Эпилог
11 декабря 2020 г., 22:11
— День добрый. Это… вы нам звонили, да? У меня есть минут пятнадцать. Выйдем? Ну, можно и здесь, да. Давайте тогда немного отойдём, а то… ну, понимаете, нерабочий разговор. Что знать хотите? Всё? Ну, я всего не знаю, мы не то чтобы много общались, с ним тут никто много не общался, на самом деле, мне просто приходилось, так сказать, следить за ним. Я так за всем отделом слежу, но мне бывший начальник сразу сказал, чтобы я особенно хорошо следил за ним, кто знает, что может вытворить. Мне так никто и не рассказал, что он сделал. Потасовка? Нет, что вы. Ходили, конечно, слухи, что он, ну, знаете, сеет смуту. Как это? Да элементарно, слухи распускал, что ли. Напоминаю, что всех деталей я не знаю, так что... Когда он только устроился и вроде бы был вхож в… собрания? Я не знаю, как назвать эти сборища на перерывах у кофе-машины. Все всех обсуждали, ну а он обычно спрашивал что-то неприятное. То есть… Хотел бы я больше знать. Сложно так сказать. Типа… что-то про абьюз, буллинг, шейминг и так далее. Нет, это не его травили, он спрашивал, не травил ли, например, сотрудник А свою невесту, не вчера ли, например, вечером сотрудник Б избил неизвестного В и так далее. Все, кто был до меня, либо получили повышение, либо уволились, поэтому ничего толком неизвестно. А когда я пришёл, всё уже было тихо. Он сидел себе спокойно на месте, выполнял поручения, исправлял ошибки, на собраниях, рабочих, как обычный участник выступал, идеи какие-то предлагал, как и все пил кофе из машинки, только в сборищах не участвовал. Вообще, скажу вам, создалось впечатление, что… нет, он не был изгоем, просто был один и ни с кем тут не дружил. Парой слов по работе переброситься – иногда да, сходить выпить и поговорить по душам – никак нет. Ну и как-то так было, особо много рассказать не могу. Было ли?.. А, ну, сейчас, оборачиваясь в прошлое, я понимаю, что да, но тогда мне показалось, что ему просто нездоровится. Кто же знает, какие болезни бывают, да? Скажу честно, выглядел он… дерьмово. Просто дерьмово. Сравнить не с чем, извините. Как? Ну, сбросил много, выглядел бледно, синяки под глазами такие были… будто их тенями нарисовали, ну, у девушек в косметичке… Ну да, знаете. Вот. Много ошибок допускал, всё надо было перепроверять по нескольку раз, ну а это никому не было нужно. А потом он сам уволился. Вот так всё и закончилось. И времени покурить уже нет. Да ничего страшного, не вы же виноваты. Послушайте, а вы… как давно его знаете? Друг? Ну, в любом случае, вживую вы его видели и знаете, что он из себя представляет? Внешне безусловно. Меня вот не покидало чувство, что здесь он… ну, не на своём месте. Как он выглядит? Что здесь делает? Такие, как он, моделями становятся. Сейчас это вообще не проблема: интернет, цифровая эпоха, свобода действий, стандарты ломятся, но красота объективно остаётся красотой, а он здесь… Нет, я ничего не говорю, работу он свою знал и выполнял хорошо, но, мне кажется, быть ему нужно было не здесь.
***
— А, так вот ты какой, рассказывай, зачем приехал? Похоже, важная шишка, раз в таком расхаживаешь. Ты это, на свой счёт-то не принимай, просто в толк взять не могу, как наша мелочь с таким человеком могла задружиться. Школьные… Бог ты мой, давно дело было. Давай на балконе, ты вообще куришь? Это хорошо, и мне бросать надо. А что рассказывать-то? Если бы мы сами знали… Только то, что врачи говорят, не больше. Кто его теперь разберёт, чёрт знает. Да с самого детства ветер в голове, что тут знать-то можно? Как с занозой в заднице вечно где ни попадя носился, никогда его выловить было нельзя. Я, как знал, что ничего путёвого из него не вырастет, да и не выросло бы, если бы мы не взялись, хотя и тогда не верили, что получится. Что с такого взять? Но, надо же, как-то свой университет – представь себе, у-ни-вер-си-тет! – закончил, пошёл работать, да вот… Ох, боже. Но всё равно справиться, поганец, не смог. Не знаю, может, из-за того, что поздний ребёнок? Мы-то с Галей немолодые, как видишь. Может, из-за того, что был один, кто знает. Будь брат или сестра, там бы и наладилось всё: ответственность появилась, мозги включились, понял, что и как надо делать, чёрт его побрал. Чего сейчас гадать, да? Подумай, засранец сам себя подставил, не мог просто переждать или потерпеть, нет же, ох, ранимая душа! Так говорят? Всего-то надо было головой-то своей подумать да волю в кулак сжать… Да и чёрт с ним. Сгинул и сгинул. Нам врачи-то что сказали: от истощения умер, представь себе, от истощения! Не поднялся с кровати и не поел. Всего-то. Надо же. Мне этого не понять. Мы раньше как, через силу вставали, жрать не могли, так заставляли себя, даже если тяжко было, днями и ночами за копейки горбатились, а этот… этот в офисе своём всего-то! – восемь часов отсидеть не мог. Ни черта он не понимал, ветер как был, так и остался. Ещё и в ноги-то зачем-то кололся. Чего не понимаешь? Да ножом себя резал, вот что он делал. Каким? Обычным, кухонным. Вот на это у него сил хватило, а для того, чтобы пожрать, как человек, нет. Господи, ну и ребёнок. Да какие там знакомые? Не было у него никого. Мы это, смотрели в социальных его сетях, ни с кем не общался, никто его не искал, да и не нужен был никому, пока запах не пошёл. Только тогда, только тогда! – его и обнаружили да нам сообщили. Хорошо, что тебя не было на похоронах, скелет хоронили, уж точно не человека. Вот взялся бы только поганец за мозги, а тут на тебе… от истощения, представь себе.***
— Здравствуйте. Меня зовут Алексей Берг, я говорю с Артуром? — Д-да. — Вам сейчас удобно разговаривать? — Да… — Я – знакомый Никиты Празднова. Заранее приношу прощения за то, что прочитал вашу личную переписку с Никитой, и хочу сказать, что ничего из обсуждаемого вами я касаться не буду. Я звоню только для того, чтобы сказать, что… — голос не выдавал заученные слова, — что тринадцатого сентября его не стало, — Алекс выдохнул, он снова выразился неоднозначно и обтекаемого. Всё говорило его состояние. — В-вы им-меете в виду… — Он умер. Повисла тишина. — А что с ним случилось? — Его отец сказал, что истощение. — П-понятно. С-сожалею… — Если вы не возражаете, я бы хотел кое-что у вас спросить, поскольку, судя по переписке, вы были последним, с кем он общался. — Я… п-попытаюсь. — Спасибо. Первое: обращали ли вы внимание на его состояние? У вас были с ним созвоны в мессенджере, поэтому… — О-он… да, немного изменился. Говорил тише, м-медленно, кажется, с трудом обдумывал с-слова. — Вы знаете, с чем это может быть связано? — Депрессия? — Он вам говорил об этом? — Н-нет, это… п-предположение. Я знаю нем-много об этом, поэтому… Похоже на затормаживание ф-функций. — Спасибо, что объяснили. Эм… второй вопрос: как давно вы с ним познакомились? — Н-недавно, п-пару м-месяцев назад. — Вы тогда примерно написали ему? — Д-да. Алекс взял паузу. Закрыл глаза и выдохнул. — Расскажите, пожалуйста, как он… как он вёл себя? — В-вёл? — Да. Я прослушал его голосовое сообщение, и… оно несколько отличается от того, что слышал я. — О-он вёл с-себя так, как в-вы м-могли ус-слышать. Н-не думаю, ч-то с-смогу оп-писать. — Понятно, спасибо. — Б-будут ещё в-вопросы? — Нет. Спасибо, что уделили время. — Н-не стоит. Алекс положил трубку и поднял голову. Небо было пасмурным: где-то темнее, где-то светлее. Ещё накрапывал дождь. Обычно в это время года, в этот месяц уже мог выпасть снег, но его не было. Алекс опустил голову и посмотрел перед собой на свежую могилу, потом на свой букет. Он не знал, что думать. После приезда на малую родину у него постоянно сквозило в груди. Правда не казалась правдой, слова оборачивались пустым отзвуком, факты хотелось разорвать на мелкие кусочки. Он ничего не понимал. Он боялся, что мог быть виновен. Не произносил вслух, старался обходить эти слова в мыслях, но он уже всё понял. Идея приходит меньше, чем за секунду, остальное время уходит на то, чтобы эту идею не заметить. Алекс вдохнул полной грудью и тревожно выдохнул. С надгробья на него смотрела фотография двадцатилетнего Никиты. Фотография взята из паспорта, в этом Алекс не сомневался, и пусть Никита старался выглядеть серьёзным, в его глазах и губах пробивалась лёгкая насмешка – в этом он сомневался ещё меньше. Невольно в голове возник вопрос: считал ли Никита себя красивым? Не нарциссически красивым, когда за красотой, по факту, стоит только собственная неуверенность, а объективно красивым человеком по сравнению с другими? Алексу казалось, что нет, он абсолютно не представлял, насколько красив и как этой особенностью можно пользоваться, больше того он не обращал внимание на свою внешность. Когда Алекс впервые увидел его, когда они были подростками, Алекс подумал, что такой мальчик делает среди них, что ему здесь не место – он тоже так думал, – но разрешил остаться, потому что он ему приглянулся. Алекс отвёл глаза от фотографии в коричнево-жёлтую листву под ногами. Прошло время, Никита вырос, стал почти одного роста с Алексом и – Алекс задумался, кем был Никита в их встречу. Красивым юношей. Но, возможно, только это Алекс и увидел. Обращал ли Никита внимание на свои светлые, почти невидимые ресницы и брови? Придавал ли значение светлым растрёпанным волосам? Знал ли, что при изменении освещения его левый глаз был более серым, а правый – голубым? Как относился к тонким чертам своего лица и выразительной мимике? — Что же ты думал о себе, — Алекс опёрся руками на колени и наклонился к земле. Возможно, Никита всё знал, может быть, не знал ничего, а может, принимал как данность. Пребывание на кладбище далось тяжелее, чем выслушивание всех «чёрт его дери» от отца Никиты. Алекс надеялся, что это будет последний порог, но не тут-то было. От отца Никиты Алекс слышал только злобу и недовольство, ни капли горя, мать его предпочла не вести разговор, только открыла дверь, внимательно осмотрела, отметила костюм по случаю траура и удалилась. У Алекса складывалось впечатление, что им проще забыть Никиту, будто того никогда не было. Алекс понимал, почему так происходит: негативные эмоции слишком сильны, но при этом он никак не мог успокоить себя каждый раз, когда слышал из уст старика: «засранец», «поганец» и «мелочь». Когда Алекс и Никита проводили дни в квартире отца Алекса, они могли болтать обо всём. Когда Алекс спросил Никиту о родителях, тот лишь сказал, что они слишком разные, его родители слишком старые, они не понимают и не пытаются понять его, но, если они его не трогают, то всё хорошо. Это всё, что он мог сказать о своей семье. Ветер продул пальто насквозь. Хоть снега ещё не было, холода наступали, а Алекс оделся не по погоде. Он вспомнил, как отец Никиты сказал «кухонный» и как он ощутил маленькое облегчение: будто тот факт, что Никита колол себя не его ножом, исправляет ситуацию. Это было фальшивое облегчение. Вместе с ним пришёл укол самообвинения. Алекс сжал пальцы и выдохнул на ладони. Родители Никиты разрешили посмотреть его комнату: она была маленькой, немного пыльной, убранной, но безумно пустой. Алекс никогда бы не поверил, что она принадлежала Никите, хоть и не имел представления, как на самом деле должна выглядеть его комната. Родители сказали, что ничего не трогали с его отъезда, только привезли в коробках его вещи с квартиры, в которой он жил. Среди старых вещей Алекс нашёл плотную папку грамот, дипломов, похвальных листов, некоторые были датированы годом, когда они ещё встречались, но Никита никогда о них не говорил. Среди тех, что вернули, – красный диплом, несколько грамот из университета за призовые места в исследовательской деятельности, небольшое – Алекс действительно удивился, – совсем небольшое количество одежды, телефон и ноутбук. В ноутбук залезть не получилось – Алекс не мог подобрать пароль, а в телефон – легко, защиты не было, как толком не было и фотографий, музыки, видео, заметок и лишних приложений, кроме пары мессенджеров. В одном Алекс и увидел странную и неоднозначную переписку Никиты с Артуром. Её начало наводило на мысли криминального характера, Алекс не знал, как к этому относиться, но, после того как прослушал первое голосовое сообщение от Никиты, понял, что лезть в это не будет. Он не хотел в это погружаться и как-то с этим соприкасаться. Алекс прикусил нижнюю губу. Этому человеку Никита мог ответить. Возможно, он был в принципе последним человеком, с которым Никита взаимодействовал хоть как-нибудь. Это был парень-заика, который совершил что-то противозаконное, но который вызывал больше симпатии, чем парень, который объявился спустя десять лет. Алекс выдохнул и потёр лоб. Он разблокировал телефон Никиты, нашёл голосовое сообщение Артуру и приложил телефон к уху. «Не-е-ет, я так и думал… Мне это не нравится… Это всё чистый, неподдельный интерес… Ты знаешь, что даже дети проходят через тот этап…» Его голос был живым и эмоциональным. Он говорил так складно и без запинки, в нём было столько силы и уверенности, столько желания показать себя, что Алекс не мог дослушать до конца. Перед ним был другой человек. И Алекс никак не мог отделаться от мысли, что всё началось из-за него. Он посмотрел на могилу. Иначе он не мог объяснить короткий временной промежуток между тем, когда Никита был у него и когда он умер. По заключению врачей. Может, было даже не тринадцатое, а двенадцатое или четырнадцатое число. Кто знает, сколько он умирал? Как умирают от истощения? Медленно. Пока не откажет каждая система в организме, одна пораньше, другая попозже. — Прости, — еле выдавил из себя Алекс. Тело потяжелело, его снова тянуло к земле, Алекс поставил локти на колени, а лицо вжал в ладони. — Если я виноват… это ведь так? Чёрт… Эти мысли – они не возникли, когда он увидел могилу Никиты, ни тогда, когда услышал, что Никита умер, ни тогда, когда Никита был сам не свой, а Алекс хотел лишь приободрить, ни тогда, когда он увидел его страницу и старое фото, этим мыслям уже несколько лет и всё это время Алекс убегал от них, надеялся, что это не так, что он лучше, он не сделал чего-то по-настоящему непоправимого, что всё это были подростковые игры, что его действия не были насилием. Но чем чаще Алекс вспоминал прошлое, тем конкретнее и чётче казался ответ. Он был слишком напорист, самоуверен, глуп, ему не хватало элементарной логики в действиях, он знал, спустя годы, конечно, он всё знал, но это никак не помогало. Воспоминания о Никите: были ли они наслаждением или мукой? Всякий раз, как было хорошо, становилось совестливо перед собой: кто хотел получать удовольствие? Кто хотел, чтобы его выбрали? Кто хотел быть нетерпеливым и получать желаемое сразу? Спустя время всё становится более определённым, и, когда Алекс услышал от Никиты, что он был для него особенным, что время с ним было особенным, Алекс поверил, что не виноват, но Никита стал другим: покладистым, уступчивым, тихим, он не задавал вопросов, так было в их шайке, но так не должно было быть в настоящем. Алекс это чувствовал, но прочувствовать глубже не мог, поэтому он говорил Никите всё, что мог, надеясь не отпугнуть его, надеясь, что контакт поможет, но ничего не менялось, а спустя несколько недель ему пришёл ответ: «Я не хочу отношений». Он укрепил его вину. — Прости, — Алекс понял, что это единственное, что он в состоянии произнести. Он бы хотел сказать, что желал лучшего, но сомневался, что слова предназначались Никите.
