Лисья милость

      Он задыхался в чужих руках.       Горло царапали сухие тяжёлые хрипы, дыхание едва было слышно, и сердце учащённо билось, болезненно отбивая грудь. Глаза наполнялись влагой от нехватки кислорода, от ощущения скорой смерти, а чужие руки всё нещадно сжимали его шею, норовя задушить, убить, дать прочувствовать дикий страх и желание жить.       И он чувствует.       Чувствует, как смерть холодными костлявыми руками обнимает его тело, как прижимается ближе к теплу. Забирает проклятая, не щадит, холодом ледяным своим делится насильно, стараясь слиться воедино. И он слабеет под этим напором, ощущая, как энергия толчками отталкивается от тела, как покидает она его, оставляя бесчеловечно умирать. Ужас отразится в глазах, и те закатываются в агонии, норовя потерять свой жизненный блеск. Рот открывается в попытке поймать воздух сквозь ужасное хрипение, а пальцы мучителя всё сильнее сжимают его горло, впиваясь острыми когтями в нежную кожу, оставляя красные борозды, заставляя кровь катиться градом. И опирается его взор в карминовые очи напротив со смешинками глядящие, звериной свирепостью окрашиваясь. Кошачьи глаза сужаются в зрачках, лицо склоняется к нему обдавая горячим дыханием собственные раскрытые губы. Смотрит так долго, то ли изучая, то ли любуясь, а потом впивается в них своими резко. Неожиданно, до безумия своего жадно вжимаясь. Целуя так ненасытно, что становится совсем уж дурно.       Он на грани потерять сознание.       Лёгкие, в порыве найти жизненный кислород, учащённо сжимаются, и крик комом застревает в горле, делая лишь хуже. У него по щекам слёзы текут ручьем, взор помутнел совсем, но даже так он видит лицо своего личного хищника, беспощадно загнавшего его в угол. И дёргается он слабо, уходит от нежелательных прикосновений, мычит, пытается убрать сильные руки с тела, ясно понимая, что бесполезно всё это. В руках чужих находится его рьяно бьющаяся жизнь, и те чудовищно отнимут её, ставя точку. И как же сладко будет слышать мучитель хруст под собственными пальцами, как приятно будет ощутить ничтожную, уже окончательную слабость тела и утихающий блекло пульс, растягивая губы в жутком оскале.       Он уверен, что смертью своей принесёт ему эйфорическую радость.       Пылкий язык бессовестно протолкнётся внутрь и он цапнет его зубами, желая избавиться от ощущения неприятной наполненности, но ему лишь низко рычат в ответ, словно животное, кусая за нежную кожу губ и разрывая её, пуская солёную кровь. Она пачкает ему подбородок, заливает и так сжимающее горло бьющееся в спазмах, и разум его темнеет, глаза закрываются, на устах появляется усталая измученная кривая улыбка.       Он, наконец, ощутил покой.

***

      Саске подрывается учащённо дыша, хватаясь ладонями за горло и откашливаясь, чувствуя головокружение и ужасную мигрень. Голова жутко пульсировала, а виски отдавались такой резью, словно те и вовсе вот-вот лопнут. Он трогает их, пытается аккуратно массировать, но даже незначительное лёгкое касание приносило взрывную боль. Слабый стон сорвётся с губ, и он прижмётся грудью к коленкам прикрывая веки, пытаясь расслабиться. Но как же трудно, оказывается, совладать с мучительной ломотой, заставляющейся трястись в неконтролируемом ознобе.       У него жар: пот катится ручьём по телу, а рваное дыхание, испускаемое ртом, сушит горло, приходящееся то и дело смачивать глотанием вязкой слюны. Его колотит точно как поразившего чумой, и неверующий в богов он в который раз молится о безобидной хвори, не желая тягостно прощаться с жизнью. Отгоняет безрадостные мысли, кружащие надоедливыми мушками, уверяет себя, что ничего серьёзного. Ему стоит только отдохнуть и восполнится силами, а добрая и всегда отзывчивая Кумико обязательно поможет ему справиться с ненастьем. Ведь правда?       Чушь собачья.       В сознание острым клинком ножа врезается пламенеющий квартал, сгорающий труп женщины, ставшей ему матерью, двое жестоких незнакомцев и собственный ужас от происходящего. Глаза его шокировано расширяются и подскакивает он резко, с трудом игнорируя начавшееся головокружение и участившуюся пульсацию в висках.       Он думает, что это кошмар. Точно мозг издевается над ним, прокручивая страшные воспоминания, больную голову мороча. Но отчего же он кажется таким реальным, почти осязаемым, с привкусом горечи в томящем сердце? Отчего горькие слёзы наворачиваются, губы мелко дрожат, а в груди чертовски тянет?       А потом он понимает.       Кошмар ему не приснился.       Кошмар явью его стал.       В носу ощутимо пощипывает, тело уж совсем крупно бьётся от дрожи, но сдерживать эмоции становится практически невозможным. Колени подкашиваются от слабости оседая на пол, громкие рыдания друт глотку, а в глазах картины размываются от прыснутых горючих слёз. Они катятся по щекам в область губ, словно специально давая распробовать свой вкус, и язык обжигается их едкостью, приправленной скорбью, привычную солоноватость не узнавая. В груди чувствуется такое давление, что он хватается за неё, стискивает в этой зоне одежду, наивно пытаясь убрать часть душевных мук.       И сердце его болит так, как не болело прежде никогда.       Саске кажется, что он обезумел — всё это лишь жестокие игры разума. Ведь не может жизнь быть одним сплошным разочарованием, не может приносить одни терзающие день за днём нескончаемые страдания и мучения.       Истерика накатывает моментально. Плечи его содрогаются и неконтролируемый смех вырывается из уст, заполняя помещение. Он жалок и ненавистен сам себе, а подкреплённый страх наложить на себя руки делал его ещё ничтожнее. Смешон за собственную трусость, за боязнь ощутить физическую боль, казалось бы, уже привычную, преследующую его всю жизнь. Но мысли о смерти не отпускают — они расслабляют, как колыбельная матери для младенца, помогая не сойти с ума. И припадок вскоре утихомиривается, оставляя послевкусие пустоты.       Сознание возвращалось к Саске неохотными волнами. Первым пришло ощущение тяжести, потом сухость во рту, терпкая и противная, будто наглотался песка. Он сделал попытку вдохнуть полной грудью, и из груди вырвался тяжёлый, сдавленный выдох, больше похожий на стон. Грубо, почти с яростью, провёл ладонями по лицу, сдирая с ресниц заскорузлые кристаллы соли и пота. Кожа под пальцами горела. Механическим жестом он откинул непослушные, слипшиеся пряди чёрных волос, и в этом простом движении вдруг замер, поражённый.       Правая рука.       Он медленно с недоверием поднял её перед лицом, внимательно разглядывая. Пальцы тонкие, бледные, без единого намёка на опухоль или синеву. Саске помнит ведь ярко до тошноты хруст кости под могучей рукой ёкая, белую, обжигающую боль, вывернувшую всё нутро, собственный хриплый вопль, умоляющий прекратить эти муки.       Почему же она цела?       Саске с силой сжимает кулак в ожидании знакомой боли, но тело и вовсе молчит. Суставы на руках смыкаются плавно и безропотно, и лишь кожа натягивается на костяшках, белея от напряжения.       Юноша уста свои подрагивающие поджимает, ведь в сердце шевелится беспокойство, дурные мысли наводя. Стряхивает усиленно оцепенение, дрожащими пальцами рванёт ворот кимоно, взору открывая бледную, гладкую кожу груди и плеч. Ни синяков, ни багровых полос от ударов, ни следов укусов. Ничего. Только чистая, будто новорождённая, плоть.       «Не может быть…»       Он с отчаянием проводит ладонями по рёбрам, по животу, там, где ещё вчера гноились ссадины и цвели жуткие фиолетово-зелёные гематомы. Ни малейшей болезненности. Ни намёка на травму.       — Что?.. — собственный шёпот прозвучал чуждо и громко в звенящей тишине.       Саске думается, что он проспал целый месяц и больше, раз раны излечились настолько идеально. Но раз так, отчего же кимоно настолько свежо несёт дымом той ночи? Почему не выветрилось?       Нет, он точно бредит. Лихорадка сожгла рассудок, и теперь мозг, издеваясь, показывает ему эту немыслимую пародию на здоровье. Саске трёт с силой кожу на запястье, ждёт, что мираж вот-вот рассеется, обнажив привычные синяки и ссадины. Но глаза не обманывают, показывают, что под пальцами лишь здоровая плоть.       «Ты не сумасшедший. Ты не сумасшедший. Ты не сумасшедший!»        С громким, обрывистым вздохом, будто пытаясь выдохнуть наваждение, Саске отчаянно замотал головой. Ладно. Хватит. Не сейчас. Обещает самому себе разобраться во всём этом позже, когда голова прояснится, когда туман ужаса и непонимания хоть немного рассеется.       Мальчишка осторожно выпрямляется, превозмогая слабость. Мир поплывёт перед глазами, но он заставляет себя сфокусировать взгляд, начав медленно, с методичной дотошностью, сканировать неизвестное помещение, ища в нём хоть какую-то зацепку, хоть намёк на понимание того, где он и что с ним происходит.       Здесь царил полумрак. Окружавшие его бумажные стены разили стужей, и стоявшая в углу одиноко горящая свеча была единственной вещью, разделяющая с ним компанию. Её едва подрагивающее пламя совсем не согревало, и Саске обнимает себя руками притягивая ноги ближе, тепло тела сохраняя. Она была единственным источником света в этой промёрзлой комнате, словно тлеющая надежда, даря мнимое чувство защиты. Огонь свечи отражался в его безлунных очах, мерцанием своим безмолвно обещая успокоить, и утративший веру Саске хочет в это верить, но всё страшится, прижимая подбородок к груди.       Для него вера всегда оборачивалась болезненно.       Он встаёт на ноги и движется в сторону сёдзи, отодвигая ту в сторону и являя себя воочию. Безлюдный коридор встречает его столь же прохладно, благо, более освещёно, но уверенности это не прибавляло нисколько. Он был в неизвестном месте, да ещё и в чужом жилище, где, скорее всего, отсутствовал сам хозяин, оставив его на попечение судьбы. Саске поджимает губы, унимая нарастающую тревогу.       Нога осторожно ступает по татами, и юноша старается издавать меньше звуков, вставая едва ли не на носочки, боясь оказаться настигнутым. Сердце больше не билось учащённо, но никуда не отпускавшая паранойя неприятным давлением напоминала о себе, заставляя ежесекундно оборачиваться на собственные издаваемые шорохи. Воспалённому мозгу постоянно мерещилось что-то, но в панику не вгоняла, благосклонно решив сжалиться.       Впереди мелькающий выход показался ничем иным, как спасением — ноги ступали уже не так осторожно, а кричащее желание внутри глотнуть необходимого свежего воздуха стало едва ли невыносимым. Он отодвигает последнюю преграду перед собой и закрывает глаза от приветливо встретившего его ветра, поцеловавший изнеможённую кожу лица. Лёгкие словно расцветают бутонами, дышать становится намного легче. И совсем плевать на необутые ноги — лишь бы убежать, слиться с этим ветром, почувствовать долгожданную свободу, пленительной сладостью оседающей глубоко внутри. Ему бы сделать один единственный шаг, выйти за порог, чтобы потом бежать без оглядки. И нога сама ступает на землю неровность её ощущая, а вкус свободы так ярко ощущается на кончике языка, что от ослепившего на мгновение счастья он рассеянно бьётся головой обо что-то, жмурясь от непонимания.       А открыв очи так и замирает, прекратив даже дышать.       Неконтролируемая дрожь прокатится по телу, а ладони вмиг вспотеют. Он смотрит, как смотрел бы затравленный зверь на измучившего его хозяина. И в голове колокольчики звенящей трелью оглушат, умоляя скинуть оцепенении и бежать как можно дальше, но сковавший страх заставляет смотреть в лицо своему кошмару, словно издеваясь.       Ему не убежать. А если убежит — догонят. Разорвут.       И эта правда так ясно потрясает своей жестокостью, что хочется надрывно выть от безысходности.       — Куда собрался?       Саске молчит. Пытается языком двигать, а тот и вовсе ему неподвластен. Глаза шокирующе распахнёт, бегая зрачками по чужому лицу, черты его запоминая, а после опустит их, невозможный держать длительно зрительный контакт.       — Я… — с первого раза не очень получается, дыхание еще сбито, сердце колотится. — Я вышел… подышать.       Это прозвучало до смешного нелепо, наивно, как оправдание ребёнка, застигнутого за шалостью. В иной жизни это могло бы рассмешить его самого.       — Дышишь, значит — тонкие губы скривились наподобие усмешки, явно довольствуясь опущенными дрожащими веками напротив. — В сторону чащи, где каждый корень жаждет обвить твою лодыжку, а из-под каждого валуна на тебя смотрят голодные ёкаи. Или, быть может, ностальгия взяла своё? Вспомнил о гостеприимстве моего брата и вознамерился возобновить ваше тесное общение?       Саске сглотнул, сжимая кулаки. Страх, отступая, обнажал дно, где копилась едкая, знакомая горечь.       — Отчего же ты себя к нему не причисляешь? — выдохнул он, и его голос, наливаясь ядовитым сарказмом, приобрёл резкость. — Он, выходит, единственный творец того ужаса? Ты лишь скромный наблюдатель?       Мужчина отчего-то уголки своих губ приподнимает. Улыбается, глядя на бледность напротив, но так пусто и мёрзло, что Саске становится ненароком холодно.       — Я и не отрицаю своей вины, — парировал он. — Но и убегать я на твоём месте не стал.       — Почему?       Саске не понимает. Чем он, жалкий отпрыск опозоренного рода, слуга, не имеющий даже права на собственное имя, заслужил такое пристальное внимание ёкая? Самого́ Кровавого Лиса, чьё имя столетиями шептали в страхе умирающие, чья безжалостность стала легендой, затмившей даже подвиги богов. Почему предвестник смерти являл ему подобие милости? Почему позвалял якшаться с ним? Он явно не был слугой Инари — у того лисы были вестниками, хранителями, в их глазах горел свет божественной воли. В глазах же Наруто горел лишь ледяной огонь его собственной, ничем не сдерживаемой власти.       Жить с убийцей, дышать с ним одним воздухом, быть его… чем? Игрушкой? Трофеем? Мысль была невыносима.       Саске не собирался жить с убийцей.       Наруто делает шаг вперёд, и воздух вокруг дрожит, наполняется силой, что подавляет чужие воли. Саске замирает, вжимается в плечи, ощущая, как дыхание прерывается от чужой осязаемой мощи. Мурашки, будто стадо испуганных животных, побежали по его спине, заставляя кожу неприятно холодить. И пытается отвести взгляд свой агатовый, полный смятения, от этого карминового, пылающего нечеловеческим сиянием, но его бесстрастно возвращают на место. Тёплые, шершавые пальцы с острыми, впившимися в кожу чёрными когтями сжимают его впалые скулы, заставляют негромко промычать от внезапной боли. И Лис удовлетворённо выдыхает, едва ли не чувственно наслаждаясь человеческим страхом.       — Нравишься ты мне, — признался Наруто, и его дыхание, пахнущее дымом сожжённых храмов и горькой полынью, обожгло щёку Саске. — И это при всём моём отвращении к вашему человечьему роду. Для такого смертного, как ты, это величайшая честь.       — Это никогда не будет для меня честью.       — Твоё право, — безразлично пожал ёкай плечами. — Но впредь запомни: с этого дня ты живёшь со мной. Работа не сложная, делаешь то же, что и при дворе того разжиревшего от праздности даймё.       При упоминании даймё Саске резко отвел взгляд. Он и правда почти забыл про Сабуро, про тот мир, где запах ладана, шелест шёлковых ширм и ехидные злые улыбки других слуг преследовали его каждый день. Теперь это всё казалось сном, приснившимся кому-то другому.       — Но почему? — юноша теряется. — Я не понимаю.       Лис хмурит светлые брови, наклоняется еще ближе. Большие рыжие хвосты то и дело колыхаются за спиной, закрывая собой вид на тёмный лес.       — Я уже сказал: ты нравишься мне. А потому теперь ты мой.       «Что за...»       Саске кусает внутреннюю щеку. Едва ли не задыхается от накрывшего возмущения, но решиться скинуть чужие руки сил не хватает. Человек бесится, злится. И ведь ёкай чувствует сгустки чёрной ауры, ощущает недовольство, но лишь растягивается губы сильнее в ухмылке. Кицунэ веселится, дурачится, но вот только Саске совсем не до смеха.       — Я не вещь, чтобы принадлежать. Я не хочу быть твоим.       Лис фыркает, и смешинки на дне его зрачков вдруг запляшут ярким танцем. Медленно, почти с нежностью, проводит остриём когтя по выступающей скуле Саске, оставляя на коже тонкий розовый след, будто от прикосновения раскалённой проволоки, что тут же начал бледнеть и исчезать.       — Солнце светит, не спрашивая, жаждет ли земля его тепла. Дождь льётся, не интересуясь, ждёт ли его река. Я такая же стихия для тебя. Ты можешь лишь принять это.       — Принять? — Саске выдохнул это слово с таким леденящим презрением, что казалось, воздух вокруг них покрылся инеем. Страх лопнул, доведённый до предела. — Ты, существо, длящееся веками, смеешь сравнивать природу с человеческой сутью?!       — Я спас тебя, как ты того и хотел, — сделав замечание, Лис кинул пренебрежительный взор на напротив стоящего.       — Я не просил тебя спасать меня! — взревел Саске, ощущая, как тело бьёт крупная дрожь от неконтролируемых эмоций.       — Лжёшь, — усмехнулся Наруто, наклоняя голову вбок. — В тот миг, когда пасть о́ни сомкнётся на твоей шее, ты будешь молиться о том, чтобы я появился. Ведь ты уже молился до этого, прося моей помощи от руки Менмы.       Да, он молился. В темноте, пахнущей кровью, потом и слезами, его разум, разорванный на части, цеплялся за единственный луч — надежда на спасение. И Ками откликнулся на его мольбы, снисходительно прислав спасение в виде Кровавого Лиса.       Но Саске совсем не полагал, что ситуация сложится подобным образом.       — Замолчи, — уязвимость жжёт грудь, а слова, сейчас такие нужные, вдруг обрели сложность в своём произношении.       — Почему? — Наруто не отступал. — Ты не звал меня? Не смотрел на меня тогда в темноте, как на единственное спасение? Я дал тебе то, о чём ты молил — жизнь. А теперь она моя.       Тень ухмылки на лице Наруто не исчезла, но в глазах погасли насмешливые искорки. В них осталась лишь плоская, бездонная пустота.       — Это единственное место, где ты можешь дышать, — медленно продолжал ёкай, как если бы разговаривал с ребёнком, и Саске замечает этот тон, усиленно сжав челюсть. Изнутри скреблось в который раз вспыхнувшее унижение. — Снаружи тебя разорвут или Менма найдёт. Или просто первый же голодный дух, учуявший твой страх.       — Я предпочту быть разорванным, — прошипел он, поднимая твёрдую чернь глаз. — Чем быть вещью в руках убийцы.       Мужчина моргает, отгоняет зашевелившееся раздражение с кончиков пальцев, сжимая и разжимая ладонь.       «Глупое, упрямое, неблагодарное создание».       Лис смотрит на человека, думает, не понимает. Пытается постичь изначальную природу его сопротивления, но всё было тщетно.       Зачем?       Разве он не дал ему больше, чем мог бы дать любой смертный? Не сырую землянку, не продуваемую всеми ветрами лачугу, а дом. Свой дом. Защищенное самим его присутствием, его силой, перед которой трепетали и духи, и люди. Он даровал ему безопасность, ту самую, за которую обитатели человеческих деревень готовы были продать души, ту, что была несбыточной мечтой для такого изгоя, как он.       Без его защиты этот человек стал бы всего лишь куском мяса. Стал бы пищей для голодных ёкаев, что шныряют в тенях, или, что вероятнее, его бы нашли свои же — те самые бродяги и разбойники, что плодятся на пепелищах человеческих несчастий, как черви. Они бы с наслаждением порвали его нищую одежду, перерезали глотку — не из нужды, а просто чтобы посмотреть, как брызнет алая струйка, услышать его предсмертный хрип. Мир людей отринул бы его, выплюнул, как косточку, а мир духов сожрал бы без колебаний.       И что же он получает в ответ? Не благодарность, не покорность, не облегчение. Эти слова об «участи вещи», произнесенные с таким презрением, будто быть драгоценной собственностью в чертогах могущества участь куда более позорная, чем быть растерзанным в грязи.       И тогда холодное любопытство перевесило досаду.       Хочешь свободы, человек? Хочешь доказательств? Получишь.       — Твоё рвение к независимости похвально. Я, честно сказать, даже завидую такому упорству, — начиная издалека Наруто отходит от него на дистанции вытянутой руки, и плечи Саске, до этого сильно напряжённые, слегка расслабляются. — Я отпущу тебя.       Саске замер, превратившись в слух и зрение. Каждый мускул, каждое сухожилие напряглось до хруста, ожидая удара, насмешки, разоблачения этого жестокого фарса. Разум кричал о ловушке, но сердце, глупое и наивное, отчаянно забилось в груди, сжигая последние остатки осторожности. Он чувствовал, как по ладоням бегут крупные капли пота, а виски заливала липкая испарина, теряясь под тенью нижней челюсти.       — Но, — Наруто поднял палец, и его губы тронула тонкая улыбка. — Есть одно условие. Небольшая игра, чтобы скрасить моё одиночество.       Ёкай медленно поднял руку, указывая длинным пальцем вглубь чащи, где царила абсолютная тьма.       — Всё просто, птенчик. Тебе нужно убежать. Добеги до поворота тропы, где река рассекает скалы. Достигнешь его, и я сотру твой след из своей памяти. Свобода будет твоей.       Затем он резко обернулся, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, снова впился в Саске, пригвождая к месту.       — Но если выиграю я, ты навсегда останешься здесь.       Саске выдохнул воздух из лёгких со свистящим звуком сквозь сжатые зубы, ощущая пылающий гнев, закипающий глубоко внутри. Он поднимался по горлу едким обжигающим комом, оставляя на корне языка неприятное послевкусие, заставлял кожу пылать диким жаром — точно обожжешься. Чернь сузивших глаз впивался в бесстрастное лицо ёкая, надеясь на всё сказанное шуткой, но каменное выражение лица напротив молчало, ни разу не дрогнув.       — Ты специально вынуждаешь меня соглашаться, кицунэ! — лисьи уши Наруто дёрнутся от повышенного тона на голове всего на секунду, чтобы после замереть неподвижно. — Это невыгодно для меня ни при каких условиях!       Юноша сделал шаг вперед, и его тщедушная фигура вся напрягается, как струна, готовая лопнуть.       — Объясни мне! В чём смысл? Какой?! Допустим, я побегу. Допустим, я достигну этой реки. И что? — Саске широко раскинул руки, и его тень, отброшенная холодным светом Луны, заплясала на земле. — Я останусь один в этом гиблом лесу, где за каждым деревом прячется нечисть, голодная до человеческой плоти! Без оружия, без сил!       Саске задохнулся. Грудь, болезненно вздымавшаяся, судорожно опускалась, нижняя губа дрожала от сдерживаемой ярости, а в глазах, широко распахнутых, стояли не слёзы, а чистая обида за откровенные издевательства.       — Ты не даёшь мне выбора, ты просто предлагаешь два разных вида смерти. Медленное пожирание тобой или быстрое всем этим лесом!       Вся его жизнь — сплошная череда чужих решений, навязанных ролей и тесных рамок, в которые его втискивали с самого рождения. Сын греха, от которого отказался отец. Воспитанник чопорной старухи, видевшей в нём лишь обязанность. Послушный слуга даймё. Игрушка для жестокого ёкая. Вещь для «милостивого» кицунэ. И всегда эта удушающая несправедливость. Она лишала его всего, а потом подносила новую потерю, новое унижение, вынуждая быть благодарным уже за то, что он просто дышит. Ему не позволяли быть собой, не давали выбрать, не спрашивали, чего он хочет. Его ломали, перекраивали, заставляли играть по чужим правилам, а когда он пытался вырываться — ему указывали на его место. В грязи. В пыли. У ног сильных мира сего.       А Наруто слушает, слегка склонив голову набок, и по-лисьи вытянутых глазах вспыхивают редкие искры живого, неподдельного интереса. Ловит каждое слово, каждый надлом в голосе, каждый мускул, игравший на искажённом возмущении лице, с удивлением понимая, что ему нравится это.       Саске был настоящим, в отличие от фальшивого почтения придворных или животного страха других жертв. Огонь его полыхал, искрами летящими привлекал карминовый взор, и кицунэ нежился в нём, как спящий кот на солнце.       Что же сделает это слабое, разбитое существо, когда поймёт, что его ярость бесполезна? Сломается окончательно? Или в нём родится что-то новое?       Наруто был готов подождать и посмотреть. В конце концов, у него была целая вечность.       — Ты просил свободы? — уточняет Девятихвостый, слыша в ответ тишину. — Просил. Я даю тебе выбор. Свободный выбор, вопреки всем ожиданиям. То, что ждёт тебя после твоей победы — не моя забота. Пойми, смертный, твоя свобода не гарантия безопасности. И ведь, — палец Наруто с лёгким нажимом упёрся в грудную клетку Саске, точно в ту точку, где стучало запертое за рёбрами сердце. — Ты сам говорил, что быть разорванным лучше, чем жить в моей обители. Так отчего же злишься?       Голос его был обманчиво мягок, но каждый звук обжигал, как раскалённый нож. Наруто изучал его, как редкий экземпляр, наблюдая, как человеческое создание разрывается между выживанием и принципами, которые уже ничего не стоили.       Палец ёкая всё ещё давил на его грудь, и Саске чувствовал каждый удар своего сердца где-то на уровне горла. Стук был учащённым, беспорядочным, как трепет птицы, попавшей в силок. Учиха стоит, опустив голову, смотрит на свои босые ноги, вжатые в доски.       Саске врал даже себе.       Под золой внешнего смирения и показного равнодушия тлела простая истина — слепая воля к существованию. В миг, когда дыхание перекрывалось руками Менмы, когда в глазах плясали разноцветные пятна, а границы мира сужались до кромешной тьмы, его душа не раскрывалась навстречу к забвению. Она сжималась в комок, цеплялась за жизнь с отчаянной, некрасивой жадностью, шептала свою немую мольбу о жалости, о ещё одном ударе сердца, ещё одной секунде бытия, какой бы горькой она ни была.       Саске проклинает день их первой встречи.       Он ненавидел Наруто. Ненавидел его силу, его власть, его спокойную уверенность. Ненавидел его, что тот заставлял смотреть на вещи разумно, унимая кричащее внутри нежелание принимать эту разумность. Ненавидел его за утрату Кумико, за тот устроенный пожар, унёсший сотни жизней.       «Тогда прими правила игры, — молвил внутренний голос. — Поддайся. Сделай вид послушного слуги, как когда-то ты это делал перед даймё. Склони голову, спрячь взгляд, отвечай односложно. Лишь бы Лису наскучило, и он отпустил тебя».       Сердце Саске сжимается, бьётся в такт этой мысли. Узнаёт знакомую мелодию выживания, только, правда, противится ей, надоев симулировать, надоев вечно пережидать, а потом заткнёт своё недовольство благоразумием настырно, понимая, что иначе никак, что по-другому не получится.       Мышцы лица расслабились, плечи опустились в давно отрепетированном жесте смирения. Взгляд, скользнув по острым когтям на руках ёкая, замер где-то у основания его шеи. Идеально для слуги, боящегося поднять глаза на господина.       Уста выдают:       — Ты прав, довольно сопротивления, — голос Саске звучал приглушённо, с нарочитой усталостью. Он позволил рукам слабо дрогнуть. — Ты дал мне кров и… безопасность, — Юноша почти физически чувствовал, как Наруто замирает, его хищное внимание фокусируется на нём с новой, обострённой силой. Ёкай учуял сдвиг. Изменение. — Я принимаю твои условия.       Смешно.       Словно у него был выбор, кроме этого.       Веки медленно поднялись, открывая взгляд чистый и пустой, словно озерная гладь в безветренный день. Ни вызова, ни отрицания, лишь молчаливая готовность.       — Я буду тем, кем ты хочешь меня видеть. Только… — Он искусственно сглотнул, заставив кадык дрогнуть, и добавил чуть тише, с оттенком мольбы: — прошу, дай мне время привыкнуть.       Внутри него всё кричало от отвращения к этой роли, грудь сжималась в тугой комок раздражения и стыда, горло опаляло едкой желчью, но он усиленно старался оставаться спокойным. Пальцы были расслабленными, поза открытой. Саске помнил уроки дворца: чтобы пережить тигра, иногда нужно притвориться безвредной тенью.       Наруто не шевелится, кусает кармином бледность кожи человека, а тот и вовсе молчит, уста примкнув. Саске улавливает едва заметное движение у его виска, видит, как напрягается крошечная мышца. И лисьи глаза, сузившись до щелочек, изучают юношу с почти физическим прикосновением, выискивая малейшую фальшь в дрожи ресниц, в постановке стоп, в ритме дыхания.       Кицунэ ведь не дурак. Видит спектакль, устроенным Саске, знает, что дурной нрав ни за что не уступит ему. Но в жилах всё равно приятно вспыхивает давно забытый азарт, жгучестью своей игриво проходясь по стенкам сосудов.       Уголки губ дрогнут, вычертив беззвучную улыбку.       — Хорошо, — ёкай смягчается, голос звучит бархатисто-глубоко, от чего по спине Саске бежит противный холодок. — Осваивайся.       Делает плавный шаг в сторону Учиха, кончиками пальцев вновь касаясь острого подбородка, но на этот раз почти нежно, как если бы гладил ручного зверька.       — Но учти, я терпелив. И мне интересно наблюдать, как маска прирастает к лицу.       Наруто отпустил его, кинув последний карминовый взор на дрогнувшие смольные ресницы, и, обогнув его зашёл в дом, оставляя за собой шлейф из трав, оставив Саске стоять с опущенной головой и осознанием: его хитрость была распознана.       Его игра была принята.