Сгорая

Иван Грозный, царь всея Руси, человек, что одним взмахом руки наводит дрожь на самых храбрых своих воинов, впервые жалел о данной ему силе, когда видит перед собой Настасьюшку. Глазами своими она искоса смотрит, подчиняясь воле царской, но думается Ивану, что это его покорила краса неземная – Анастасия. Длинные косицы ее были тяжелы, густы и так блестели, что коснуться хотелось сию минуту. Щеки румяные от крепкого морозца и губы алее крови, что лилась с бойцов бравых, вводили в забвение и ладонь сама тянулась, дабы потрогать, ощутить! И вовремя себя царь одергивал, да только толку с того что? Он то видел, как грустнели глаза ее светлые, как краски с лица скрывались в одно мгновение. Нет, не боялась его Настенька, не боялась; любила. Всем своими пылким девичьим сердцем любила, а потому сглупила. Одно касание, а на месте девушки желанной — пепел. Горечь и злоба обуяла тогда царя. С плеч молодецких так и летели головы, и все мало Ивану было. Бояре, да люди придворные уже потеряли надежду: что, кроме царицы покойной, может царя образумить? Когда воевода Алексей Басманов пообещал своего сына привести к Грозному, тот лишь усмехнулся. Что ему дело до какого-то мальчишки? Разве что силой и умом он в отца своего пошел, а остальное — пустое. Через три дни в зале оказался юноша. Широкоплечий, длинноволосый и совсем безбородый, но до того красивый, что у всех находящихся там дыхание перехватило. Да ошибся Алексей наверное и это дочь его? Как мужчине, человеку служилому, такое личико дано может быть? — И что за девицу ты к нам привел, Басманов? — Раздалось откуда-то с края стола, за которым уселись тучные, раскрасневшиеся от выпитого вина бояре. — Как величать тебя? — Глянув исподлобья спрашивает царь. Все в зале смолкли. Царя перебьешь — беду на себя навлечешь только. Юноша провел ладонью по волосам своим, нервно поводя подбородком и сделав шаг, упал с высоты своего роста на колени самого себя не щадя. Грозный, видя такое, едва не вскочил с места своего, удерживая на языке: «Покалечишься ведь!». Не гоже ему, царю всея Руси, о выродках людей его заботиться. — Федор Алексеевич Басманов, — четко отвечает сын опричника. — Федор значит, — молвит Ивана, кивая. — И что же тебя привело ко мне, Федор. — На службу к Тебе, государе, — не задумываясь говорит Басманов. — А коли и так, — размышляет Грозный. — Кем быть желаешь на службе у меня, Феденька, — неожиданно мягко продолжает он, со злобой отмечая, как пронесся гул по лавкам длинным. — Кем быть прикажешь — тем и стану, - и это до того царя смешит, что даже не сдерживая насмешку он вопрошает: — А ежели в летнике тебе плясать накажу? Спляшешь? — В зале слышится звонкий протяжный хохот, но юноша пред мужчиной едва ли замечает это. — Коли велишь — спляшу, царе, — кивает мальчишка, а несколько прядей его смоляных влас касаются щек и рука Ивана сама тянется, дабы убрать их. Именно это и ужасает. — Опричником будешь, — делано равнодушно отрезает Иван, отворачиваясь, да рукой махая, давая понять, дабы вышли все. Царь желает остаться один сию же секунду. — Ну и народец, — фыркает царь, почти отплевываясь, когда в момент, испуганные внезапной вспышкой гнева мужчины поспешили уйти. — Могу ли я идти? — Тихо раздается голос сына Алексеева. — А чего с ними не убежал? — Ухмыляется Грозный, и в ту же секунду горечь сказанных им слов оседает на губах. — Я ничего не сделал, чтобы гневился на меня государь мой, — отвечает Басманов, и глаза у него такие кристально-чистые и ложью не замутненные, что нельзя не поверить. — Верю. Ступай, Федор, ступай. Юноша кивает и неспешно покидает залу. Он совершенно не выглядит напуганным или покорившимся воле царевой. Стержень внутри него крепкий, не сломанный еще! Федор Ивану напоминает Настасью.