Вечно лажаю

      Весь день Артур мне плакался. Буквально и фигурально. Сначала в прихожей, потом на диване. Там было много места, он мог отодвинуться от меня на удобное для себя расстояние, мог прятать лицо в руках и покрывале, мог чувствовать себя безопасно несмотря на моё присутствие. Я так и не понял, как себя чувствовал Артур, и не то чтобы я пытался понять, я только слушал и изредка смотрел на него: ему было плохо, не только от меня, скорее даже не от меня, сколько от себя, от своих действий, от своего безумия.       Он боялся оказаться безумцем, когда рассказывал мне, что случилось. Кажется, он, как прежде, не хотел этого делать, хотел молчать, быть подальше от меня, но слова так и рвались из него, что он не мог их удержать.       Утром я проснулся рядом с ним. Во сне его ничего не тревожило, или он находился в той самой фазе сна, когда внешний мир находится дальше всего. Под глазами у него были серые синяки, кожа на лбу и щеках шелушилась, губы казались сухими.       Вчера он много ревел, но больше заикался и задыхался.       Я смотрел на него и вспоминал, как было.       Артур должен был отвезти Веронику и Даниила к родственникам Вероники, которые жили в ещё большей сельской глуши, чем та, где он выкинул пакеты, путь был неблизкий, но интересный: все были знакомы между собой, погода располагала к отдыху на природе, было спокойно и хорошо. Поскольку Артур был на машине, родственники попросили отвезти родителям Вероники садовые инструменты, среди которых была и лопата. Я понял, что на другие не обратил внимание – такое было мне свойственно.       Наверное, такое бывает у многих людей – они опускают все детали, которые не имеют значения.       На следующий день Артур уехал один, но недалеко, понял, что с вождением не справится: всё ныло разбитое сердце. Даниил был его другом, Вероника тоже, но она выбрала Даниила. Артур не знал, как с этим справиться, пил в одиночестве. Потом к нему в машину постучал Даниил: ему нужно было спешить в город, поэтому он сел на поезд немного позже, когда уехал Артур, но обнаружил, что оставил телефон у родственников Вероники, ему самому это казалось невозможным, и он сошёл на первой станции, на которой не было вокзала или подобного места, где он мог купить билет в обратную сторону, и ему показалось более лучшим решением пойти пешком, казалось, что недалеко. Артур сказал, что подвезёт, а Даниил предложил перед этим выпить.       Артур сказал, что не понимал, что вообще было на уме на Даниила, вроде бы он спешил в город, но теперь он хотел потянуть время с ним. Артур сказал, что лучше бы поддатым повёл машину и они вернулись, нежели продолжили пить и говорить, ведь, когда Даниила развезло, он начал говорить не самое лестное о Веронике: хорошо, что Артур расстался с ней, что ей ничего не стоило перебежать к другу, что немного красивых слов и она уже кидала ему свои эротические фотографии. Артур никак не мог отреагировать, не хотел, хотел, чтобы Даниил замолчал, но сам ничего не мог сделать: перебить или остановить. Даниил хотел показать те самые фотографии, но вспомнил, что оставил телефон, и рассмеялся, и, когда он рассмеялся, в Артуре что-то перемкнуло.       Он не совсем осознавал, что происходит, когда воткнул нож в шею, когда увидел, что Даниил сопротивляется, когда нанёс ещё один удар и как этого хватило, чтобы тот умер от потери крови. Артур на это надеялся. Он был пьян и не в себе, но, он повторял, это только усугубляет его вину. Он испугался, начал перебирать все варианты, все возможности, как нужно избавляться от трупа, улик, опознавательных знаков. Он мне клялся, что сдался бы сам, если бы в бреду не совершил что-то похуже убийства: Артур чуть ли не молился, чтобы в тот момент Даниил был уже мёртв, что не ощутил, как лопата уродует лицо, превращает его в раздробленный мясной и костистый кусок, который никто не признает, как лопата рубит по запястьям и голеностопам, как рвётся кожа и сухожилия, как ломаются кости, как всё происходит и заканчивается.       Артуру казалось, что это длится вечность, что сейчас появится другая машина, его удивят – уличат, схватят, сдадут полиции и всё закончится, но ничего не происходило. Он был один, он приходил в себя, сожалел, продолжал, останавливался, рыдал, продолжал и не понимал, зачем он продолжает: роет могилу, закапывает друга, через несколько километров выкидывает его конечности и нижнюю челюсть, как несётся всю ночь на парах, а утром едет и убеждает себя, что всё кончено, что всё в порядке, что его найдут, что он останется нетронутым, если постарается, что всё обратилось кошмаром, что нужно сделать вид и никто ничего не узнает.       Он до сих пор не решил, чего хочет, но он убеждён, что, если детали преступления будут раскрыты, как социальное существо он умрёт. В первую очередь для себя: он не верил, что он это совершил, не только додумался, но и претворил в жизнь, что он был способен на такой ужас, что буквально пара обстоятельств заставила его пойти против себя и своей человеческой стороны. Он верит, что тогда не был человеком.       Я был бы рад, если бы он рассказал мне об этом пару недель назад, ликовал бы, прыгал от счастья, носился бы туда-сюда в нетерпении и хвалил бы его, но тогда я лежал рядом с ним, смотрел и слушал, как его трясёт и разносит, как он сожалеет и проклинает себя, и успокаивал какими-то чужими для себя поглаживаниями, будто они могли как-то облегчить его состояние, будто ему непротивно от меня – того, кто сильнее всех проявлял интерес к этому убийству.       Позже я подумал, что Артур мог мне обо всём соврать, мог поддакивать мне, чтобы я притупил бдительность и не задавал лишних вопросов, и на успехе, ощущении победы помог разобраться с вещами Даниила. Он мог всё сделать так, чтобы использовать меня в полную меру.       Мог, если бы не был собой.       Артур открыл глаза, увидел меня и отшатнулся. Он был напуган и сбит с толку, забыл, что было вчера и, когда вспомнил, вздохнул с напряжённым облегчением.       — У-утро.       — Привет.       Артур сел на кровати, поднял голову и остановил взгляд на барной стойке.       — Б-будешь к-кушать?       — Да, — я согласился, хоть и не ощущал голода.       Через полчаса мы сидели и ели яичницу с беконом. Я ел быстрее Артура, потому что он подолгу смотрел на меня. Когда я посмотрел на него, он спросил:       — У-у тебя что-то случилось?       Я затормозил с ответом.       Хорошо бы знать, что всё-таки случилось.       — Нет. Думаю, нет, — почему-то я улыбнулся.       Наверное, я не хотел, чтобы Артур обо мне переживал. С тем, как он вчера переживал о себе, я думал, он умрёт – от внутреннего истощения и непринятия. Когда я смотрю на него, этот вариант мне кажется вполне возможным. Люди ведь умирают от такого?       Когда мы поели, Артур предложил чем-нибудь заняться. Он не гнал меня, хотя мог, ведь я занимал такое неясное положение среди всех его знакомых: «вроде бы помог, но в его присутствии я сам не свой».       Мы снова разместились на диване. Артур достал ноутбук и поставил перед нами.       — Хочешь что-нибудь… п-посмотреть?       — Выбери, что нравится тебе.       Я был уверен, что Артур выберет что-то стильное с нестандартным подходом к съёмке, подаче или юмору. Почему я был так уверен?       Я осмотрел комнату, но подсказки не нашёл. Он мне казался таким и поэтому я был уверен.       Я подтянул к себе одеяло и заметил, что на улице опять пасмурно, в комнате темно и холодно, изредка слышен стук капель.       Фильм был стильным и нестандартным во всех аспектах, в названии было что-то про отель, но я не слушал. Я даже не запоминал, что происходило на экране, я залипал на одной детали и пропускал несколько минут. Фильм было тяжело воспринимать.       Я положил голову на плечо Артура. Он не вздрогнул, не шелохнулся, просто замер, погружённый в фильм. Его мышцы будто схватила судорога. Моё общество, как и прежде, ему невыносимо. Наверное, он ждал, когда я решу уйти, когда он сможет убедиться, что я никому не разболтаю его историю. Я не думаю, что до такого дойдёт. Даже если разболтаю, что я с этого получу? Что такого я могу получить в краткосрочной перспективе, что затмит желание умереть?       С этим надо разобраться быстро. Я не хочу, чтобы это состояние тянулось день изо дня.       Как мне лучше убить себя? Какой способ самый быстрый и доступный?       Наверное, пуля в голову. Но для этого нужно получить разрешение на пистолет, а это займёт время. Скинуться с высотки? Надо правильно упасть, чтобы не остаться живым и не стать колекой. Утопиться? Я посмотрел в окно. Кажется, в ванной мне будет сложно это провернуть, ведь тело будет всеми силами против такого моего решения. Значит, в речке с верёвкой вокруг шеи, привязанной к булыжнику? Звучит запарно. Повеситься? Наверное, самый адекватный способ. Опять же тело будет против, но ровно до момента отключки, а там две-три минуты и я – не жилец.       Я посмотрел на экран ноутбука, в нём был подросток и мужчина. Я вспомнил, как читал недавно о паре, которая, по всей видимости, совершила двойное самоубийство. Или убийство и самоубийство. Оба находились в ванне полной воды, у одного была рана между рёбер – его закололи в сердце, у второго было пять ран: две на бёдрах, две на руках и одна на шее – у него были перерезаны вены и артерии. Оба умерли быстро: первый от поражения сердца и внутреннего кровоизлияния, второй от обильной кровопотери. Нож был один и он лежал в воде. Наиболее частая гипотеза в СМИ: второй убил первого, потом убил себя. Может быть, первый перерезал вены второму, а потом заколол себя или дал заколоть второму, пока тот был в сознании.       Меня некому убить, поэтому придётся действовать в одного. Самому перерезать вены в воде? Слишком трагично.       Значит, повешение?       Мне оно совсем не нравится, но не закидываться же таблетками в надежде, что меня не вырвет и я не подавлюсь собственной рвотой. Выпить отбеливателя? Будет больно? Надо прочитать.       Когда я уходил от Артура, у него на лице было то же самое выражение, что было у Алекса, когда он сказал: «Оно к лучшему».       — У-у т-тебя, правда, всё хорошо? — спросил Артур, смотря в пол.       Это было странно.       — Почему ты спрашиваешь? — я снова улыбнулся, будто что-то понял или мне стало легче, но, чем больше я пытался понять своё состояние, тем чаще натыкался на «я ничего не чувствую». — Не похоже на тебя. Разве я не донимаю тебя? Говорю, что взбредёт, реагирую как сумасшедший, не думаю о чужих чувствах и нарушаю все границы. Наверное, тебе бы раз в сто лучше жилось, если бы ты не встретил меня. Да, наверное, так и было бы.       Артур не ответил.       — Спасибо, что приютил, — и это всё, на что хватило меня.       Когда я вернулся домой, первым делом я разыскал в квартире что-то, что может заменить верёвку, ленту, пояс, но шнурки показались мне более убедительными. Но, когда я приложил их к шее, я понял, что именно сейчас умирать не хочу. Жить тоже не хотелось. Я будто потерял настрой, ведь именно у Артура на пороге я желал этого сильнее всего, но прошло время и желание подостыло, оно уже не такое яркое. Не так уж мне этого хочется. Но на всякий случай шнурки я оставил под рукой.       Через несколько дней я вышел на работу. Всё было как прежде: нормированный рабочий день, галдёж сотрудников на перерыве, обсуждение отпусков и людей. Мне не хотелось встрять и говорить о своём, представить свою версию «хорошего лета», хотелось поскорее уйти, только зачем, я не понимал.       Зачем мне вообще жить, если больше ничего не случится? Если в своих идеях я буду один? Если всё, о чём я думаю, это прошлое, о котором нужно забыть, которое нужно, как подобает взрослому человеку, оставить? Что мне нужно делать теперь? Куда идти, с кем говорить, чего хотеть? Что я должен делать? Может быть, мне нужно перестать делать что-либо вообще?       Я не знаю. Наверное.       Наверное, обществу так будет лучше, но что получу я? Что общество может дать мне? Обычные отношения, которые я не могу поддержать? Обычные разговоры, которые меня утомляют? Обычные мысли, которые должны быть у каждого и которые вызывают у меня сон? Чем тогда стану я? Зачем я стану кем-то, чтобы точно так же, как все, в итоге умереть?       Похоже, пора признать: мне больше нечего ждать, и раньше не было, я только надеялся, что выпадет шанс. А таких шансов… их очень мало. Кем надо быть, чтобы их получить? Сколько нужно смиренно ждать и продолжать существовать в этом ожидании? Сколько нужно испытывать людей и нарушить границы? Сколько нужно искать тех самых людей, которые ответят честно и не побоятся оказаться «не теми» в глазах общества? Где те люди, которых я искал? Где те события и чувства, которые мне нужны? Кем надо быть, чтобы их найти? Наверное, не мной.       Я попал не туда? Где-то застрял? Что-то не так уяснил и понял?       Что со мной произошло?       Я откинул голову, воткнул нож в бедро и согнулся пополам. Было больно, чертовски больно, совсем не так, когда в организме бушует адреналин, а раны наносит какой-то долбанутый человек, которого не удалось вовремя остановить. Я выдернул нож и не глядя воткнул снова. По спине пробежался рой мурашек вместе с волной вымученного тепла – она дотянулась до пальцев рук и ног. Я вынул нож и перевёл дыхание.       Ужасное ощущение. Определённо ужасное и близко не похожее на смерть.       Я лежал на боку и смотрел в стену, кухонный нож сжал покрепче и вогнал в мясо.       Утром ноги и бельё вместе с диваном были в крови. Меня это беспокоило долю секунды, в следующую было наплевать.       Нужно было упаковаться на работу: смыть кровь, переодеться, раны замотать, откопать чистую одежду, грязную не забыть засунуть в стиральную машинку. Но я забывал. Теперь я забывал даже покупать продукты домой, думал, что надо зайти, купить, а потом проходил мимо магазина. Выходить уже не хотелось, да и голода я не ощущал.       — Э, Никита, — я посмотрел на начальника отдела, абсолютно забыл его имя, да и лица не помнил, в последнее время ко мне часто обращались, потому что я много косячил в документах.       — Опять косяк?       — Нет. Не в этот раз. — Это был успех. — Ты себя хорошо чувствуешь?       — Вполне.       — А. Вот как, понятно, — он совсем не звучал как тот, кто хочет узнать о моём состоянии, да и зачем ему?       Работа утомляла. Ходьба тоже. Дома я только и делал, что лежал на диване и, если повезёт, отвечал на несколько сообщений. Несколько могло быть от Артура. Он мне писал, и я всегда улыбнулся ему. Без причины. Это были простые сообщения из разряда «как дела?» и «что делаешь?», у Артура дела шли хорошо – он сам так писал, никто на него ничего не думал, никто его не трогал, он чувствовал себя свободным. Я был рад за него и сам писал ему, что мои дела тоже идут хорошо, насколько для меня это вообще возможно.       Отвечая Артуру, я вспомнил, что так и не написал Алексу, когда прилетел, когда вернулся домой, когда закончился мой отпуск. Мне он тоже не писал. Ещё в Москве он говорил, о чём-то ответить ему.       Я еле выгреб воспоминание.       «Я не хочу отношений».       Утром я увидел от Алекса сдержанный ответ: «Хорошо, пониманию.», и неожиданное для меня: «Мы можем просто общаться?», я прочитал, но ответить сил не нашлось, нужно было упаковаться на работу.       В один из дней на работе раны так саднили, что я расчесал их, пальцы были в крови, и тогда я подумал, зачем я вообще хожу на работу? Да, это один из стимулов вставать с утра и что-то делать, но радости этот стимул мне никакой не приносит, он только приумножает чувство усталости и недомогания: у меня буквально ноют мышцы каждое утро, когда нужно спускаться по лестнице и идти к остановке, от болтовни на перерывах вечно звенит в ушах, а от бездонного количества цифр болит голова.       На перерыве я написал заявление об увольнении.       Я не беспокоился о деньгах – были небольшие сбережения, я не думал о другой работе – я не думал, что она мне нужна, я хотел просыпаться утром и понимать, что больше мне никуда не надо, никто ничего не будет от меня ждать, я ни во что не буду вмешиваться и ничего ни для кого не буду портить, ведь этого от меня и хотели и этого я хотел от себя.       В последнее время, когда я колол ноги, кровь почти не шла, будто она закончилась, – это убивало всякое желание ковыряться ножом и доставлять себе хоть какие-то ощущения. Иногда приходилось, как мальчишке, радовать себя тем, что есть возможность содрать корку крови.       — Ай, — иногда это напоминало о боли.       — Э… что-то?.. — я почувствовал, как встрепенулся Артур через трубку, и улыбнулся.       — Расцарапал рану, не беда. Что у тебя там? — а ещё слова еле выползали через рот, но, когда я общался с Артуром, они хотя бы вылезали и он их разбирал.       — Всё… тихо. Д-даже н-не верится.       — Это ведь хорошо. Скоро все забудут, что такое случилось, и тебе совсем не нужно будет переживать. Здорово, да?       — Н-но, — Артур хотел сказать что-то против, но задумался, — д-да. Ты прав.       Я обычно не запоминал, о чём мы говорили, как правило, это всегда сводилось к убийству и его последствиям, но я всегда чувствовал себя чуточку лучше от того, что я был с кем-то вроде Артура. Вроде последнего лучика надежды. В такие дни я даже легче вставал с дивана.       Я подумал, что сегодня я мог бы и умыться. Встал с тяжестью, но до ванны дошёл и резко открыл дверь. Она ударилась о стену. Теперь такое происходило постоянно: либо я ничего не мог сделать, даже открыть дверь, либо делал это слишком сильно.       Я держал зубную пасту над щёткой и старался не переборщить. Не вышло. Я выдавил слишком много, измазал руку и раковину, но на щётку тоже попал. Когда начал чистить зубы, щётка выпала из рук. Я хотел её поднять, но внимание приковали собственные руки: на них выпирали кости и вены, кожа казалась серо-синей. Не помню, чтобы такое было.       Я посмотрел в зеркало: синяки были хуже, чем у Артура в нашу последнюю встречу, волосы засалились и скомкались, лицо отощало и проглядывались кости черепа, а шея, кажется, скоро не выдержит веса головы.       Я выглядел ужасно, но разве я должен был выглядеть иначе?       Я не стал поднимать щётку и прополоскал рот. Забыв, что и когда делать, половину воды я проглотил, другую как-то вылил на пол. Сегодня ничего не вязалось, поэтому я закончил, вышел из ванной и по стеночке добрался до комнаты, там сразу завалился на диван.       Так было лучше.       Я взял телефон, теперь он всегда был рядом на зарядке, чтобы мне не приходилось вставать, но в последнее время он казался очень тяжёлым и что-то печатать у меня почти не получалось: нужно было сконцентрироваться на буквах, на слове, на буквах, из которых слово состоит, и раз за разом, поддерживая концентрацию, нажимать на нужные.       Я не представлял, что это дело может столько требовать от меня.       Я проверил все соцсети и положил телефон на пол. По привычке я взял нож и попытался сделать новую рану на ноге, но рукам не достало силы и решимости, поэтому я расковырял одну из старых, поддевая кожу изнутри и надеясь разрезать её.       Ничего не получалось: ничего не получалось чувствовать, не получалось заставить кровь идти снова. Я выронил нож из рук и запрокинул голову.       Я вспомнил серое небо, ненавистный мне дождь и момент, когда этот дождь застилал своими каплями моё лицо. Это было хорошее чувство, пусть и было холодным. Я бы хотел оказаться под дождём, чтобы он снова обнимал меня, укутывал и держал в себе, не причиняя никакого вреда, только покрывая водой и танцуя на моём теле.       Кажется, в окно как раз ударило несколько капель.       Я закрыл глаза и прислушался.