Вечно лажаю

      Друзьями с Артуром мы не стали.       После того, как я сказал, что мы оба знаем, Артур еле-еле выдавил из себя «до города» и закусил губу. Продолжить я сам должен был.       «До города, а там я иду, куда хочу».       Но, несмотря на отказ поддерживать какие-либо отношения, я оставил ему свой номер телефона.       В бардачке была ручка и блокнот. Я сказал ему, что он может поплакаться мне в любое время. К тому же я так и не узнал, кого он убил и закопал. Может, это была и не Вероника, а тот парень, на которого она глаз положила? Вполне возможный ход. Но стал бы Артур с кем-то левым ехать за несколько десятков километров и выпивать в компании только для того, чтобы убить? Мне кажется, нет, и кажется, он бы не стал продумывать план убийства.       Вообще Артур похож на человека, который до конца жизни будет пожирать себя чувством вины или сам сдастся в полицию с повинной.       Домой я вернулся спокойно. Без происшествий. В вагоне спал как мёртвый. Те дни остались теми днями, а монотонность повседневки я принял с благодарностью: за её стабильность и мой комфорт.       В интернете никаких криминальных заголовков типа «Заика убил свою девушку» или «Заика убил нового парня своей бывшей девушки» нет, ни трупа, ни преступника с повинной.       Я начал зевать и убрал телефон под подушку.       Повседневность вернулась, с ней вернулась скука и отсутствие радости, а я хотел вернуться в прошлое и в промежутке между прошлым и настоящим я застрял. Ни людей, которые поддержат меня, ни меня, который поддержал бы окружающих людей.       Я вытолкнул воздух изо рта на манер кашля.       И чем старше я буду становиться, тем более невозможным будет возвращение в прошлое. Оно и сейчас невозможно, я знаю, но не хочу принимать: не может быть такого, что бы я не мог вернуться, не может быть такого, что бы не существовало таких же долбанутых людей как я.       Я достал нож из кармана и раскрыл его.       Они же были. Пусть и в другом городе в другое время.       Или всё настолько поменялось? Настолько, что таких людей больше нет, они не занимаются сумасбродством и не колотят друг друга до мяса?       Быть не может.       Не может… но они мне не попадаются, сколько бы я их не искал.       Я потянул нож за рукояти. Длинные, гладкие.       Хорошо, что я никогда не додумывался ими мастурбировать. Стоп. Или додумывался? Я даже не могу вспомнить. Ладно, хорошо, что я додумался купить фаллос в интернете. На этом хватит. Не хочу об этом думать.       О ножах-бабочках. О них самых.       Я всегда обращаю внимание на малолеток, которые машут ими с довольным лицом и горящей самоуверенностью, демонстрируя трюки, за которые мамка бы им руки оторвала.       Такие ножи мне никогда не нравились, они нравились Алексу.       Алексу?       Я засмеялся.       Он просто Лёша, но он всегда представлялся Алексом, а меня называл Ником. Ему нравились имена, которые можно подогнать под европейский манер. Ему нравилось всё кричащее, но при этом он знал рамки и поддерживал их в группе.       «Лёша», – так я его никогда не называл.       Я снова посмотрел на нож.       У меня не было своего, не было даже заточки, Алекса это рассмешило, и он отдал мне свой. На следующий день принёс новый, от меня не просил ни возвращения старого, ни уплаты. У него я всегда был на особом счету.       Я перевернулся на бок.       Для меня он тоже стал особенным, но позже. Когда я сам уже понял, что он нашёл во мне.       — А, — озарение пришло только сейчас.       Вот почему у меня ни черта в личной жизни не строится! Конечно, я никогда не искал долгих любовных отношений, но, когда пытался построить хоть какие-нибудь, вечно был недоволен – в них всё не так: не те слова, не те движения, не те взгляды и прикосновения.       Я потряс нож.       Это не было фатально. Не для меня. У меня и обычные отношения с людьми не строились.       Наверное, у меня их никогда не получится построить. С обычными людьми. Если бы это был Алекс, то, может быть, получилось бы, ведь тогда… получалось.       Я приложил рукоятку к носу. Запах одеколона, которым Алекс забрызгивался с ног до головы, давно выветрился, но иногда мне кажется, что я чувствую его, и немного возбуждаюсь.       Если подумать, проблем дофига. Я не могу нормально кончить, если со мной нет этого ножа или я не вспоминаю Алекса. Его лицо почти стёрлось из памяти, чётче всего вспоминается что-то отдельное: улыбка с ямочками, чёрные волосы, рассечённая бровь, нос с горбинкой, карие глаза, скулы, торчащие острые уши, гвоздь в правом ухе, тонкие губы, но когда я складываю эти части воедино, они теряются, а лицо размазывается.       Наверное, если я его увижу сейчас, я его признаю. Скорее всего. Или нет.       Сколько лет прошло?       Сколько ему было, когда мои родители решили, что слишком много мне позволяют? Когда решили усилить контроль и взяться за воспитание? Сколько мне было? Четырнадцать? Тринадцать?       Я понял, что не помню.       Наверное, Алексу было шестнадцать или семнадцать.       Значит, сейчас ему двадцать восемь или девять?       Взрослый дядька. Наверное, ходит на работу в костюме с кейсом, а лице усы и борода.       Я спрятал лезвие ножа.       Наверное, и семью завёл. Так ведь полагается в обществе? Для него бы это не стало проблемой.       Или баристой работает, или татуировщиком, и сам обколотый ходит. Ему бы это тоже подошло.       Я постучал себя ножом по лбу.       Иногда я дико хочу его встретить, хочу вернуться к нему, потому что думаю, что так смогу вернуть всё то, что ушло. Но, кажется, если я его встречу, то ни он меня, ни я его не признаю, и мы разойдёмся, так и не поняв, что встретились. Да и есть ли ему дело до меня? После стольких лет? Он, наверное, думает, что я кинул его и сбежал от группы, начав несвоевременно бояться.       Лучше бы было так.       Из-за родителей я не мог позволить себе лишнего движения, они контролировали мои минуты и требовали докладывать обо всех шагах. Началось это после того, как они узнали, что я прогуливаю школу. Совсем невпопад вышло. До этого их не беспокоило, где я был после школы, как поздно возвращаюсь, почему ухаю от каждого движения и почему одежда в грязи. Удивительно, как только они не замечали. Или делали вид, что не замечают. А потом им сказали, что сын их не слишком исполнительный, сказали, что они как-то не так его воспитали, и тогда-то они решили взяться, исправить дело, которое их не касалось.       Не стоило поддаваться на провокации Алекса и приходить к нему вместо уроков.       Я улыбнулся.       Мне нравилось его слушаться. Да и после всего мне нравилось быть с ним.       Сейчас я так ни о ком подумать не могу, даже о себе – больше других себя достал и разочаровал.       Я уткнулся в подушку.       Машина времени. Хочу машину времени. Или кнопку, которая остановит время. Зачем? Действительно, зачем мне останавливать время, если я ничего не смогу изменить?       Я еле продрал глаза после будильника и заставил себя встать, когда прочитал на экране «восстановить режим». На сообщения сил не хватило.       Мне приснился Алекс. Очевидно потому, что я вспоминал его вчера, а вспоминаю я его нечасто. Не в таких подробностях.       Полусонный я налил воду в чайник, вернул его на место и включил.       Мы неплохо провели время в моём сне, только я не помнил, был ли я мелким или уже взрослым. Алексу я нравился именно мелким.       Я опёрся на чайник.       Может, встретиться с кем-то, провести ночь? Я даже на такой случай в приложении знакомств зарегистрировался. Но потом я вспомнил, какими были эти встречи и ночи, и расхотелось. Кто-то пыхтел надо мной, кажется, получал удовольствие, а я думал, что у меня не встаёт, да и вообще весь этот процесс неприятный и мерзкий. Кто-то спешил и делал всё быстро, в своём темпе, а я ничего не чувствовал. Я даже смутился, когда понял, что мне нужна долгая и романтическая прелюдия с нежными поцелуями, прикосновениями и проговариванием имён.       Всем этим меня обеспечивал Алекс, и к этому я привык. Было хорошо. По-настоящему хорошо. А то, что получалось после, не было похоже на ухаживание, которое я бы захотел.       Я умылся и налил себе кофе.       Были те, кто проявлял заботу и ласку, но это был другой уровень, из разряда «так надо», «так принято», «так, наверное, будет хорошо», а с Алексом…       Я так много думаю о нём. Докатился.       Для Алекса пусть я и был ребёнком, я был для него, как я чувствовал, единственным и особенным.       От мыслей стало неловко – ощутил себя как Артур в моём обществе.       Я не привык так думать, но наши отношения иначе не строились. Алекс ухаживал за мной, хотел сделать мне хорошо и приятно и делал для этого всё, что умел.       Я потрогал свои щёки, они горели. Я покраснел.       Никто больше не обеспечивал меня таким вниманием.       Я закрыл глаза, притянул к животу горячую кружку и вспомнил, как Алекс целовал меня сзади, но почему-то воспоминания отмотались назад, не к нашей встрече – немного вперёд, уже после нашего знакомства. Тогда я всему не придавал значения, но даже если бы мог, навряд ли бы что-то поменялось.       То ли время было такое, то ли наш город был таким, что группа подростков могла беспризорничать и оставалась нетронутой случайными прохожими, близкими родственниками и полицией, тогда даже милицией. Никто нас не останавливал, никто за нами не следил, никто не ограничивал. Или нам так везло, что никто ни разу не спалил и не сдал мусорам, или мы так хорошо подлавливали время и уходили, что цепануть было некого, или мы были там, где никто не искал. Любое предположение сейчас кажется диким: группа подростков лезет стенка на стенку с другой, все дубасят друг друга тем, что есть в руках, если нет, берёт то, что найдёт, или сдирает руки в кровь в попытке первыми одержать вверх. Кто его знает, может и сейчас такое происходит и кто-то опускает глаза, но тогда мы определённо пользовались своим положением и получали удовольствие, пусть и был разбит нос, глаз заплыл, зуб шатается, а дышать нереально больно от треснутых рёбер.       Приятные воспоминания, приятные: что вкус железа во рту, что боль в костяшках и пальцах, что ощущение от проникновения лезвия под чужую кожу.       Я не против и сейчас встрять в нечто подобное.       Группа. Группа у нас была средняя, человек десять-одиннадцать: половина старших, половина младших. Я угодил в неё по призыву тогдашнего друга, терять было нечего. Алекс был лидером. Чем ближе по иерархии к нему находился человек, тем строже он с ним был, к проколам относился серьёзно, всегда просил говорить кратко и по делу, роли расставлял умело. Двенадцатилетнего меня он восхищал, очень походил на взрослого. Я и сейчас так о нём думаю, я бы не смог организовать подобную группу и руководить ей, а он мог.       Среди всего этого порядка его отношение ко мне выделялось. Я был его любимчиком: он относился ко мне снисходительно, говорил мягче, чем с другими, и был рад поговорить со мной не по делу.       В нашем закутке – заброшенном деревянном доме около речки, места было мало, сидеть почти негде. Старшим полагалось уступать, поэтому младшие всегда стояли у стенки или сидели на полу. Я тоже думал занять место у стенки, но Алекс подозвал меня хлопая по коленке.       Когда он смотрел на меня, он всегда улыбался, а от прищуренных глаз тянулись мелкие морщинки. Я точно знал, что ни на кого другого из группы он так не смотрит, но никак не мог описать, чем это вызвано, да и тогда я ничего не подозревал, просто радовался, что мне повезло: меня не валят мелочёвкой, я под рукой у лидера, никто не навредит мне, и поэтому, когда Алекс предложил сесть к нему, между его ног, я с благодарностью принял предложение.       Наверное, за этот период подростковничества я истратил всю удачу.       Потом я всегда садился с Алексом, а он слабо обнимал меня или свешивал руки между моих ног и пристраивался подбородком на моём плече. Ему это нравилось. И пусть я его не видел, я всегда чувствовал, когда он улыбается, когда серьёзен, а когда в замешательстве, это всё передавалось его телом – пантомимикой, Артур бы оценил.       Когда Алекс радовался, его хват был сильным, но мягким, я мог спокойно дышать, но когда он скрывал злость, он сцеплял руки передо мной в замок и никак не прижимал к себе, но мне казалось, что, если я попытаюсь, выбраться не смогу.       Я чувствовал его дыхание, смех, всегда был слушателем его потешных комментариев. Иногда Алекс что-то специально шептал мне, чтобы рассмешить, и я смеялся, чем раздражал остальных, но моё положение позволяло мне радоваться, и я предпочитал им пользоваться, чтобы и дальше получать снисхождение лидера. Да и как я мог его игнорировать? Так делать не стоило.       Наверное, через полгода или немного больше – я точно помню, что на тот момент, мне исполнилось тринадцать, Алекс даже отшутился, что его подарком был его нож-бабочка, а я принял это серьёзно и ещё раз поблагодарил. Он рассмеялся, а потом угостил пирожками. Сказал, что всякой дряни я могу и без него объесться. Ну а я поблагодарил. Он сказал, что несмотря на мой характер, я могу быть крайне вежливым. А что там случилось потом – он позвал меня к себе.       Тогда я впервые подумал, насколько именно особенное отношение Алекса ко мне. Из старших никто не возился с младшими за пределами группы. За пределами группы были другие правила, другие, в общем-то, группы, и никто не хотел привлекать лишнее внимание новыми побитыми знакомыми. Когда я спросил его, почему он меня приглашает, он сказал, потому что захотел.       Мне нечего было возразить.       Алекс жил с отцом в небольшой квартире на пятом этаже. У него в комнате было чисто и прибрано. Меня это даже ошеломило в первый раз, потому что у самого вещи всегда валялись и кружки с тарелками застаивались, но, если подумать, это подходило характеру Алекса и его привычке выстраивать порядок.       После того, как мы зашли в комнату, Алекс закрыл дверь. Я не знал, куда пристроиться, что делать, но Алекс распланировал всё наперёд.       Не представляю, сколько раз он обдумывал этот момент. Когда он говорил, двигался, он уже знал, что я никуда не убегу и не сделаю ничего, что навредит ему. Он определённо всё это знал.       Алекс сел на кровать и привычным похлопыванием подозвал меня. Он улыбался, но иначе, я не знал, как трактовать перемену, а ещё впал в смятение оттого, что места было много: я мог сесть куда угодно, но Алекс звал к себе. Это не укладывалось в моей голове, я думал, что сижу с ним только потому, что не хватает места.       — Ник, — когда Алекс позвал по имени, я забыл все свои мысли и сделал, что приказал лидер. Думал, что так правильно. Но я не учёл, я тогда и подумать не мог, что мы на нейтральной для обоих территории и разграничений здесь нет.       Я сел, как раньше, спиной к нему, но не между его ног, а на них. Я был растерян.       — Как твои синяки? — он спросил приглушённо, прямо в ухо, а я весь съёжился, не ожидая от себя такого. — Болят?       — Нет, — я почти пискнул, а руки Алекса привычно мне не обнимали меня, не свисали вниз, они гладили меня по груди, спереди и сбоку, где были новые ушибы.       — А вообще, ты хорошо себя чувствуешь?       — Ну, в целом, да. — Я краснел.       Думаю, я хотел не понимать, к чему ведёт ситуация. Внутренне я ни к чему такому не был готов, да и спроси меня Алекс тогда, я бы отказался.       — Уверен? — мне казалось, что его голос всё ближе и ближе и вот уже где-то внутри меня, и поэтому хотелось отстраниться.       — Ну… да, — а ещё вопросы сбивали с толку.       Сейчас мне кажется, что Алекс сам не был готов и только потягивал время, решая сделать шаг или остановиться.       Я почувствовал его губы за своим ухом. Он целовал меня. Я такого не ожидал, вздрогнул и чуть не повалился вперёд, но Алекс крепко удерживал руками, чтобы я не соскользнул, не выпал, но также он не захватывал намертво, при желании, я мог выбраться. Но в тот момент вместе со страхом я отчётливо разобрал в себе мелкую искру желания: я хочу узнать, что будет дальше, что сделает Алекс, как он поведёт себя, что скажет, как будет выглядит.       Одна часть меня боялась, говорила, что сейчас меня изнасилуют, что всё будет против моей воли, что это будет унизительно, что я буду молчать, что, хуже того, Алекс продолжит пользоваться мной, а я буду продолжать подставляться, а другая – хотела узнать, как это будет, во всех подробностях, этой половине нужно было укротить свою жадность даже жертвой достоинства. Эта половина не заботилась о самосохранении.       Выбрать что-то одно я не мог и поэтому я боялся и хотел позволить Алексу зайти дальше.       Думаю, в тот момент вообще ни о каком доверии речи не шло, но я закрыл глаза и одну руку положил на его, просто чтобы иметь какую-то точку опоры. Мысленную, конечно.       Алекс продолжил целовать меня, а я чувствовал его дыхание над собой – оно было тяжёлым и сбивчивым.       Для меня всё это были новые ощущения, но я не пытался их прочувствовать. Страх перекрывал многое. Помню, как меня удивило ощущение языка: тёплый, мокрый, гладкий. Немного слизкий и немного мерзкий.       Я сжал ноги и стиснул руку Алекса.       Он следил за моими движениями. Свободную руку положил на мою ногу и медленно поглаживал, пока сзади продолжал целовать. Это были не грубые поцелуи, а маленькие, кроткие, почти неосязаемые. Они не оставляли следов за ушами, на шее, плечах, они возникали и исчезали. Иногда я слышал тихие причмокивания, иногда Алекс гладил по шее, подбородку – я думал, что сейчас этот странный акт с поцелуями оборвётся, и он меня придушит, но ничего такого не происходило, – он гладил меня по щекам, иногда оголял немного больше плечи и целовал их, иногда зарывался в волосы и целовал затылок.       Я не помню, сколько это продолжалось, но достаточно долго, чтобы я забыл свои страхи и возбудился. Я даже не понял, как это произошло, когда перестал следить за его движениями, когда наши сцепленные руки переплели пальцы и когда я начал получать удовольствие.       — Тебе нравится? — это всё, что он спросил тогда.       Я еле выдавил «да», потому что голос надрывался.       Он усмехнулся мне на ухо, и я тут же спохватился, будто меня облили холодной водой, что надо быть бдительным. Я тогда подумал что-то вроде «рай кончился» и напрягся всем телом, но Алекс без сопротивления подхватил меня и положил на кровать.       Я впервые увидел такое его лицо, и я уже не мог убедить себя в том, что он мне навредит. Наверное, не хотел, чтобы это было правдой.       К моей радости, это была не она.       У Алекса покраснели уши и шея, а глаза так впивались в меня, что я не мог двинуться.       Он наклонился и смазано поцеловал меня в скулу, щёку, шею, а потом его руки оказались на моём ремне. Я запаниковал, но ничего не сказал, опёрся на локте и наблюдал: Алекс поцеловал в живот – у меня аж всё сжалось, – и как-то незаметно для меня расстегнул джинсы и спустил их вместе с трусами.       У меня в голове были не мысли, а оторванные звуки, которые я сам не понимал.       От воспоминания я засмеялся. Я был тем ещё трусом.       Алекс хотел отсосать мне, а я ощутил дикий стыд. Не знаю, как я успел, но ещё до того, как его голова опустилась, я зажал её ногами. Я не мог позволить этому произойти, а Алекса это рассмешило. Он всё понимал. И тогда он поцеловал меня в губы. Я ещё ни с кем не целовался и не знал, что нужно делать, а ещё он мне начал надрачивать, и… я кончился: эмоционально и физически.       Достаточно быстро. Конечно. Для меня это всё было в новинку. Удивляюсь, как я не кончил от его поцелуев.       На этом мы закончили. Алекс спросил, как было, хочу ли я продолжать, а я молчал, знал, что, если начну говорить, буду только заикаться.       Думаю, по моему лицу Алекс всё понимал и поэтому ответ не выдавливал.       Я ему никогда не говорил, что потом использовал эти воспоминания для мастурбации. Сначала я даже себе не признавался, что до такого состояния меня довёл именно он. Но сейчас я точно могу сказать, что это всё из-за него.       Не столько плохо, но и не совсем хорошо.       Такими наши отношения были месяца два или три. Только Алекс удовлетворял меня, я научился говорить ему, как и где хочу почувствовать его, и он всегда соглашался с улыбкой, ему это нравилось и это нравилось мне.       Поначалу даже не верилось, что я могу привлекать его в сексуальном плане: я резко вырос и был достаточно высоким для тринадцатилетки, а вот плечи вырасти не успели и я выглядел карикатурно скованным, несформированным, я бы комплексовал по этому поводу, если бы не его внимание – его эти детали не волновали, и меня поэтому тоже.       Потом я задумался, почему он ничего не просит взамен, почему не просит секса? Я тогда вполне понимал, что и парни могут им заниматься. Обсуждать щепетильную тему мне было не с кем, и я завёл её с несколькими знакомыми, но я пошёл со стороны своей излюбленной подозрительности: а что, если такое поведение идёт к изнасилованию? Так он располагает меня к себе, чтобы без проблем поиметь и бросить? Завладеть и передать кому-нибудь ещё?       Тогда эти мысли хорошо уживались в моём сознании и такой вопрос я задал знакомым:       — Как вообще педофилы завлекают своих жертв?       — Боже, Никита, — заныл Боря – это он меня пригласил в группу Алекса.       — А на тебя что, кто-то глаз положил? — спросила Аня.       — Нет, просто интересно. Хочу узнать, как не попасться на удочку, — было бы смешно, если бы я сказал, что, мне кажется, я уже попался на удочку.       — Не знаю, как они это делают. Фу, противные, — продолжила Аня, — но вот мама моей подруги рассказывала, что детей могут просто на улице своровать и на органы продать.       — Ну вот типа, тупо силой могут взять, — заключил Боря.       — А если надо сделать так, чтобы ты не сдал?       — Я бы сдал, — я помню, как надменно Боря усмехнулся, он думал, что в любом случае удержит ситуацию.       — А если бы ты думал, что это твой друг или кто-то в таком роде? — предложил я.       — Друг – взрослый? Так же не бывает.       — А, — я забыл, что говорил об Алексе, — ну да.       Интересно, как бы Боря отреагировал, если бы узнал, что насильником может быть не только взрослый или подросток, но и ребёнок?       Не представляю такой ситуации, при которой бы он не взорвался.       Ну а я, в общем-то, мыслил в правильном направлении, но это не касалось Алекса, если так можно сказать, мы всё-таки оба были подростками, просто он был немного старше. До сих пор не знаю, как мораль относится к этому вопросу: был ли Алекс более осознанным, чем я, в сексуальном плане, или для меня всё это могло сойти за эксперимент и первую пробу?       Я не думаю, что это как-то губительно повлияло на меня. Кажется, повлияло наоборот – слишком хорошо, настолько, что мне не нравятся люди, которые не могут быть нежными со мной.       Я засмеялся.       Помню, мы сидели у Алекса на кухне, он щелкал семечки, а я изводился от ожидания. Как-то мне хватило сил, чтобы спросить напрямую:       — Ты не хочешь заняться со мной сексом? — так и спросил.       Помню, что чётко и натужно выговаривал «секс», боялся ошибиться в четырёх буквах. В том состоянии я мог.       Алекс никак не отреагировал ни на вопрос, ни на скачущую интонацию, ни на мои волнительные вздрагивания.       — Если ты хочешь, — это всё, что он сказал.       — А ты – нет?       Кажется, мне было важно это услышать. Я уже не думал, что уличу его в преступлении. Ни о каком преступлении я не думал.       Алекс щёлкнул семечку, а потом посмотрел на меня.       — Не хочу, чтобы ты соглашался из-за меня, — я тогда не стал признаваться, что не понял, о чём он говорит, только сделал серьёзный вид и сказал, что хочу.       Алекс улыбнулся, похлопал меня по коленке и погладил по бедру.       Потом он мне объяснил, что и как мы будем делать, сказал, что с первого раза не получится. Не получилось и со второго, и с третьего, и чем-то, я думал, это было похоже на покуривание травки, когда старшие уговаривают и приседают на уши, что да, сначала будет голова болеть, может вырвать, но потом, потом-то! – будет кайф.       Я вообще ни к чему серьёзно не относился, а потом сгорал от стыда в туалете, думал, что вот сейчас Алекс меня пошлёт, но он, напротив, относился ко всему спокойно, говорил, что это нормально, так у всех, организм не изменишь. В какой-то момент от его слов я даже расплакался, а он принялся успокаивать меня, обняв и покачиваясь со мной из стороны в сторону. Несколько раз он спрашивал у меня, точно ли я этого хочу, уверен и всё такое.       Я чувствовал себя счастливым.       А когда у нас всё-таки получилось, я взмолился, чтобы этот «секс» побыстрее закончился, прокручивая слова Алекса о том, что, скорее всего, приятно сразу тоже не будет. Мне не хотелось признаваться, что он был прав, что всё это ощущается скорее неправильно, чем больно или мерзко, мне просто хотелось, чтобы от меня Алекс тоже получал удовольствие. Поэтому в первый раз я отвлекался и не говорил ему ничего такого, что могло бы раскрыть мои чувства. В первые несколько раз.       Думаю, Алекс понимал всё это и без слов. Он слишком хорошо знал эти штуки, но из-за моей упёртости продолжал.       А потом как-то получилось настроиться. Наверное, организм привык, неправильные ощущения превратились в привычные, и мне не нужно было отвлекаться и врать. Было на самом деле хорошо, да и вести себя я начал иначе: поддаваться ему, чаще дышать, искать его руки, просить прижаться ко мне, поцеловать, обнять. Алекс часто был сзади, но меня это почти не беспокоило, потому что мы всегда могли поменять позу, он всегда целовал меня, и я никогда не думал, что он «не видит» меня.       Это точно был расцвет моей удачи. Сложно не улыбаться, вспоминая его.       Помню, лишь раз я усомнился в ней (кроме самого начала). Я увидел Алекса с девушкой, хотел позвать его, а он её поцеловал. Я даже не знал, что могу подумать. У нас ведь не было каких-то особенных отношений, только сексуальные, и я не думал, что могу предъявлять ему какие-то претензии – это было бы неправильно, но и правду узнать хотелось. И, когда я снова оказался на его коленях, я спросил:       — Тебе… на самом деле нравятся девушки?       Наверное, мне было обидно. Но, если бы Алекс сказал, что я для него праздное развлечение, я бы ничего не сказал против, я ведь тоже получал свою долю удовольствия и внимания, и этого было вполне достаточно.       Но я не хотел оказаться «развлечением».       Алекс как-то резко, совсем незнакомо мне опрокинул меня на кровать и посмотрел так, будто я один из его дружков и дико прокололся. Я испугался, зажмурился и выставил руки перед лицом. Я думал, он меня ударит.       — Ты меня с ней видел?       Алекс показал фотографию девушки на телефоне, она была похожа на ту, с которой он был. Я её почти не запомнил, но кивнул.       — Это было вчера, после двух?       Я ещё раз кивнул, это я помнил.       — Она мне не нравится, — он говорил это серьёзно и так же серьёзно смотрел мне в глаза. — Просто надо было кое-что узнать об Османове, — для меня это многое объясняло, хоть я и не знал, кто такой Османов. — Поверь, ты мне нравишься больше неё.       Я улыбнулся и отвёл глаза. Мне совсем не хотелось верить.       — Прости, что испугал, — его голова оказалась на моей груди.       — У тебя был кто-то до меня?       — Кто-то?       Конечно был, но я хотел спросить не об этом.       — Кто-то как я.       Моя сообразительность его удивила. Я не особо понимал, насколько важное открытие совершил. Это стоило пачки чипсов и литра милкиса.       — Да, двое. — Это был удар под дых. — Вру, они оба просекли всё до того, как я позвал их к себе, и сбежали.       — Так это мне повезло.       — Я знал, что ты не откажешь.       — Откуда?       — Знаешь, ты из таких, — Алекс поднялся так, чтобы я видел его лицо, — которым всё хочется попробовать и всё надо узнать.       Тогда я с ним не согласился, но это была правда. Он всё правильно увидел во мне, определил. Кажется, он вообще ни в чём не ошибался.       Сначала я думал, что ему понравилось сокращение моего имени, потом неосознанно понял, что дело в моём телосложении, возрасте. Может быть, Алекс до сих пор, будучи взрослым дядькой, совращает малолетних, которым всё интересно и которые хотят попробовать что-нибудь новое. Вполне возможно.       Я отпил холодный кофе.       А потом, будто из ниоткуда, выбрались родители и наказали мне делать так и так. Несколько раз я пытался сбежать из-под их контроля, но каким-то чудом они успевали пресечь все мои попытки. Следили, не иначе. И каким-то чудом, я сумел сохранить нож Алекса. Они переполошили все мои вещи, наверное, искали наркотики или что-нибудь в таком духе, что даст им больше власти надо мной. Боря тоже куда-то пропал. Когда я его увидел, оказалось, что его перевели в другой класс, да и со мной он не хотел разговаривать. Чтобы не умереть со скуки, приходилось общаться с другими.       Контроль родителей обвалился в классе девятом. Когда я смог добраться до закутка, его уже не было, снесли. А к Алексу я не пошёл. Почему-то я был уверен, что слишком много времени прошло, и, если я приду сейчас, ничего не случится, может быть, он отмахнётся от меня, наверняка, нашёл кого-нибудь другого.       Я опустил руки. Не так уж интересно мне было.       Какой ужас. Если бы Алекс узнал, навряд ли бы поверил.       Я допил кофе и помыл кружку.       Если бы я пришёл, что-нибудь изменилось бы?       Я вздохнул.       Не надо так, это плохие мысли. Нет никакого «если бы». Есть настоящее, где все пути прошлого уже закрыты. Так же, как если бы Артур решил убить меня в машине, но он не стал. Наверное, потому что избавиться от крови в салоне представлялось ему невозможным.       Я бы хотел, чтобы он написал мне, излил душу. Но, скорее всего, это будет «покаяние», а не «гордость», а значит, мне будет скучно. Как можно получить удовольствие от того, что тебе кто-то плачется? Я не настолько далёкий от реальности, чтобы насмехаться над чужими промахами. В чём тут радость? Это горе, а я хочу веселья.       Я вернулся в комнату и завалился на диван, доставая телефон из-под подушки.       Радость чудесна.       Я увидел несколько уведомлений. Одно из мессенджера от набора цифр, другое из «контакта» от Алексея Берга, которого я точно не добавлял в друзья. Оба сообщения начинались с банального «Привет», и я не знал, какое прочитать первым.