Лисья милость

      Наутро, едва рассвело, даймё повелел Саске идти на базар. Сабуро, словно дитя капризное, вдруг восхотел иватаке, а поскольку в кладовых того не оказалось, пришлось Учихе отправляться в путь. Делать нечего: слуга он подневольный, единственный из всей челяди, кто не был занят делами. Поклонился, принял приказ и вышел вон.       Выглядел он весьма неважно: под глазами залегли синие тени, лицо чуть отекло, веки полуприкрыты, мутный взгляд в никуда. Саске думается, что лучше уж на базаре толкаться, чем оставаться во дворце. Кумико, увидев его в таком состоянии, непременно бы встревожилась пуще прежнего, а ему не хотелось тревожить добрую госпожу.       Ночью он глаз так и не сомкнул. Мысли крутились вокруг странного незнакомца и не менее странной ситуации. Саске бранил себя за глупое беспокойство: ни имени не знает, ни лица толком не запомнил, только этот жуткий алый взор, что сверлил его из ночи. А сердце всё равно ныло, будто за родного.       Под утро он забылся тяжёлым сном без сновидений, а проснувшись, лишь отмахнулся от тревожных дум: дел своих довольно, нечего переживать о случайном встречном.       Рынок встретил Саске оглушительным гомоном и пестротой. Запахи — пряные, сладкие, терпкие — ударили в нос, отчего на миг закружилась голова. Люди сновали меж рядов, торговцы наперебой расхваливали товар, и от их слащавых голосов, казалось, нельзя было отказаться, даже если б предлагали гнильё.       У одной из лавок Саске приметил грибы шиитаке, а рядом с ними любимый Сабуро иватаке. Люди там не теснились, мало кто останавливался у лавки — лишайники были нынче дорогим деликатесом, которые могли позволить себе только высшие чины. Продавец, до этого скучающе разглядывающий улицу, заприметив подходящего Саске вдруг взбодрился, встал с насиженного места и нацепил на лицо масленую улыбку, предвкушая набить карманы монетами.       — Чего изволите, юноша?       Саске указывает на желаемое и его количество. Упаковывая лишайники, торговец норовил всучить ещё и сушёных грибов, и вяленой рыбы, и травы какой-то неведомой, суля хорошую скидку. Но Учиха, не слушая его сладких речей, неожиданно спросил:       — Вы что-нибудь слышали о недавнем убийстве мужчины?       Продавец замер, перестав перебирать товар. Секунду помедлил, затем поднял голову — и лицо его сделалось озабоченным.       — Почём спрашиваешь? — отдавая товар и получая взамен мешок монет, он вынимает все и пересчитывает, алчным взором ловя каждый блик серебра.       Саске не отвечает, замечая, что весь интерес продавец перевёл на монеты, рассматривая каждый едва ли не со всех сторон. Пересчитав и удовлетворившись сумме торговец прячет мешок себе под пояс довольно улыбаясь, а после вскоре сам отвечает, ни разу не смутившись своего молчаливого покупателя.       — Да, слыхал об этом. Жаль несчастного — у того, поди, планы на жизнь были, а тут такое… — он вздохнул, покачал головой, будто хоронил близкого друга. — Время нынче страшное ходит.       — А на счёт убийцы что думаете?       Продавец пожал плечами, скрестив руки на груди.       — Чего ж думать? Всяк за грехи свои поплатится.       Саске непонимающе его оглядывает, когда продавец, внезапно решивший воровато оглянуться по сторонам, склоняется к нему, прикладывая одну ладонь к лицу, словно в этом гомоне людей их диалогом кто-нибудь мог заинтересоваться и невзначай подслушать. Учиха склоняется в ответ и торговец шепчет сокровенное:       — Мне самому-то страшно. У меня сын маленький, только недавно родился, а по Эдо гуляет черти что.       Саске не нашёлся, что ответить, и промолчал. Собеседник, впрочем, и не ждал слов. Они расстались с коротким поклоном, и Учиха побрёл прочь, думая о том, что держать подле сердца близких людей — ноша тяжкая, едва ли не непосильная.

***

      Возвратившись в усадьбу, Саске не мешкая направился в поварскую, дабы вручить редкий лишайник. Однако, едва миновав поворот, он замер: на кухне, беседуя с поваром, находилась госпожа Кумико. Первым порывом юноши было удалиться — негоже подслушивать, — но старушка, заметив его, одарила тёплой улыбкой и, кивнув собеседователю на прощание, направилась к нему.       Саске поклонился низко, до самой земли, выражая почтение.       — И вновь я вижу эту усталость, дитя моё, — произнесла она, мягко убирая со лба юноши выбившуюся прядь. Тот, будто уличённый в шалости, опустил взор. Кумико тяжко вздохнула, и, решив не смущать, сменила тему: — Ты ходил на рынок?       Саске молча кивает, поднимая мешок с лишайниками на уровне глаз.       — Даймё-сама опечалился, не обнаружив припасов. Пришлось идти.       Кумико улыбнулась шире, и морщины на её лице собрались в тёплые пучки.       — Жаль не взял меня с собой. Поглядела бы, что нового торгуется.       И Саске сообщает ей, что рынок не меняется, а если новинки и появляются, то достаточно быстро раскупаются. Говорит он и о сильных запахах, о торговцах, что пытаются опустошить свои лавки и пополнить карманы приятной тяжестью монет, порой продавая продукт не самой свежей партии. Саске всё ведёт рассказ, не умолкая, а Кумико тихо его слушает, иногда попивая чай, что успела налить, и вставляя короткие комментарии.       Он замолкает тогда, когда во рту становится сухо, а связки в горле начинали неприятно ныть. Тянется за своим остывшим чаем любезно приготовленным Кумико и, превозмогая желание опрокинуть залпом, делает несколько торопливых глотков, боясь показаться невежественным. Женщина, замечая это, понимающе бросит на него взгляд, после опуская его на опустошённую чашку юноши. Она берёт чайник и подливает ему новую порцию, слыша в ответ тихое и смущённое «спасибо».       — Ты знаешь, Саске-кун, — обратив на себя чужой тёмный взор, она продолжает. — Про легенду Красноволосой Девицы?       Юноша, немного подумав, отвечает:       — Нет, госпожа.       — Это очень старая легенда, которую когда-то рассказала мне моя мать, а моей матери — её.       Она улыбнулась чему-то далёкому, своему, и начала неторопливо:       — Однажды один император, славившийся своей жестокостью, прогуливался в одном из своих садов. Проходя мимо пруда его привлёк женский голос, звучавший так чисто, что перестать слушать его было невозможно. Движимый любопытством он пошёл на этот голос и взору его предстала девушка. Красотой своего тела и голоса она одурманила сердце императора, и тот влюбился в неё. Заметив его красавица перестала петь, а он в свою очередь возжелал её видеть у себя во дворце. Он предложил ей выйти замуж за него, а взамен дать всю ту власть, что у него есть.       Кумико прервалась на мгновение отпив чая, и вновь продолжила свой рассказ.       — Но девушка, любившая свободу, отказалась, чувствуя, что сердце у императора злое и тяжёлое. Тогда император рассердился — он велел страже схватить красавицу и уволочь её в собственный дворец. Во дворце девушка чахла: некогда её кипельно-молочная кожа стала серой, шёлковые длинные волосы цвета огненной зари потускнели, а глаза цвета яркого глубоко моря и вовсе утратили всю свою озорность. Император словно был слеп, не видя или не желая видеть состояние своей возлюбленной. Он задаривал её всем тем, чем считал нужным: заморские платья, дорогие украшения, взамен желая услышать вновь чарующее пение девушки. Но всё это ей было не нужно.       — Тогда он отпустил её? — предположил Саске.       Кумико отрицательно качает головой.       — В один из дней красавица понесла. Император, сильно обрадовавшись этой новости, спросил, чего желает его возлюбленная. Красавица ответила: «Отведи меня к пруду, где ты когда-то меня встретил». Император в тот же час выполнил просьбу: они подходят к пруду, и она садится подле него вдруг начиная петь. Услышав нежный голосок патокой разливающийся по саду, он садится возле девушки, окончательно околдованный музыкой голоса. Так он и остался сидеть у пруда до конца своих дней, отвечая за те грехи, которые взял на свою душу.       Саске задумчиво чешет подбородок.       — А с девушкой что произошло?       — Девушка оказалась кицунэ, что проучила злого императора. А что стало с ней и ребёнком никому не ведомо, — грустно вздохнула женщина.       — Но зачем ей было терпеть? — не понял Саске. — Будучи демоном отроду, отчего она не сбежала раньше?       Кумико лишь плечами повела:       — Не узнать уже. Может, император узнал, кто она, и ослабил её каким-то способом. Может, ревность его была так велика, что он прятал её от мира, как драгоценность. А может... сама не захотела бежать.       Странная, однако, легенда, думает Саске. Он искал в ней изъяны, пытался ухватить смысл. Не верилось ему, что демон, пусть и в девичьем облике, да не смог дать отпор простому смертному. Слишком глубоко зацепила его эта история.       Позже, когда на улицах смеркаются сумерки, Саске, не сразу заметивший вечер, смущённо извиняется в поклоне за излишнюю болтовню, обещая впредь не отнимать бессовестно время своей госпожи. Кумико на это лишь звонко смеётся, отвечая, что в компании Саске находиться ей лишь в радость. Они прощаются, желая друг другу спокойных снов и отправляясь по разные стороны коридора.

***

      Лунный свет освещал тёмную комнату пробираясь сквозь бумажные сёдзи, цепляя лицо задумавшегося Саске разглядывающего потолок. Руки его были закинуты за голову, ноги широко разведены, а юркий язык то и дело облизывал обветренные потрескавшиеся губы, даря необходимую влагу.       Сегодня ему приснился кошмар.       Снился стальной клинок катаны, чьё лезвие покрывала свежая кровь. Снились ему и чьи-то красные очи. Такие красные, что тревожили его душу, уста подрагивали, а веки жмурились сильно-сильно до цветастых пьянящих пятен. Они лукавили, смотрели хитро и жадно, и под их мёрзлым взором собственное нутро трусливо сотрясалось, а сердце бешено билось. Саске чувствовал даже во сне как оно интенсивно перекачивало кровь, как адреналин его обжигал, заставлял дуреть и кружить несчастную голову. И слышал он сквозь плотно прикрытые ладонями уши крики, слышал противное чавканье, слышал разрушающий сознание хриплый смех. Видел сквозь сомкнутые веки кровь. Она была повсюду, она окрашивала его руки и лицо, заставляя биться в конвульсиях и извергать остатки пищи, истощая желудок, начинающий колотиться в болезненных спазмах. И Саске лежал там, покрытый собственной блевотой, покрытый чужой кровью умершего, помутнённым взглядом смотря вдаль. А потом всё затухало.       Затухало, чтобы повториться вновь.       Саске редко видел кошмары. Точнее быть — не видел вовсе. Лишь однажды, в четырнадцать лет, навестила его такая напасть, но та была безобидной детской страшилкой. Нынешняя же — иное. Юноша подумал, что, верно, пора бы уже и отдыхать побольше.       Переворачиваясь на бок он выдыхает в темноту, неясными глазами упёршись в стену. Чернь комнаты была настолько пугающей, что больной мозг подкидывал непонятные, едва белые кляксы, напоминающие тела детей, сидящих в углу и впивающихся зябким взором на него. Саске жмурит глаза, проклиная свою фантазию.       Когда сознание вот-вот собираясь уйти в сон опустошается, в уши бросается резкий гулкий взрыв, отрезвляющий голову. Саске подскакивает со своего ложа, опираясь руками в футон и скидывая одеяло. Сердце, до этого умеренно бившееся, отбивает теперь в груди яростную чечётку, пульсом доходя до гортани. Учиха встаёт на дрожащих ногах, подходит к сёдзи и отодвигает бумажную стену в сторону, ужасаясь наблюдающей картине.       Район, в котором он жил все эти года, горел, сжираемый пламенем, не оставляющим на своём пути ничего живого. Огонь охватывал каждый кусок, пытаясь сожрать всё, к чему прикоснётся, дабы потом оставить после себя пепел, серой массой уродующий землю. Его пламя жадно облизывало здания, извергая горячие искры, опрокидывая их на землю, где они безжизненно тухли. В носу стоял удушающий лёгкие запах горелого, ноздри забивались летящим пеплом, и воздух невыносимым жаром природной стихии заставлял хрипло и ненасытно вбирать его.       Саске согнулся и откашлялся от неприлично вдохнувшего запаха гари, чувствуя, как горло рвал тяжёлый сухой кашель, вынуждая лицо неприятно кривиться. Его трясёт, но он усилием воли заставляет себя сделать хоть какое-то движение. Когда тело начинает подчиняться, он шумно хлопает сёдзи, закрываясь, и скорее накидывая поверх ночной рубахи кимоно. Торопливо и неряшливо завязав оби юноша выбегает на улицу, больше не ощущая её осеннюю прохладу, что так легко оседала на коже, приятно её пощипывая. Сейчас он ощущал пыл огня, жар которого заставлял тело потеть, выделяющимися каплями скатываясь куда-то вниз.       Саске сглатывает и чуть не вскрикивает, когда его неожиданно разворачивают чьи-то руки, крепкой хваткой держа в плечах.       — Не стой, глупец, скорее беги, если жизнь дорога! — встревоженно кричит ему незнакомая старушка, полными страха глазами взирая в его, а после, спохватившись и подняв полы грязно-болотного цвета кимоно, убегает.       Он смотрит ей вслед потерянно, едва вспоминая, что происходит вокруг, а когда по голове точно набатом бьёт понимание, Саске вспоминает про…       — Кумико-доно!       И бросается во двор.       Он сбивал с ног обезумевших людей, падал сам, разбивая колени, но снова поднимался и бежал дальше. Главный вход уже полыхал — пламя сжирало его ненасытной пастью. Застонав от отчаяния, Саске свернул за угол, пробрался через заднюю дверь, которую держали для слуг, и оказался внутри.       Он молился, впервые в жизни молился искренне, взывая к Ками, чтобы тот во второй раз услышал его и помог. Чтобы женщина, ставшая ему матерью, осталась жива.       Саске остервенело мотает головой из стороны в сторону, прикрывает рукавом кимоно лицо, щуря глаза от едкого дыма и движется по коридору. Зовёт Кумико, надеясь услышать её отклик, но в ответ лишь обнадёживающая естество пустота. Саске кашляет, когда дым достаточно сильно проникает через ноздри, а кожа краснеет от невыносимо палящего жара, едва ли не обугливаясь. Учиха шипит от неприятно кусающей боли, но упрямо движется вперёд.       Когда агатовый взор падает на лежащее ничком тело — Саске холодеет.       Внутренние догадки бьют упрямо по чувствительному сердцу, на глаза наворачивается позорная влажность и сам парень дрожит, потрясённо пялясь сейчас на такое казавшееся далёким тело. Он неуверенно подбегает, трясущимися руками хватается за плечи и мягко переворачивает, чувствуя собственное биение сердца где-то в области горла.       Из груди выходит облегчённый выдох, когда перед глазами предстаёт незнакомое лицо, а желудок сжимается болезненно от осознания бездыханного трупа рядом. Он сочувствующе кидает взгляд, встаёт, чтобы затем пойти дальше на поиски, оставляя позади мертвеца.       — Саске!       Вздрагивает от зова собственного имени, не понимая, откуда раздался голос и растерянно оставаясь на месте, прислушиваясь к звукам.       — Кумико-доно, это вы?! — кричит он в ответ, а когда слышит душераздирающий крик где-то сбоку, Саске срывается с места, ощущая, как спина взмокла не только от высокой температуры в помещении, но и от волнения, усердно грызущей нервы.       Когда он добегает до предполагаемого места, откуда доносился крик, он едва ли держится на ногах, чувствуя, как земля вмиг исчезает куда-то.       Под полыхающими яростным огнём деревянными досками лежала его добрая госпожа Кумико. Почти обгоревшая, с расколотой облысевшей черепушкой, из которой медленно вытекала кровь. Веки её были широко распахнуты, а единственный уцелевший глаз помутнел, взирая куда-то напугано вдаль. В ужасе Саске замечает пустую глазницу, из которой медленно вытекали прозрачные выделения, а рот был широко открыт, как если бы ей не хватало кислорода.       Не выдержав такого зрелища, Учиха теряет дар речи, а вместе с ним и силы. Он падает, разбивая колени, сгибается над дощатыми досками, и его выворачивает остатками пищи, неприятной желчью обжигая гортань.       Его бьёт крупной дрожью, он едва дышит сквозь бьющую спазмом глотку. Сжимает ладонью ткань на груди, жмурит очи, желая оказаться где-нибудь далеко отсюда. Мантрой шепчет себе, что это лишь сон, вновь проклятый кошмар, решивший взыграть с ним в злую шутку, что всё это не правда, наглая мерзкая ложь. А когда набирается крупицы смелости — поднимает голову, вновь встречая труп женщины.       Ему кажется, что она смотрит на него, тянет свою костлявую руку с кое-где оставшимся мясом и просит спасти, умоляет вытащить из-под почти сожранных пламенем досок. Её единственный глаз лопается под высокой температурой, и пустота её глазниц искажает и так неузнаваемое из-за огня лицо, но она всё тянет к нему свою обгоревшую руку, другой царапая окровавленными ногтями пол под собою.       — Мне больно, Саске-кун! Помоги мне!       И Саске кричит, не в состоянии встать, отползает как можно дальше от трупа не веря собственным глазам. Обнимает себя, хрипит, когда наполненные гарью лёгкие отказываются работать, а собственное сознание едва ли держится ясно. Рыдает так громко, что грудь начинает стягивать болью буквального от каждого вдоха и выдоха, а глаза раздражены настолько, что перед взором вставала лишь муть.       Когда он наконец унялся, то поднялся на мелко дрожащих ногах и бросился прочь, превозмогая желание обернуться.       Гарь настолько окутала помещение, что дышать становилось попросту нечем — обожжённые лёгкие тяжёло сокращались, и кашель нещадно рвал грудную клетку, обещая выхаркать одно из лёгких. Обессиленный и изнеможённый Саске дрожит, а рассудок едва ли остаётся с ним.       Выхода не было: огонь перекрывал все пути к отступлению и жар его наводил на мысли, что всё кончено. Хрипло крича о помощи, Учиха рыдает, осознавая, что не желает себе такой кончины. Почему всё так сложилось? За что боги его наказывают? Неужели Ками было мало того, через что ему пришлось пройти? Неужели он заслужил мучительно умереть, заживо сожранный прожорливым пламенем огня?       Делая большие шаги назад от неожиданно усилившегося пламени, надвигающийся точно на него, со стороны спины вдруг начинает надрывно что-то трещать. Он не успевает обернуться, как его резко хватают вдоль живота, взмывая куда-то верх. Саске не понимает, что происходит — перед глазами картинки размываются, а в ушах свистит ветер, остужая раздражённую кожу. Голова кружится и от смены температур, дышать становится труднее, как если бы он задыхался.       Когда над ухом кто-то громко смеётся и грубо его встряхивает, Саске жмурится неосознанно, растирая рьяно глаза от слёз и мути.       — Ну и ночь сегодня!       Ему совсем не нравится этот задорный тон, и уж тем более отталкивала мысль, что он в руках какого-то негодяя.       Зрение постепенно приходило в норму, и первое, что он замечает — это горящую под собой улицу, окутанную жаркой пеленой огня. Он парил над землёй поддерживаемый чужими руками, и тело его трепетало от страха высоты, а собственные глаза отказывались верить подобному. Саске в панике хватается цепко за руку, любезно его придерживающей около живота, пытается выдавить слово, но из измученного горла лезут тяжёлые хрипы, царапая стенки гортани.       — Да перестань ты дёргаться, — недовольно прозвучат сверху. — Иначе скину. Ты же не хочешь рассечь себе черепушку от падения? Если ты знаешь, что такое череп.       Учиха уста обескровленные свои поджимает. Голову неспешно поднимает, встречая своего злодея.       У незнакомца волосы смольные, пряди передние длинные, обрамляющие смуглое лицо. На щеках то ли шрамы, то ли мазнувшие в чёрной краске кистью три тонкие полосы, доходящие едва ли не до ушей. Глаза тёмные, как ночь, со смешинками глядящие, и рот на красивом лице искажается в злой ухмылке обнажая зубы.       Саске хочет дёрнуться, оказаться как можно дальше от него, лишь бы не прижимали к чужому телу и руки не обвивали грубо живот. Но инстинкт самосохранения отчаянно кричит этого не делать, и он давит в себе желание двинуться, боясь разбиться насмерть. Закрывает глаза и отворачивает голову, не желая видеть то, что перед глазами маячит.       Ему думается: а не сошёл ли он с ума? Почему кошмар стал таким реалистичным? Саске кажется, что его сознание где-то за гранью понимания. Может в самом деле он умер? Может душа его упокоя не нашла и бродит по улицам? И в руках сейчас он у ёкая, единственного существа, что видеть его может.       Смех градацией вырывается из груди Саске, и слёзы льются то ли от безудержного веселья, то ли от разрывающей сердце непонимания. Он, видимо, и правда обезумел, раз безрассудные мысли в голове зарождаются. Принять реальность всё никак не получается и не хотелось, но пережитые отвратительные воспоминания рвутся показать, что так и было, что не сон всё это.       Воспоминания говорят, что кошмары порой бывают наяву.       Горько стало Саске на душе.       Незнакомец смотрит на него, как на нечто странное, бровь вопросительно изгибает. Думает, наверное, какой он жалкий, слабый. Но Учиха равнодушно. Всё равно ему и на себя вдруг стало. Пусть отпустят, путь он разобьётся. И если смертью своей получит он свой покой, то так тому и быть. Ничего у него больше не осталось. Некому его жалеть, некому его хвалить. Кумико, давно сожранная пламенем, в пепел обратилась, так пусть же и его мучения прекратятся.       Незнакомец присвистывает, глядя на его макушку.       — Ну и ну, парень. Да у тебя крыша едет точно.       Он смеётся. Так голосисто и грубо, явно с издёвкой. Смех его режет слух, но Саске даже не кривится. Молчит, не реагирует совсем, безразличным посеревшим взором палясь куда-то вдаль. Незнакомец хмурит недовольно брови встряхивая безвольное тело.       — Слово хоть вымолви, а то я злиться начинаю.       — Ты с кем там бранишься снова, Менма?       Голос этот низкий, уставший, совсем незаинтересованный. Менма фыркает недовольно замечая обладателя голоса, что стоял на опалённой земле. Он опускается, а достигнув земли, резко опрокидывает поодаль от себя ничего не понимающего Саске. Учиха прокатывается по грубой поверхности, стирает себе кожу на предплечьях, едва успев прикрыть ими лицо. Отбивает себе локти и рёбра, и Саске кажется, что он слышит хруст собственных костей.       Он безутешно пытается встать, но после такого падения получается только приподняться. Непослушные вмиг ноги отказывались подчиняться, и ему пришлось опереться на искалеченные дрожащие ладони, чуть морща лицо от дискомфорта. Вглядывается в обе стоящие мужские фигуры, отгоняя вновь явившуюся пелену мути с глаз.       И замирает.       Такой знакомый и одновременно отталкивающий карминовый взор, по-лисьему прищуренный. В глазах напротив пляшет любопытство, цвет карминовый оттеняется на два тона темнее, и на дне их Саске ловит искрами полыхающую страсть, неизвестно чем вызванную. Лицо его точно то же, что у Менмы, правда волосы светлые, солнцем целованные.       Он не помнит его, но отчего же тогда чужие глаза кажутся такими знакомыми? Отчего ему не чуждо это ощущение?       Губы незнакомца растягиваются в хищном оскале. Подходит к Учиха, присаживается на корточки совсем рядом с ним. Склоняет голову с интересом в бок. А у Саске сердце ухает вниз, когда лицо напротив склоняется к нему и жар чужого дыхания опаляет его изнеможённую кожу на лице.       — И снова здравствуй, — а в глазах смешинки.       Саске хочется истерично засмеяться.