Вечно лажаю

      Есть люди, которые ничего не ждут и рады всему, что произойдёт, и те, которые ждут и не рады ничему из того, что с ними происходит.       Я отношусь ко вторым. Наверное, в этом моя проблема – в завышенных ожиданиях, в вечном выборе и переборе. Меня много чего не устраивает, и я всегда хочу всё переделать, поменять, изменить: людей, себя, окружение, погоду, еду, режим сна, одежду, условия проживания, но, когда берусь за дело, не могу быть доволен тем, что делаю: недостаточно хорошо, не дожимаю, не делаю всё возможное.       Я всегда сливаюсь.       Когда я сказал себе это, я понял, что давно не испытывал радости. Настоящей, неподдельной радости, как у мальчишки, нажавшего на звонок незнакомой квартиры и с хохотом убегающего, чтобы не быть пойманным. Ещё я давно ничем не увлекался, ничем не мог заниматься, забыв о времени и погрузившись в дело. Я давно не восторгался.       Чувства угасли. Будто я вообще перестал чувствовать что-то, кроме злости и раздражения. Поэтому я решил развеяться в поездке, где не будет людей, режима, правил, где будет тихо и умиротворённо. Где я просто буду и очищусь от гадких мыслей.       Мне не удалось и этого.       Я решил устроить себе поездку на три дня и четыре ночи с пребыванием под летним небом около моря, вдали от города. Купил билеты на поезд туда-обратно, потом доехал на автобусе до нужного пункта, оттуда пятнадцать километров пешком до открытого, поросшего только зелёной травой склона, куда нормальный человек в здравом уме не двинет. Рядом не было даже закрытых пляжей и сопутствующих тому заведений. Я был абсолютно один. В день приезда даже обрадовался, что всё идёт по плану, что всё это пространство моё, и я могу без зазрения посвятить себя ему. Однако разразившийся ночью ливень искоренил мои яркие представления.       Прогноз погоды обещал солнечную неделю, но спустя несколько часов он показывал неделю сильных дождей вкупе с громом и молниями. Я сидел в палатке, ел сухпаёк, изредка выглядывал, чтобы проверить обстановку. Ветер лупил дождём в лицо и приказывал сидеть на месте. Ничего другого мне не оставалось.       Всё шло под откос.       Все три дня лил дождь, иногда он утихал, но мне это несильно помогало. Порывы ветра были бешеными и неуправляемыми, я не мог собрать палатку и уйти раньше. Это было невозможно. Все три дня я просидел в палатке и думал, чёрт меня дёрнул устроить себе такой роскошный отдых, где никого не будет и никто не поможет. Я опять облажался. И такое происходило постоянно.       На четвёртый день, когда дождь утих, я собрал вещи. Водрузил рюкзак на спину и двинулся к остановке. На расстоянии пятнадцати километров.       Было шесть часов утра, я был голоден, продрог до костей и еле видел слипшимися глазами. Лицо, кажется, раздуло, веки опухли, а губы были сухими. У меня закончилась вода, еда и терпение. Если бы я остался дома, я бы ныл о том, как дерьмово мне там, но у меня бы было всё необходимое под рукой.       Пожалуй, это то, что я буду ценить в первую очередь, когда вернусь.       Да, как хорошо, что есть дом.       Когда я достал телефон проверить время и местоположение, дождь опять начал накрапывать. Я чуть ли не заныл, сколько можно? Дерьмовая погода, дерьмовые условия, дерьмовое решение. Сам себе жизнь усложнил, почему нельзя было пойти проще? Поехать на какое-нибудь море с горой туристов и радоваться «природе»?       Конечно, так было нельзя, там бы меня бесили люди и их свинство.       Я вышел на протоптанную дорожку, рядом проходила не менее приглядная дорога для машин. Мне оставалось пройти одиннадцать километров. Рассчитывать, что рядом проедет спасительная машина, я не стал. Кто здесь вообще будет ехать, кроме долбанутого человека, вроде меня?       Я злился и язвил – это единственное, что я мог позволить себе. Ровно до того момента, пока не дошёл до разлившейся лужи, которая в траве доходила почти до коленей. Тогда я заткнулся, промочил ноги и шёл молча. Хотелось убиться.       Дождь усилился.       Когда я сделал привал в надежде достать из рюкзака воду, я вспомнил, что она закончилась. Без пренебрежения откинул голову и открыл рот. От влаги было хорошо. Я лёг на рюкзак и закрыл глаза. Так и хотелось остаться. И пусть завтра поезд. Пропущу, будут другие поезда. Мне бы не скрутиться от жажды на месте. Мне бы вообще выйти отсюда, а там уже посмотрим, как будет.       Я проглотил воду и оживился внутри. Стало хорошо.       Дождь заливал глаза и лицо. Тело не поднималось. Желудок скрутило, а кишки ныли. Я бы с радостью согнулся, но это требовало усилий, на усилия не было энергии.       Я услышал гудок. Он показался мне галлюцинацией. Бывает, человек слышит звон в ушах, почему бы ему не слышать гудок машины?       — Вам нужна помощь? — раздался мужской голос.       Я не раздумывая поднялся с рюкзака. Это не потребовало вообще никаких усилий.       Через поросль травы я увидел серую иномарку, из неё через открытое окно на меня смотрел парень. Ему было примерно столько же, сколько и мне. Может быть, больше. У него было время получить права и обзавестись машиной, у меня – нет.       Машина.       Если бы она у меня была, всего этого недоразумения можно было избежать во второй день и уехать в город.       Я хотел было сказать, что нужна, потянулся телом к нему, думая, что встану на ноги, но меня потянуло вперёд и я упал. В землю сказал, что помощь нужна.       Парень помог подняться, довёл до машины, усадил на переднее сиденье. Рюкзак, к своему удивлению, еле дотянул до багажника. Я хотел сказать, что помогу, подниму, моя всё-таки ноша, но голос не вырывался.       Парень справился, я хотел ему похлопать, но ладони слабо бились друг о друга.       Я выглядел плохо.       Из бардачка он достал полупустую пачку влажных салфеток и предложил мне. Я с благодарностью принял и вытер лицо.       — Меня, кстати, Никита зовут, — представился я, возвращая салфетки. — Чёрт, ты мой спаситель, — протянул я. — Мне кажется, я бы там отключился, и фиг знает, когда проснулся. А может, я бы захлебнулся дождём, такое, наверное, вполне возможно, как думаешь?       Во мне проснулся азарт, но парень опешил. Удивление чётко вырисовывалось на его лице, типа, чё я вообще гоню, какой захлебнуться дождём? Мне почти стало неловко.       Парню, как оказалось, уже было неловко.       — Я-я… не знаю. М-м-меня… Ар-ртур зовут. — Он заикался.       Он был смущён, потерян и не знал, как себя вести. Я же почувствовал себя в родной стихии. И пусть дело с заиками никогда не имел, заики оставались обычными людьми, и пусть я лажал миллиард раз, я определённо знал, с чего начинать и что делать.       — Я всегда такую чушь порю, можешь пропускать мимо ушей. Артур, да? Клёвое имя. Типа как у короля Артура. А ещё ты мой спаситель, да-да, тут определённо есть связь, — я засмеялся, а потом сжался, потому что желудок дико засосало. Прихватило так прихватило.       — Т-ты к-к-как?       — Почти отлично, — я показал большой палец, делая вздох. — У меня случились проблемы с припасами, — я указал на багажник, — ну и следом появились другие.       Кажется, Артур всё понял и полез на заднее сидение. Там лежал рюкзак походного типа и несколько пакетов. Он достал термос, открыл, понюхал и налил мне. Это был суп.       — О-о-он уж-же остыл, н-но не испортился.       Я офигел, но снова с благодарностью принял подачу.       Наконец-то было хорошо. Я расслабился и поел. Желудок понемногу начало отпускать, а я – дышать спокойно и непринуждённо. В этом что-то было.       Я снова кинул взгляд на заднее сидение.       — А ты откуда едешь? Тоже поход себе устроил?       — Н-нет, я п-просто п-поехал развеяться.       Я вроде бы тоже приехал развеяться.       — От чего? — Артур поморгал глазами. — Зачем нужно было развеяться? Хобби такое? — я отпил супа.       Артур ещё поморгал, смущённо улыбнулся краем рта и уронил глаза.       — Н-нет. С-с д-дев-вушкой расстался.       — А, вот оно как. Тоже хорошо, если подумать. А что у вас случилось?       Артура удивляло, почему я спрашиваю об этом, будто мы уже достаточно знакомы, чтобы изливать друг другу тайны.       — Если не хочешь, не говори, просто интересуюсь. Ты же меня спас. Как тут попытаться не узнать своего спасителя поближе.       Каждый раз, как я говорил «спаситель», Артур смущался сильнее.       — Н-ну, это же просто…       — Не, не просто, я пока шёл, мне ни одна, мать его, ни одна тачка не попалась. Я вообще не надеялся, что кто-то появится. А потом появился ты, — я подмигнул ему.       Парень был растерян. Ему никто не оказывал подобного внимания. А я знал, как оказывать такое внимание лучше всех.       — Так что с девушкой? Слушай, — я протянул чашку, — можно добавки?       — Д-да, — Артур встрепенулся и налил ещё.       — Спасибо.       Я посмотрел в его глаза, и он, наверное, подумал, что таким образом я подзываю рассказать.       — У-у н-нас всё н-нормально было, х-хорошо. Но п-потом В-вероника, — Артур одумался, — д-девушка м-моя, с-сказала, что со м-мной хорошо, н-но н-не как с п-парнем, п-понимаешь? Х-хорошо как с-с другом, но н-не парнем.       — Это жестоко, — вставил я. — Я понимаю, в чём дело, но, наверное, это можно было бы подать и по-другому. — Артур закивал. — И поэтому ты решил развеяться. Понимаю. Но, извини, что сразу в другую крайность, это хорошо, что она сказала сразу и не стала изводить тебя, тянуть резину, а выложила начисто не увиливая. Хотя, наверное, мужское достоинство подбила, да?       Артур неуверенно улыбнулся: о каком ещё мужском достоинстве я говорю?       — Тебе не нравится, что я столько говорю?       — Н-непривычно.       — А с Вероникой? Вы так не говорили? Ну, не прямо так, а что-то в таком духе?       — М-мы обычно… не так. М-мы больше говорили через… тело.       — Тело? — я решил пресечь свои интерпретации.       — Т-тактильные ощущения, знаешь? — Артур показал, как берёт правую руку левой, будто одна из них не принадлежит ему. — Это странно, но… так можно передать многое, что не говорят слова. Т-то есть люди не всегда говорят честно и искренне даже словами, а тело говорит намного больше, чем кажется.       — Типа мимика, пантомимика?       — Да, это, — Артур загорелся, поддался ко мне, а потом понял, что сделал, и угас. — Т-так и общались.       — Должно быть вам действительно было хорошо, если такой способ общения подходил вам обоим. Прикольно. Уважаемо, — я улыбнулся и дохлебал суп. — Это было восхитительно, — я протянул Артуру чашку. — Ты готовил?       Артур кивнул.       — А-а ты п-почему здесь?       — М, ну, знаешь, я из тех, у которых всегда что-то не на месте и они мечутся туда-сюда, чтобы найти то, что им подойдёт, но в итоге им ничего не подходит. По-моему, неудивительно, что подобный человек оказался в подобных условиях, — я показал на окно, а дождь лениво сползал, как бы поддерживая мои слова: «И ни разу не соврал».       Артур попытался обдумать мои слова, но это оказалось тяжело.       — Скажу проще, я хотел проветрить голову, побыть один, думал, поможет, но потом начался дождь и всё пошло наперекосяк. Я сюда три дня назад пришёл, и с того времени такая погода стоит. Ну, как такая? — Я быстро глянул за окно. — Хуже. Она была намного хуже.       Я понял, что согрелся, а пребывание в машине – комфорте и сухости, невероятно расслабляет.       — Т-ты п-пришёл пешком? — удивился Артур.       — С конечной остановки, да.       — Э-это же… — сомневаюсь, что Артур знал, сколько это.       — Пятнадцать километров до точки, которую я выбрал.       — С-с т-тем рюкзаком?       — Да. У меня ещё вода была и немного больше еды.       Больше Артуру было нечего сказать и спросить. Да, он был в шоке, а я был этому рад. Я наконец-то был чему-то по-настоящему рад. Для кого-то мои слова непривычные, новые, интересные, для кого-то интересен я и то, что я делаю.       Как вдох свежего воздуха.       — Наверное, это не слишком нормально, — засмеялся я, — но тогда были такие мысли, и я думал, что мне повезёт. Но я забыл, что мне чаще не везёт. Слушай, у тебя есть вода? Кажется, от сушки в горле так просто не избавиться.       — Сейчас посмотрю, — Артур снова полез назад.       Я оглянулся посмотреть, что-то шуршало, где-то бренчало, стекло сталкивалось с металлом.       — И-извини, нет. Н-но м-мы скоро доедем д-до посёлка, т-там м-можно будет купить.       — Да, ты прав, я потерплю. — Я ещё раз осмотрел заднее сидение. В голове вызревали гнусные мысли. Рано, ещё рано. Не нужно торопиться и всё портить. — Это у тебя там бутылка вина из рюкзака торчит? — я ухмыльнулся, а Артур уже привычным мне образом неловко улыбнулся краем рта. — Хорошо развеялся, — я согласился.       Жаль, сам не додумался купить себе чего-нибудь такого.       — А п-почему т-ты считаешь, — машина плавно двинулась, я краем глаза зацепил манипуляции Артура, — что т-тебе чаще не в-везёт?       — Почему, спрашиваешь. — Мне даже пришлось задуматься, чтобы вспомнить, почему я так для себя решил. — Если подумать, шанс, что ты родишься в успешной, престижной или здоровой семье, мал сам по себе, потому что таких людей меньшинство. Шанс, что из всех школьников ты будешь выделяться чем-то особенным, мал, потому что, как правило, все развиваются одинаково, а те, что становятся гениями, – явное исключение. Любая лотерея, розыгрыши строятся на том, что победитель всего один, — я заметил, что пейзаж начал меняться и дождь никак не мешал мне наслаждаться им, — все остальные остаются в проигрыше. Ну и получается так, что шанс, что ты получишь реально что-то хорошее, лучше, чем у остальных, крайне низок. Наверное, я даже удивляюсь, что мне повезло наткнуться на тебя. Ну или тебе на меня, — я улыбнулся, а Артур посмеялся, — вот как-то так. Получить что-то по удаче очень сложно, проще… ах, проще реально что-то делать своими руками и добиваться этого.       — Л-лучше синица в руках, чем журавль в небе.       — Да, типа того. Приятно, конечно, на этого журавля посмотреть, представить, что вот и ах, ты при деньгах, успехе, с отличным окружением, но и только. Жизнь другая.       — Да, понимаю.       Мы замолчали. Дождь отчётливо врезался в паузу, я был бы рад ему сказать, здесь ему меня не достать. Вдали сверкнула молния.       — С-сюда шторм идёт, — сказал Артур.       — Я удивлён, что он сюда ещё не дошёл.       С удовольствием отмечаю, что «те ужасные дни» стали просто «теми днями».       За тридцать минут мы доехали до посёлка. Артур сходил в магазин за водой и пирожками, я переоделся в сухое, хотя единственные кроссовки оставались насквозь промокшими.       — Скажи сколько, я переведу, — я принялся есть и запивать.       — Н-не беспокойся об этом.       — Ого, это же насколько мне повезло? Даже как-то странно. Нет, здесь точно что-то не так.       — Т-ты о том, что т-тебе не везёт?       — Вот именно. Как так может быть? Не представляю.       — В-всяк-кое бывает. П-почему бы не наслаждаться удачей, пока она есть?       — Хороший вопрос, — подметил я, — я из тех людей, которые зачастую всем недовольны, поэтому, когда всё идёт по маслу, я ищу, а где же изъян, «тут точно не всё чисто!». Хотя сам себе могу говорить: «Чувак, всё чисто и прилежно, ты же видишь, почему бы не принять всё как есть?» Но я начинаю думать, почему принять я не могу. Короче, со мной много проблем на самом деле.       — У тебя?.. — без запинки начал Артур, но решил не заканчивать. — Н-нет, н-ничего. Это п-прозвучит грубо.       — Да ладно, давай. Ты можешь. Вдруг это и будет тот изъян, который я искал? — мне очень нравилась ситуация, и я начинал заводиться. Артур скорее всего понимал, что что-то во мне меняется, как я напираю, но навряд ли придавал этому значение или определял, что именно во мне тревожит.       — Н-ну, э-это всё з-звучит т-так, б-будто ты н-не слишком уверен в себе.       — А, — я прикинул, с чего это должно было начаться, — думаешь, у меня проблемы с самооценкой?       Артур удивился, как я это понял.       — По-моему, это очевидно. Не знаю, есть ли люди с нормальной самооценкой, но всё это моё недовольство действительно на это похоже. «Фу, ты делаешь недостаточно, надо исправить, изменить, ты мог сделать лучше», – всё так и есть. Ты не промахнулся.       — Тебя это не задевает?       — Нет. Я себя намного больше задеваю, чем это могут сделать люди. Ну, потому что я себя намного лучше знаю, чем эти люди. У тебя, кстати, тоже, кажется, не всё с самооценкой в порядке.       Артур посмеялся.       — Д-да. Т-ты ведь слышишь, к-как я разговариваю.       — Проблема в этом или в людях?       Артур весь замирает, не вздрагивает, не дёргается, не вздыхает, просто ничего не делает и это чувствуется. Если бы он мог, все процессы в его теле замерли бы вместе с ним.       — В-в л-людях.       — В ком же ещё, — я улыбнулся и прижался к креслу.       — П-поедем? — спросил Артур.       — Ага.       Мне нужно было вернуться в город. Артуру тоже. Наши пути совпадали, и, как мой спаситель, Артур, конечно же, предложил подбросить. Я был рад согласиться.       На какое-то время в пути я задремал, а когда проснулся, не мог не поделиться открытием с Артуром.       — Я понял, что не так, — я бы хотел сказать о другом, но это всплыло первым делом.       — Ч-что?       — Не так давно, а может и давно, не помню точно, я читал одну мангу. Ты знаешь, что такое манга?       — Д-да…       — Эти японские комиксы. Кстати, не увлекаешься рисованием?       — Н-нет, не умею.       — Я тоже. А, так, возвращаясь к японским комиксам. Чернухи там навалом. И та, получается, тоже была из разряда таких. Всё начинается обычно, не удивлюсь, если есть фильм или короткометражка с таким сюжетом: парень ловит попутку, разговаривает с водителем, всё обычно-привычно, а в конце оказывается, что этот парень убил свою вторую половинку и таскался с её головой, прикинь? Жесть, — я засмеялся.       Артур не отреагировал. Не сказал ни «понятно», ни «дурдом». Я опять всё испортил?       — Ну, ты не подумай, я никого не убивал и ни c чьей головой не таскаюсь. Запах бы выдал. Не знаю, как точно воняет при разложении тела, но уверен, запах мерзкий.       Артур едва кивнул: какой запах, какое разложение тела? Но остановиться я уже не мог. И это у меня никогда не получалось.       Я облизнул губы.       — Так, наверное, и говорят убийцы. Хотя я не знаю.       — Я-я н-ничего так-кого о тебе не думаю.       — Тебе не нравится, когда о таком говорят? — Артур не отвлекался от пустой дороги. Я обратил внимание на его тело, на то, что оно говорило: руки напряжены, спина, кажется, тоже, Артур не откидывался на сиденье, как любой водитель, наоборот, его будто притягивало к рулю и отрывало от сидения. — О всякой чернухе?       Артур кивнул и слабо сказал «д-да».       Наверное, он молчал, потому что не хотел много запинаться. Вроде как заикание усиливается при волнении, поэтому лучше не начинать говорить, чем начать и пытаться дотянуть одно слово до конца.       Я потянулся к Артуру и положил руку на его бедро, почти дотягиваясь пальцами до паха. В тот же момент Артур свернул и резко остановился.       Я всегда всё портил, хотя знал, что не нужно делать, чтобы не доводить до такого: что не надо говорить, о чём не надо спрашивать, где нужно остановиться и не заходить дальше, я всегда видел границы людей, но всегда их переступал не в состоянии сдерживать себя. Это было выше моих сил.       Может быть, я не старался, поэтому так получалось, не дожимал. Я всегда не дожимаю и терплю последствия. Но мне всегда интересно, что случится, если я скажу, спрошу, не остановлюсь и зайду дальше. Мне нужно это узнать. Я не могу быть без этого. Без этого я бы давно перестал чувствовать.       Мне никогда не нравилось издеваться над людьми, но мои слова всегда выставляли меня подобным образом, и даже сейчас для Артура всё, наверняка, выглядело так.       — Уб-б, — он нервно забулькал, не пытаясь убрать мою руку, а я почти прижался к его уху.       — У тебя на кофте след крови.       После того, как сказал, я убрал руку и откинулся на сиденье. Артура как парализовало.       Когда он забирал мой рюкзак, я обратил внимание на его спину, на серую кофту, на растёртое коричневое пятно справа. Совсем небольшое, как мазок кисти.       Это могло быть чем угодно, не обязательно кровью, грязью, краской, йодом, но я бы не был так уверен, если бы в пакете на заднем сидении не увидел гору салфеток, когда-то влажных, когда-то составлявших половину пачки. Это не был однородный коричневый цвет: где-то он был темнее, где-то светлее, возможно, ими Артур обтирал руки или даже вещи, может быть, машину. Если бы он смывал следы грязи, цвет был бы другим, сохранились бы кусочки почвы, если бы это была краска, у него были с собой художественные принадлежности, если бы он вообще умел рисовать. Йод… маловероятно. Суп был бледно-жёлтого цвета. К тому же я знаю, как выглядит кровь на салфетках, и я очень сомневаюсь, что кровь его: для такого количества салфеток, ранение должно было быть очень сильным, оно бы повлияло на его физическое состояние, и первым делом Артур бы поспешил в больницу, а не вёл беседы со мной, аккуратно разъезжая на пятидесяти километрах в час. Или у него дикая выдержка.       Когда мы остановились в посёлке, когда Артур пошёл за водой и едой, он забрал пакеты, сказал, что выкинет. Возможно, он рассчитывал избавиться от них, когда приедет домой, но тут появился я, и он заволновался, поэтому поспешил избавиться от них.       Второй аргумент моей уверенности – разобранная лопата в багажнике. Когда я доставал сухие вещи, увидел черенок. Он был влажным, вымокшим. Это случилось не из-за моего рюкзака, под дождь он попал раньше. Рядом в пакет был завёрнут лоток: мокрый, с кусками свежей земли. В пакет влага попасть не могла. Зачем молодому человеку вообще понадобилось брать с собой лопату, если он ехал развеяться на машине с бутылкой вина? На самом деле с двумя бутылками, вторая, пустая, бренчала в пакете с салфетками и билась об ещё один термос.       Интересно, он действительно рассчитывал выпить две? Или было с кем выпить две? Но больше меня интересует, сколько сил он потратил на то, чтобы вынуть лоток из черенка? Может быть, поэтому мой рюкзак был слишком тяжёлым? Поэтому нужно держать руки напряжёнными, чтобы не болело так сильно?       — Если я не прав, скажи, — продолжил я.       Это было превосходно. Именно такой радости я давно не ощущал и именно к такому общению с людьми был привязан.       — Т-ты, — Артур злился, задыхался в заикании и замолкал.       — Я не буду тебя сдавать. Мне это не интересно.       Артур будто услышал обратное и нырнул рукой в карман двери. Он был слишком медленным и неуклюжим в попытке действовать быстро и на опережение, поэтому я сработал быстрее, достав из своего кармана нож и раскрыв его.       — Я думаю, мы можем остаться друзьями. Разве тебе этого не хочется?       Артур с напряжением повернул голову ко мне. Его рука уже ухватилась за оружие в кармане. Наверное, мне остаётся рассчитывать, что там не пистолет. Если нож, если баллончик, справлюсь, успею выбить, к такой мелочи я привык, а вот с пистолетом как повезёт. А мне чаще не везёт.       Я улыбнулся.       Артур, наверное, был растерян, не думаю, что к таким словам в принципе можно отнестись хладнокровно, но в целом он проявлял настороженность, говорю ли я правду? Всё ли сложится так хорошо для него? Стоит ли избавиться ещё от одного человека? Как поступить? Как будет лучше?       Я тоже был напряжён, но иначе. Всё моё напряжение шло от восхищения, воодушевления, когда всё наконец-то идёт так, как мне хотелось. Мне будет почти не жалко здесь умереть, но я бы не хотел, чтобы всё заканчивалось резко.       — К-кт-то ты т-такой? — вся тяжесть от невозможности сказать вопрос без запинок прорисовалась на его лице морщинами и тотальным усилием воли, которым ему приходится выталкивать звук из глотки.       — Разве я не представлялся? — я убрал нож. — Никита.       — Б-будто я-я… об-б этом, — чем-то его лицо было похоже на лицо обиженного ребёнка, который эту самую обиду держит в себе. Она вырывается, хочет показать себя, а ребёнок думает, что, если он сделает усилие, удержит обиду своим телом, она не вылезет.       Да, Артур действительно прикладывал много усилий, чтобы находиться со мной в одной машине.       — Да? О чём?       Теперь Артуру осталось собраться и суметь сказать без запинки все те претензии ко мне, которые образовались за пару слов. Так обычно всё и происходило.       — О-о том, — его глаза, кажется, блестели перед тем, как он опустил голову. — О том, что ты делаешь. Не сдашь? Останемся друзьями? Ты понимаешь, какой б-бред несёшь? Я… я-я могу… — мне показалось, что он уже сдался. Что ещё он может? — Чёрт, — Артур положил руки на лицо и упал на спинку кресла.       — Ты плачешь?       — Н-нет, — выдохнул Артур.       — А кого убил? Веронику? Да? Наверняка её.       Артур скинул руки, а я выронил нож и подумал, что уже попал.       — К-как? Как т-ты можешь так говорить? Теб-бе всё равно? — весь его вид кричал о непонимании: как я могу этим интересоваться? Как я могу улыбаться? Как могу вести себя так неестественно для него?       — Ну, — я наклонился и поднял нож, — я вырос в дурной компании. Очень дурной, — но воспоминания о тех днях всегда радовали и вызывали улыбку. — Не то чтобы там все мочили друг друга, такое было, но в правиле исключения. Драки, сломанные рёбра, ножевые ранения – это да, к такому удивительно быстро привыкаешь. Ну или это исключение для меня. Нормально было потом говорить об этом. На самом деле я не понимаю, как об этом можно не говорить? — я поддался к Артуру, а он от меня, упираясь в дверь. — Это же так интересно. Что, как, почему, зачем, а как именно, а что думал, а что чувствовал? Разве тебе никому не хочется об этом рассказать? Такое ведь не каждый день происходит, надо беречь такие моменты. Без них, наверное, совсем уныло будет? Если пораскинуть мозгами, понятно, что большая часть нашей жизни – это обычные дни, похожие друг на друга, без каких-либо происшествий и новостей, но именно такие происшествия и заставляют тебя думать, что жизнь стоит того, чтобы жить её, прожить ещё год или несколько, пока не случится что-нибудь ещё. — Я высказал всё на одном дыхании и, кажется, сожрал воздух, которым бы мог дышать Артур, поэтому он дышал как я: часто и поверхностно. — Ты так не думаешь? — Но вместо восхищения, как на моём лице, на его однозначно читалось обратное – он нисколько не рад и не восхищён, кажется, ещё немного и его лицо позеленеет, а потом его стошнит, так неприятно и нежеланно ему было то, что чувствовал я.       Может быть, всё портил не я, а люди вокруг меня. После того, как моё дурное окружение отпало, всё стало серым и монотонным, прилизанным и правильным.       Я сел обратно, потирая в руках нож.       — Ты так не думаешь.