, который отразился лёгким испугом в глазах улыбчивого подростка? Наверное, тогда он только начинал осознавать, что его незримо тянет к Луке. Эта странная смесь наивного страха и одержимости не могла не покорить сердце Куффена и он с готовностью ответил на неуверенный поцелуй Адриана, вложив в него всю свою нежность и ласку. А затем был ещё один и ещё…       Гитарист взвыл, отчаянно прикрывая губы ребром свободной ладони. Это было жестоко, слишком больно и слишком глубоко. Воспоминание будто вреза́лось в самую сущность его души и разбивало стекло, разделяющее прошлое с их настоящим. Он не должен был вспоминать об этом. Ему следовало бы забыть, но…       Где-то вдалеке щёлкнул замок и прихожую озарил яркий свет. Маринетт. Кажется, она вернулась от родственников чуть раньше, чем говорила Агресту. Что ж, наверное, оно было и к лучшему.       Наспех вытащив руки блондина из-под промокшей футболки, Лука встал. Ещё целое мгновение он смотрел на спящего Адриана, обводя его тело зачарованным взглядом, а после вышел из спальни, нехотя прикрыв за собой дверь. — Лука? Почему ты здесь? Что-то случилось? — Адриан слегка перебрал после концерта и упал с лестницы, но не беспокойся, всё уже в прошлом. Береги его, Маринетт, — сказал на прощание парень и дверь предательски скрипнула, возвестив блондина об уходе любимого музыканта.       Всё было кончено. Лука ушёл. Теперь уже навсегда. Агрест болезненно взвыл, зарываясь лицом в перьевую подушку. Он не смог остановить его. Он вновь проиграл, покорно приняв мучительный выбор Куффена… — Адриан, всё в порядке? — хрупкая рука Дюпен-Чэн неожиданно нежно коснулась его волос.       Агрест медленно обернулся, заставив её отпрянуть назад. Сейчас в глаза девушки смотрел уже не наивный и улыбчивый парень, покоривший подмостки всех известнейших подиумов мира. Это был зверь, безжалостно загнанный в угол. Он шипел от невидимой боли, а на дне его глаз отчётливо плескалось ледяное отчаяние. Мгновение спустя, он, наконец, смог собрать весь металл своего хриплого голоса и тут же обрушил его на голову притихшей брюнетки. — Нет. Не в порядке. Я устал, Маринетт. У меня больше нет сил продолжать этот спектакль. Плевать, что обо мне подумают остальные, но свадьбы не будет, прости…