Лисья милость

      Дни в лисьем доме проходили скудно, вымерено и тихо, словно песок в перевернутых часах, который вот-вот иссякнет. Саске выполнял свои обязанности с отточенной автоматичностью слуги: поправлял уже идеально лежащие свитки, разогревал чай, который ёкай слегка пригублял, смахивал едва осевшую пыль.       Всё это было бессмысленным.       Здесь не было гнева даймё, который нужно было предвосхитить, не было завистливых взглядов слуг, которых следовало избегать. Была лишь гробовая тишина, изредка нарушаемая шелестом листьев за открытыми сёдзи.       Он изучал повадки Наруто так, как когда-то изучал сложные иероглифы, выискивая закономерности и скрытые смыслы. Глаза улавливали малейшую тень эмоции на бесстрастном лице, отмечали шевеление хвостов за спиной, когда ёкай уж совсем крепко задумывался. Саске научился различать оттенки его молчания: равнодушное, насмешливое, и самое отталкивающее — заинтересованное, когда тот, прищурившись, следил за каждым движением, как кот за запутавшейся в паутине мухой. Его пристальное внимание отвлекало, оставляя жгучие следы на коже там, где проходился чужой взгляд, и иногда Учиха спотыкался по невнимательности в попытке почесать фантомно зудящую плоть, слыша за спиной насмешливый выдох.       Бывало, Наруто, небрежно развалившись на мягких подушках, обронит замечание о людских пороках или осведомится о мнении относительно прочитанного свитка, всё неотрывно поглядывая на бледное лицо рядом. Воздух застывал в ожидании, а в ответ лишь лёгкий шелест ткани, когда юноша поправлял рукав. Иногда, сквозь плотно сжатые губы, вырывалось односложное «да» или «нет», звучащее так, будто слова были осколками стекла, но чаще — лишь молчание. Каждым своим жестом — скрещенными на груди руками, опущенными ресницами, легчайшим разворотом плеча — он ясно давал понять: эти беседы даже не стоят его выдоха.       Учиха знал: Наруто не станет наказывать его за молчание, не обожжёт когтями за эту тихую дерзость. И Лис действительно не настаивал: встретив стену холодного отчуждения, он лишь прищуривал свои карминовые глаза с тенью усмешки и отступал, словно в поражении, странно довольствуясь тем скудным общением, что ему удавалось вытянуть из своего молчаливого пленника. Но Саске, чувствуя на себе этот тяжёлый, изучающий взгляд, читал в нём не досаду, а бесконечное терпение хищника у норы, зная, что когда-нибудь это терпение лопнет и игра в безразличие надоест.       Наруто редко находился с ним в одной комнате подолгу, но Саске всегда ощущал его присутствие: в шелесте за спиной, в легком движении воздуха из-за сдвинувшегося сёдзи, в мурашках на своей спине. Юноша заметил, что по утрам Лис предпочитал сидеть на энгаве, лицом к восходящему солнцу, слушая пение пролетающих мимо пташек. Подолгу сидел, скрестив ноги по-турецки, откинувшись на руки, и его обычно колючий, насмешливый взор становился рассеянным и пустым, пока кожа грелась под лучами яркого солнца. В эти мгновения он казался не Кровавым Лисом, наводящим ужас на Эдо, а кем-то невыразимо старым и уставшим, застывшим в ожидании, конец которого ему самому, возможно, был уже неведом.       В одно из таких утрен Саске, движимый внезапным порывом, который сам себе не мог объяснить, нашёл в себе смелость потревожить одиночество ёкая. Он подошёл почти неслышно, замер в почтительном отдалении и, глядя в чужую спину, выдохнул самый мучительный из своих вопросов: о теле, залеченном без единого шрама, о воскрешении плоти, что должна была нести на себе отметины ужаса той ночи.       Наруто не повернулся, лишь его рыжие хвосты перекинулись из стороны в сторону. Воздух на мгновение сгустился, заряженный недосказанностью, а затем кицунэ издал короткий, похожий на кошачье мурлыканье, звук.       — Пришлось потревожить одну старую приятельницу, — проронил он небрежно. — Она большая мастерица возиться с вашей бренной человеческой оболочкой.       Он наконец повернул голову, и луч света озолотил острые скулы и кончик уха.       — Ворчала, конечно, что я отрываю её от важных дел. Шепоток нужный нашептала, корешки волшебные подобрала. А потом смотрит на тебя своими змеиными глазами, и говорит: «Такой юный, нежный сосуд. Жаль в синяках да в шрамах оставлять. Испортишь, кицунэ, картину».       Саске молчит, ощущая, как жар разливался по щекам, как кусала она мочки уха, переходя затем и к шее предательски быстро, давая рассмотреть зоркому алому взору густой болезненный румянец. Пальцы его судорожно сжали шелк серого кимоно, отчего ткань смялась небрежными складками.       Выглядит, наверное, как дурак перед ним, только Саске всё равно. Неприятна ему мысль, что мужчина видел его нагим, разглядывал каждый кусочек тела, да и стал предметом обсуждения с ещё одним ёкаем.       «Чёртов Лис».       И всё же, даже захлёбываясь внутренним возмущением, он по-прежнему обращался к нему учтивым «господин», механически склоняя голову в тщательно отрепетированном поклоне, опуская агатовый взор вниз, натыкаясь на свои ноги, обтянутые белыми таби. Наруто, услышав это в первый раз, тогда дразняще улыбнулся, разрешив обращаться к нему по имени, но Саске лишь мотнул в ответ отрицательно головой, оставаясь непреклонным.       На самом деле ему было всё равно.       Уважения, а уж тем более восхищения к ёкаю Учиха не питал, но годами вбитые правила, отточенные ударами палки по детским ладоням и горьким опытом жестоких наказаний за малейшее своеволие, накрепко врезались в его сознание, заставляя держаться за эту маску почтительности.       Порой, когда дом был вычищен до зеркального блеска, когда каждая циновка лежала безупречно ровно, а на полированной древесине не оставалось и намёка на пылинку, его накрывала серая, удушающая волна скуки, и единственным спасением от неё становились свитки. Саске проводил за ними долгие часы, растворяясь во времени, с трепетом разворачивая хрупкую бумагу и погружаясь в миры, скрытые за изящными иероглифами — в мудрые трактаты о далёких звёздах, в пыльные летописи давно исчезнувших кланов, в изысканную и меланхоличную поэзию эпохи Хэйан. Юноша впитывал знания с жадным, ненасытным интересом, и когда повествование в свитке подходило к концу, он не спешил его сворачивать, а начинал читать заново, теперь уже медленно, вдумчиво. Всматривался в каждый прихотливый завиток чернил, проводя подушечками пальцев по шероховатой поверхности бумаги, ощущая лёгкую, почти невесомую бугристость давно высохших строк, как если бы прикасался к самой истории, к мыслям давно ушедших людей. Учиха находил в этом забытое чувство спокойствия и принадлежности к чему-то большему, чем его собственная, заточённая в четырёх стенах жизнь.       А однажды, отодвинув потайную фусума в глубине зала, он обнаружил маленький замшелый сад, притулившийся на задворках обители. Там, в неестественной тишине, без пения птиц и жужжания насекомых, росли кусты камелий с нежно-розовыми, восковыми цветами, стерильно-прекрасными, как всё в этом месте. Их крупные, неестественно правильные бутоны с перламутровым отливом изнутри, тяжело свешивались на тёмно-зелёных, глянцевых листьях. Они не колыхались от ветра, ибо ветра здесь не было. Просто существовали в состоянии вечного, безжизненного цветения.       В глубине сада змеился ручей, но вода в нём была густой и тёмной, как жидкий обсидиан, и отражала не свет, а лишь искажённые тени ветвей. Всё здесь дышало отстранённой красотой, не предназначенной для восхищения смертных, и, стоя посреди этой одурманивающей тишины, Саске чувствовал, как что-то древнее и безразличное взирает на него со дна воды и из самой сердцевины восковых цветов.       Саске уныло выдохнул поправив ткань серого кимоно от складок, проходясь рукой по гладкому дорогому шёлку. Лис не был скуп — напротив, он был до одури щедр. Каждое утро юноша облачался в новое кимоно, услужливо подаренное Наруто, сотканное из шёлка такой тонкости, что он шелестел, словно шёпот, струясь по тощему стану чужой лаской. Ткань, которую носили лишь отпрыски знатных родов и фавориты сёгуна, теперь облегала его плечи. Она холодила кожу, и Саске ловил себя на том, что движения в этой роскоши становились скованными, будто он боялся оставить на безупречной поверхности малейшую складку или помять изысканный вышитый узор.       Он сидел за открытыми сёдзи, очередной раз наблюдая, как солнечные лучи ласково обводили фигуру кустарников, золотым сиянием грея зелёные листки. Длинная тень упала на него от подошедшего незаметно ёкая, и Саске лишь напрягся не поворачиваясь, настраиваясь на привычную маску безразличия.       — Скучаешь? — раздался голос Наруто прямо над ухом.       Саске не обернулся, язык свой не тяготил ответом. Продолжил смотреть на камелии, будто не слыша вопроса, а пальцы, лежавшие на коленях, даже не дрогнули.       Наруто не настаивал. С ленивой грацией он сделал шаг вперёд и присел на корточки рядом, так близко, что рукав его яркого кимоно почти касался колена Саске. Могучие, пушистые хвосты взметнулись и улёглись на татами с мягким шуршанием, подобным шелесту опавших листьев. Карминовые глаза, похожие на расплавленный рубин, изучали профиль юноши — напряжённую линию скулы, упрямо сжатые губы, непроницаемую маску отрешенности на прекрасном лице.       Затем взгляд ёкая скользнул дальше, следуя за направлением взора Саске, и остановился на цветах.       — Камелии, — задумчиво протянул Наруто. — Прекрасные цветы. Ты знаешь, почему их не дарят тем, кто болен? Почему их избегают в икебане, предпочитая им азалию или кроткую хризантему?       Саске не ответил, но Наруто, обладающий звериной чуткостью, уловил едва заметный сдвиг — легчайшее дрожание ресниц, крошечную тень, пробежавшую в глубине тёмных зрачков. Молчание юноши стало внезапно красноречивым.       — Сакура умирает поэтично, — продолжил ёкай, его палец с острым черным когтем повисал в воздухе, словно очерчивая невидимый цветок. — Лепесток за лепестком, томно и неспешно, словно прощаясь со всем миром. А камелия скупа на жесты. Она держится за жизнь до последнего, цепляется за ветвь, пока в ней теплится хоть капля сока, а потом сбрасывает венчик целиком. Целый, пышный, ещё полный жизни цветок. Падает на землю с глухим, решительным стуком. Бум! И всё. Как голова с плеч после удара катаны. Ни намёка на увядание, ни тления — только гордый, безжалостный конец. Такой уж у неё нрав.       Он медленно повернул голову, и теперь его взгляд впился в боковую часть лица Саске, пытаясь проникнуть сквозь кожу, плоть и кости прямо в сокрытое нутро.       — Она напоминает мне тебя, птенчик, — Наруто отвёл взгляд, возвращая его к бутону цветка. — Ты цепляешься за свою гордость, за свою ненависть, за свою боль, как тот цветок на ветке. Держишься из последних сил, хотя давно пора упасть.       Саске чувствовал себя именно так — цветком, который вот-вот сорвётся с ветки, но не увядая, а разом, с этим самым оглушительным, окончательным «бум».       — Что вам от меня нужно? — наконец выдохнул он.       Уголки губ Наруто дрогнули, вычертив подобие улыбки.       — Я вижу, что тебя снедает скука. В этом доме слишком тихо для человеческого сердца, привыкшего к суете.       — Всё нормально, — отрезал Саске. — Меня всё устраивает.       — Ну да, я вижу, — насмешливо парирует Наруто, ненадолго затыкаясь. — Ты — самый странный пленник, который может существовать. Обычно люди хотя бы плачут, умоляют о пощаде или пытаются напасть. Ты же просто существуешь, как тот камень в саду, выбрав наихудший вариант — мнимое покорное смирение.       Саске сжал челюсть. Зубы стиснулись так сильно, что на висках заиграли желваки.       Какая, к Шинигами, разница? К чему эта лицемерная, натужная игра в беспокойство, которого он не просил и в котором не нуждался?       Зачем Лис затеял этот разговор? Чтобы снова, как тогда, выманить наружу тот клокочущий протест, что Саске едва смог подавить в себе в ночь их первого противостояния? Чтобы увидеть искру и снова её затушить, получив свою порцию зрелища?       Он не станет делиться с ним своими эмоциями — ни гневом, ни страхом, ни этой унизительной, липкой обидой, что порой подкатывала к горлу. Он заткнул их в себе наглухо, замуровал, как склеп. Пусть этот ненасытный наблюдатель подавится своим любопытством и его безмолвием.              — Меня всё устраивает, — повторил Саске, раздражаясь от присутствия кицунэ рядом.       Он намеренно расслабил плечи, сделал вдох ровным и бесстрастным, выставив напоказ отточенную годами отчуждённость. Уставился в пространство перед собой, на идеально ровные линии деревянных половиц, видя в них куда больше смысла, чем в лице ёкая.       — Действительно. Разве неутомительно пытаться выставить себя тем, чья роль тебе противна? — нахмурился Лис, серьёзно озадачившись.       Веко Саске нервно дёрнулось.       — А что, по-вашему, мне остаётся? — не удержался Учиха, по-злому сверкнув обсидианом в очах. — Плясать в восторге, облачившись в подаренные вами одеяния? Возносить хвалы, что вырвали из одной клетки, дабы заточить в другую?       — Можно начать с вопроса, — невозмутимо отвечал Наруто, и его взгляд стал пристальным, почти физически ощутимым. — Ты ведь изнываешь от желания узнать, что же произошло в ту ночь? Не ту версию, что ты сам себе выстроил.       Сердце совершило резкий, болезненный кульбит, ударившись о ребра с такой силой, что на миг перехватило дыхание. Да, Саске хотел. Он сгорал от этого вопроса каждую ночь, ворочаясь на тонком футоне и глядя в потолок. Но боялся услышать ответ. Боялся, что подтвердятся его самые чёрные догадки.       — И что? — выдохнул он, и собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно. Саске заставляет себя не отводить взгляд, встретившись с пронзительным. — Вы скажете правду? Или это будет лишь ложь, чтобы оправдать ту бойню? Оправдать смерть…       Голос его надломился, застряв в горле, став беззвучным шепотом. Имя Кумико так и не слетело с губ, повиснув в воздухе невысказанным, обжигающим и безмолвным укором.       Саске не знал подлинной картины той ночи, не ведал, чья именно рука поднесла факел к сухим балкам. Но разве это меняло суть? Наруто никогда и не отрицал своей причастности, напротив — его насмешливое молчание, его холодная отстранённость в ту ночь красноречивее любых слов кричали о вине. Даже если бы он сейчас поклялся всеми богами Дзигоку, сердце Саске, истерзанное и недоверчивое, отвергло бы эти клятвы. Как можно верить слову кицунэ — вечного обманщика, чья суть сплетена из хитросплетений и лжи?       Наруто молчал. Вместо слов он грациозно, с кошачьей плавностью поднялся со своего места. Тень его, удлинённая и искажённая трепещущим пламенем свечи, на мгновение поглотила Саске, и юноша невольно съёжился, ожидая насмешки, гнева, нового унижения. Но ничего не последовало. Лишь тягостное, затянувшееся молчание, в котором слышалось прерывистое дыхание Саске и тихий скрежет половиц под босыми ногами ёкая.       — Подойди ко мне, — тихо, без приказа в голосе, произнёс Наруто.       Саске сидит, не старается встать даже, но Наруто снисходительно к нему терпелив, понимая нежелание слушаться.       — Я не стану причинять тебе вред, — успокаивает Лис. — Я хочу показать тебе одно место. Возможно, оно развеет твою вечную хмурость.       И ведь любопытство жрёт его сильнее, ведь проклятый интерес, что когда-то привёл к раненому демону у пруда, снова шевельнётся в глубине души. Саске ненавидел себя за эту слабость, за неспособность до конца устоять перед загадкой, что манила его с первой встречи.       Юноша встаёт, следуя зову своему, делает неуверенный шаг вперёд, затем ещё один. Останавливается перед Наруто, всё ещё готовый в любой момент отпрянуть, и кицунэ, заметив это, кривит губы в усмешке.       — Доверчивость не твой конёк, — Лис насмехается на сей раз беззлобно. — Но иногда стоит рискнуть. Закрой глаза.       Саске колебался лишь мгновение, прежде чем повиноваться. Что бы это ни было, это вряд ли могло быть хуже той гнетущей реальности, в которой он существовал.       Он почувствовал лёгкое прикосновение прохладных пальцев к своему виску, и мир вокруг него поплыл, закружился, рассыпался на мириады сверкающих искр. Ощущение падения, ветер, свистящий в ушах, и вот привычная тяжесть земли исчезла из-под ног, уступив место чему-то невесомому и зыбкому.       Когда он снова осмелился открыть веки, то едва сдержал поражённый вздох.       Они стояли на краю огромной, сияющей площади, но это был не мир людей. Воздух здесь был сладковатым, пахнущим ночными цветами и озоном после грозы. В небе, вместо знакомых созвездий, плыли разноцветные светящиеся шары-фонари, испускавшие мягкий желтоватый свет. Архитектура вокруг была одновременно знакомой и чуждой — изогнутые крыши японских храмов и пагод соседствовали с причудливыми башнями, словно выросшими из самой скалы, а мосты, перекинутые над бурными реками, были сотканы из серого тумана.       Вокруг них кипела жизнь, но жизнь нечеловеческая. Толпы ёкаев всех форм и обличий заполняли улицы. Вот прошествовала важная процессия кицунэ в роскошных шелковых кимоно, их многочисленные хвосты колыхались, как живые существа. Там, на лету, спорили два тэнгу, их крылья с шуршанием рассекали воздух. В тени арки дремал огромный, покрытый мхом каппа, а мимо с громким топотом прошагал о́ни с окровавленной палицей за спиной, бросая на Саске голодный взгляд, который тут же потух, едва он заметил Наруто.       — Это Акацуки-тё, — пояснил Наруто, стоя рядом с ним. Голос его почти терялся в общем гуле — смехе, слишком звонком, музыке, слишком завораживающей. — Город ёкаев. Не всё в нашем мире охота и кровь. Иногда и нам хочется простых радостей.       Они двигались по сияющей улице, и толпа причудливых существ расступалась перед ними, образуя живой, дышащий коридор. Низшие ёкаи, чьи обличья были слеплены из теней и отблесков странных огней, почтительно склоняли головы, а их многочисленные глаза — круглые, как у сов, узкие, как у змей, горящие внутренним светом — провожали пару быстрыми, жадными взглядами. В этих взорах читалось не только почтение к Девятихвостому, но и жгучее любопытство к бледному, хрупкому существу, что шло рядом с Кровавым Лисом. Но ни один из демонов не осмеливался сделать и шага вперёд; невидимая аура Наруто витала вокруг них плотным коконом, смиряя даже самых дерзких и голодных.       Лис остановился у резного входа в здание, откуда лились в ночь пленительные звуки сямисэна и низкий, бархатный напев. Воздух у порога был густ от аромата цветущего апельсина и дорогих благовоний. Переступив порог, Саске ощутил, как его охватывает волна непривычного тепла и роскоши, затмевающей всё, что он видел в покоях даймё.       Пространство чайного дома было залито нежным золотистым светом, исходившим от парящих в воздухе светлячков, запертых в абажуры из тончайшего пергамента. Стены украшали шёлковые свитки с вытканными сценами эпических битв и лисьих свадеб, а с потолка ниспадали струящиеся ткани цвета заката. Но главным центром притяжения была сцена, где три кицунэ-гейши творили магию, более древнюю, чем любая человеческая цивилизация.       Одна, с лицом, словно выточенным из горного камня, искажала реальность чарующими переливами сямисэна. Её длинные пальцы с алебастровой кожей порхали по струнам, вытягивая из них то стон одинокой пустоши, то шепот весеннего ручья, то разъярённый вихрь осеннего урагана. Две её спутницы в это время танцевали. Их тела изгибались с невозможной, звериной пластикой, а развевающиеся рукава кимоно, цвета кровавого рубина и ночной сапфировой синевы, сливались в гипнотическом водовороте с их пушистыми хвостами.       Саске, привыкший к миру, где красота была грубой или попранной, наблюдал, затаив дыхание. В глубине его тёмных, как беззвёздная ночь, очей вспыхнула и плясала отражённая магия происходящего, вытесняя на мгновение всю накопленную боль. Этот мир был диким, пугающим, но в нём бился пульс подлинной, ничем не скованной жизни.       Их проводили в уединенный альков, скрытый от посторонних глаз ширмой, на которой рыжие лисы гнались за неуловимыми лунными зайцами. К ним направилась одна из гейш — юная, с глазами цвета жидкого меда и единственным, но невероятно пушистым хвостом, томно волочившимся по полу. Однако чуть она открыла рот, чтобы произнести приветствие, Наруто едва заметным движением кисти остановил ее. Девушка мгновенно замолкла, склонилась в почтительном поклоне и бесшумно растворилась в полумраке зала.       — Наблюдай, — тихо сказал он человеку. — Это их искусство.       И Саске смотрел, не в силах оторвать взгляда. Охваченный странным, почти болезненным волнением, он чувствовал, как что-то замёрзшее и окаменевшее в глубине его души начинает таять под чарами этой неземной красоты. Суровые линии его лица смягчились, а в уголках напряжённо сжатых губ дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой. Впервые за долгое время выражение вечной скорби на его лице уступило место чистому, незамутнённому, детскому изумлению перед чудом.       Затем Наруто повёл его прочь от утончённой гармонии чайного дома, влекомый иной, более земной музыкой. Они свернули в узкий переулок, где воздух наполнялся терпкими нотами перебродившего риса, дымом дешёвых ароматов и животным теплом множества тел. Здесь располагалось царство иного веселья — шумная, бурлящая таверна «Три Лунных Серпа».       В мутном полумраке, прорезаемом лишь тусклым светом бумажных фонарей, клубились фигуры посетителей. Группа о́ни с рогами, покрытыми шрамами и зарубками, азартно ревела над игровой костью, выточенной, казалось, из чьего-то позвонка. Их могучие кулаки, сжимавшие небольшие чаши, с грохотом обрушивались на стол от очередного проигрыша или победы. В тенистом углу, восседая на груде подушек, каппа с наслаждением поглощал блюдо из хрустально-прозрачных огурцов, щедро политых фосфоресцирующим зелёным соусом. Капли жидкости светились на его перепончатых лапах изумрудными точками, подобно росе, собранной с ядовитых болотных огней.       Наруто, не удостоив толпу и взглядом, кивнул в сторону стойки, и оттуда немедленно возник её хозяин. Исполняя роль церемониймейстера, он водрузил перед ними две грубые, почти первобытные чаши из обожжённой глины, из которых исходил лёгкий пар. Внутри плескалась жидкость цвета полупрозрачного молока, мутная и живая, словно опал, пойманный в глиняную ловушку.       — Попробуй, — Наруто пододвинул одну из посуд к Саске.       — Я не пью, — холодно изрёк Учиха, отодвигая чашу.       — Сегодня будешь, — бархатный бас Лиса обрёл стальные нотки. Аура вокруг него сгустилась, воздух в таверне стал вязким, тяжёлым. Звуки вокруг на мгновение притихли, будто сам мир затаил дыхание. — Расслабься, птенчик. Твоё вечное напряжение действует мне на нервы.       Саске чувствует, как воля Наруто обволакивает его разум, как вторгается она в него, руша собственные защитные барьеры. Лис подчиняет беззастенчиво, игнорирует его желания, и внутри всё кричит, сжимается в комок протеста и гордости. Саске губы кривит, взор кидает на мутную жидкость, чтобы затем вернуть на непроницаемое лицо.       Сопротивляться было все равно, что пытаться остановить прилив голыми руками.       И он сжимает челюсти до боли. Медленно, будто каждое движение давалось с невероятным усилием, протягивает руку. Пальцы его дрогнули, едва коснувшись шершавой глины. Саске чувствует взгляды десятков глаз — голодных, насмешливых, равнодушных — а вместе с ними и жгучий стыд, кусающий предательски уши.       Он поднял чашу. Задержал на мгновение дыхание. Сделал небольшой глоток.       Жидкость обожгла горло, ударила в голову, заставив мир на мгновение поплыть и потемнеть. Он сдержал кашель, лишь резко выдохнув, и поставил посуду на стол с глухим стуком. В глазах потемнело, а по телу разлилась странная теплота.       — Что это за дрянь? — Саске вытирает рот, ощущая, как по пищеводу разливается жидкий огонь. Сглотнул слюну, пытаясь смыть обжигающую едкость, но она лишь глубже въелась в нёбо, оставив послевкусие горького миндаля.       — Это нектар лунных цветов. Мы называем его «юмэ но хана», — подняв чашу, Наруто чуть раскачивал жидкость круговыми движениями. — Цветы, что распускаются лишь в ночь на склонах гор Гэндзюцу. В отличие от вашего сакэ, он пьянит не тело, а душу.       Саске ощутил, как слова ёкая находят подтверждение внутри него. Тёплая волна, поднявшаяся из желудка, была похожа на разлитый мёд, медленно проникающий в каждую мысль, в каждое воспоминание. Острый страх, вечный спутник, начал терять свои колючие грани. Гнев, тлевший в глубине души, словно бы затухал, уступая место неестественной расслабленности. Мир вокруг потерял свою чёткость, и даже фигура Наруто напротив казалась менее угрожающей. Взор его светился теперь не мёрзлым пламенем, а почти умиротворяющим мерцанием.       Наруто отхлебнул из своей чаши, делая достаточно большие глотки. Поставил сосуд рядом с собой, уставившись вновь на человека, ожидая, когда чужие уста обожгутся молочного цвета напитком. Юноша угрюмо выдохнул, делая особенно глубокий глоток, допивая едва ли не до дна, лишь бы только Лис не смотрел так испепеляюще.       — И что же, — голос Саске прозвучал хрипло, язык становился ватным и непослушным, — он вытягивает наружу всё самое гадкое, что прячется внутри?       — Не гадкое, — Наруто, взяв тактично оставленный хозяином кувшин, налил ему ещё, и движение его руки было плавным, почти магнетическим. — Истинное. Люди, как и ёкаи, носят маски, только ваши — хлипче. Этот нектар их сжигает, позволяет увидеть суть. Твою суть, Саске.       Собственное имя, слетевшее с уст демона, будоражит юношу, и тот дивится реакции собственного тела, себя не узнавая. Отмахивается после, забывая обо всём, ладонь свою снова смыкает на чаше. И пальцы его дрожат заметно сильнее, заставляя жидкость колыхаться, а блики на её поверхности плясать безумный танец, отражая эфемерное сияние висящих вокруг фонарей.       Он снова выпил. Глоток был короче, но глубже, словно человек пытался утолить неведомую жажду, о которой не подозревал.       — Всё пошло прахом, — слова сорвались с его губ тихо, но ясно, словно первые капли перед ливнем. Саске уже не смотрел на Наруто, уставившись в поверхность стола, будто видел в ней своё отражение. — С той ночи… с той встречи у пруда… Вся моя жизнь превратилась в ад.       Тёплая волна нектара выносила на поверхность обломки чувств. Юноша чувствовал, как маска безразличия таяла под её напором.       — Мне так жаль, что я тогда подошёл к вам. Лучше бы я прошёл мимо, лучше бы вы истёкли кровью… или чтобы я сам умер тогда, чем видеть, как сгорела она… чем стать…       Он не назвал себя «вещью», но это слово повисло в воздухе между ними, оставляя мерзкое послевкусие.       Саске бессвязно продолжал. Говорил о своём одиночестве, о насмешках слуг, о тягостной службе у даймё, о единственном луче света — Кумико, — которую он не смог защитить. Уста двигались, молвили, как в детстве он мечтал, что его заберёт знатный воин, признав своим сыном, как впервые осознал свою никчёмность, когда даймё Сабуро похлопал его по голове, как собачонку, сказав: «Умный малый. Жаль, что роду нет».       А потом вдруг замолкнет, осознавая, что наделал. Саске дивится себе, своей открытости. Дивится и тому, кому сказ сокровенный молвит, но отчего-то было трудно сдержаться. Ему думается, что это всё от нектара, что в трезвом уме он бы ни за что так не поступил. И верится охотно, и сердце успокаивается, обещая, что станет легче.       Сердце не обманывает: сквозь опьяняющий туман, сквозь боль и саморазрушение, рождается щемящее чувство — облегчение от того, что наконец-то кто-то слушает. Даже если этот кто-то являлся его тюремщиком иль же самим палачом.       — Готов поспорить, тебе приятно, — понуро выдал Саске, откинув формальности. — Видеть, как я унижаюсь. Доволен?       Кровавый Лис немо взирал на искажённое эмоциями человеческое лицо, и Саске вдруг осознал, что ответа и вовсе не последует. Но вместо возмущения на откровенное игнорирование на юношу накатила внезапная усталость, заставляющая медленно выдохнуть.       — Я ненавижу тебя. Ненавижу за каждый вздох, который я делаю в твоём присутствии. Ненавижу твой дом, эту тишину, эти идеальные камелии! Ненавижу то, как ты смотришь на меня, словно я твоя забавная игрушка, которая внезапно заговорила! — он наконец поднял взгляд, и его чёрные глаза, обычно столь холодные, теперь блестели влажной, предательской поволокой. — Ты забрал всё, что у меня было. Да, это была жалкая, нищая жизнь, но она была моей! А теперь… теперь я даже не знаю, кто я. Твоя вещь? Твой пленник? Твой шут, что танцует под твою дудку, пытаясь угадать, какая гримаса развлечёт тебя сегодня?       Голос его срывался, переходя в хриплый шёпот, полный беспомощной злобы. В горле встал ком, и он сглотнул, чувствуя, как предательские слёзы жгут веки. Отчаянно моргнул, пытаясь согнать их, но одна упрямая капля всё же выкатилась и медленно скатилась по щеке, оставив за собой горячий след. Юноша с яростью смахнул её тыльной стороной ладони, как будто стирая улику собственной слабости.       — И самое ужасное, — искусанные губы мелко дрожат, мешая говорить чётко и внятно. — что я начинаю привыкать. Я просыпаюсь и не боюсь, что меня высекут за неверный поклон. Я ношу шёлк и ем пищу, которой не видывал даже мой даймё, и часть меня хочет просто сдаться. Перестать бороться. Упасть, как тот твой проклятый цветок. И я ненавижу себя за это ещё сильнее, чем ненавижу тебя!       Саске замолчал, сомкнув уста, оглушённый собственными словами. Воздух в таверне, казалось, вобрал в себя всё его признание, сделавшись вязким и трудным. Учиха чувствует себя пустым, выпотрошенным, как рыба, выброшенная на берег. Стыд пожирает изнутри, раскалённый и прогорклый, но сквозь него пробивался неприличный покой, словно годами копившийся гнойник наконец лопнул, и боль, хоть и острая, была теперь чистой.       Он больше не смотрел на Наруто, решив уставиться на свои пальцы. Они всё ещё дрожали. Всё его тело дрожало.       А Наруто с ответом не спешил. Отпил из своей чаши последний глоток, поставил её на стол с тихим, но чётким стуком, заставив вздрогнуть Саске.              — Жизнь — это не дорога, вымощенная камнями, где каждый шаг ведёт к какой-то великой цели. Это болото, птенчик. Ты либо барахтаешься в нём, пачкаешься, цепляешься за корни, либо тонешь. Ты выбрал барахтаться. Ещё в ту ночь, когда решился перевязать мою рану, зная, что я могу тебя убить. И сейчас ты продолжаешь это делать.       Саске медленно поднял взгляд. Мир всё ещё плыл, но фигура Наруто была чёткой, незыблемой точкой в этом качающемся беспорядке.       — Ты говоришь, что ненавидишь себя за то, что начинаешь привыкать, — продолжил ёкай. — Но привычка — это не сдача. Это адаптация. Ты учишься выживать в новых условиях, как лиса, попавшая в капкан, отгрызает себе лапу.       — А она… Кумико-доно… — имя с трудом вырвалось из его уст. Это была самая болезненная рана, и тронуть её было невыносимо.       — Смерть приходит ко всем, — голос Наруто стал твёрже. — К старикам в их постелях, к младенцам в колыбелях, к целым городам в огне. Она несправедлива и случайна. Ты ищешь виноватого, и твой взгляд закономерно падает на меня, потому что я — сила, я — катастрофа. Удобно во всём обвинить катастрофу. Избавляет от необходимости искать смысл в самом хаосе.       Он откинулся на спинку сиденья, и его хвосты слабо двинулись вслед.       — Я не откажусь от своей роли в том пожаре, но я не буду брать на себя вину за все твои потери. Это слишком большая честь для меня и слишком лёгкий путь для тебя.       Если Наруто не был всемогущим демоном, устроившим его личную трагедию по злому умыслу, то мир становился ещё более суматошным и несправедливым. Но в этой неразберихе Саске снова оказывался просто человеком, столкнувшимся с бессмысленностью бытия, а не игрушкой в руках сосредоточенного на нём зла.       Саске думается, что Наруто его раздражает, но больше тем, что упрекает. Упрекает, что Саске смотрит внутрь себя, на ту тёмную, удобную яму саморазрушения, в которую он с готовностью прыгнул. Всю свою жизнь Саске видел себя жертвой обстоятельств: рождения, судьбы, жестокости других. И Наруто, своим появлением, идеально вписался в эту картину: стал олицетворением всех зол, конечной точкой, в которую можно было слить всю накопленную злость. Это было просто и логично.       А теперь ёкай рушил эту простоту. Он не отговаривался, не просил прощения. Просто констатировал, что мир жесток и случаен, и что его, Наруто, роль в нём — роль стихии, а не персонального мучителя.       — Расскажи мне, что произошло в ту ночь.       Лис медленно поворачивает к нему голову. Карминовые глаза, до этого смотревшие в пустоту, сузились, изучая его лицо с новым интересом. Казалось, он ждал этого вопроса с самого начала.       — Ты уверен, птенчик? — уточнил Наруто.       — Мне нечего терять, — безразлично ответил Саске. — Говори.       Ёкай замер, и на его лице впервые за весь вечер не осталось и тени насмешки. Взор стал бездонным и серьёзным.       — Пожар начал не я и не Менма, — смольные ресницы человека дрогнули, обсидиан непонимающе уставился в лицо кицунэ. — Его устроил Дайго Сабуро.       Воздух вырвался из лёгких Саске, словно от удара, и сам он застыл, не в силах издать ни звука, смотря на Наруто расширенными от шока глазами. Мир, который только начал обретать новые, пусть и зыбкие, очертания, вновь рухнул.       — Госпожа Кумико, — наливая из кушина белёсую жидкость в чашу Наруто слегка его пролил, и мелкие капли упали на стол, выделяясь на деревянном фоне, — узнала, что её сын, одержимый жаждой богатства и власти, заключил сделку с одним могущественным о́ни. Сабуро пообещал тому регулярные человеческие жертвы из числа своих же слуг и жителей квартала в обмен на золото и покровительство. В один из дней Кумико пришла к сыну, — лисьи уши дёрнулись, слух резанул особенно громкий смех одного из посетителя таверны. — Она умоляла его остановиться, отречься от демона, покаяться. Грозилась пойти к сёгунату. Но Сабуро же не вынес угрозы разоблачения: он видел в ней не мать, а предательницу. Огонь был самым простым способом скрыть всё: и её, и улики, и тех слуг, что могли что-то подозревать. Он поджёг дом, чтобы его тайна сгорела вместе со всеми, кто её знал.       Тишина повисла между ними, и Саске сидел, не двигаясь, смотрел сквозь Наруто, видя вместо него искажённое гневом лицо Сабуро, холодные глаза, отдающие приказ. Он видел Кумико, не погибшую случайно в пламени, а преданную тем, кого она любила и пыталась спасти.       — Почему… — голос Саске был едва слышен, — почему ты не остановил его?       — Я не хранитель человеческой морали, — равнодушно ответил Наруто. — Ваши пороки и предательства — это ваш собственный ад, который вы создаёте для себя. Я пришёл в тот квартал по следу ёкая, с которым заключил сделку Сабуро. Он нарушил договор, посягнув на территорию, что находится под моей защитой. Моя цель была он, а не спасение людей. Ты лишь оказался на пути.       Он сделал паузу, давая Саске впитать и это.       Учиха закрыл глаза. Картина была полной. Ужасающе, отвратительно полной. Он был пешкой в игре, где демоны и люди оказались одинаково жестоки, а его личная трагедия — лишь побочный продукт чужой алчности и демонических разборок.       Имя господина, которого он годами слушался, которому подавал чай и перед которым пресмыкался, обрело чудовищное звучание. Не жадный, жестокий человек, а монстр. Хуже монстра. Ибо о́ни, пожирающие плоть, действуют по своей дикой природе, а человек, предающий собственную мать, топивший в огне верных слуг ради злата и договора с демоном — это нечто за гранью даже ёкайского понимания.       Противный ком в горле и вовсе не собирался уходить. С каждым глотком, казалось, он лишь разрастался, грозя перекрыть дыхание, и Саске трогает гортань рукой, по-детски надеясь, что касанием сможет унять неприятное ощущение.       В носу интенсивно защипет, очи знакомо увлажняются, но он сдерживается, подняв голову вверх и много-много раз моргая, не желая вновь показывать слёзы.       — Он… её… — слова не шли, застревая в горле комьями ужаса. — Собственную мать…       Саске поднял взгляд на Наруто, и впервые в его тёмных глазах не было ненависти к демону.       — Почему… Как можно?..       — Вероятно, ради страха, — указательный палец Девятихвостого очерчивал шероховатую округлость чаши, ощущая её неровности и грубость изделия. — Страха потерять то, что он с таким трудом и таким грехом нажил. Страха перед разоблачением и позором. Страха перед бедностью, которая казалась ему хуже смерти. Людская душа часто изворачивается, пытаясь оправдать свою подлость высшими целями. Но в основе почти всегда лежит простой, животный страх.       Саске вспоминал мельчайшие детали тех дней. Внезапные «удачи» казны после периодов упадка. Новые, дорогие безделушки в покоях даймё. Шепотки среди слуг о пропадающих бродягах и неугодных придворных, которых списывали на ночные нападения разбойников. Он, с его привычкой отгораживаться от сплетен, не придавал этому значения. А правда лежала на поверхности, ужасающая в своей простоте.       Желудок сжался в тугой, болезненный комок, и его стошнило бы, если бы он не сдержался. Вместо тошноты его охватила мёрзлая дрожь от внезапного отвращения к человеческой природе.       — И что теперь? — Саске притронулся к собственным вискам. Голову сжимала в тиски мигрень от длительной беседы. — Хочешь, чтобы я возненавидел его сильнее, чем тебя? В этом твой расчёт? Свести наш конфликт к мелкой ссоре, указав на бóльшее чудовище?       Наруто покачал головой.       — Я лис, а не павлин. Мне не нужно распускать хвост, чтобы произвести впечатление или переложить вину. Я сказал правду, потому что ты её потребовал. И потому что… — он сделал небольшую паузу, словно подбирая слова, непривычные для его лексикона, — носить в себе ложь, даже удобную, — всё равно что питаться падалью. Рано или поздно она отравляет изнутри, а ты был отравлен ею достаточно долго.       Лис отпил из своей чаши, но она была уже пуста. Поставил её с тихим стуком. Саске бросил усталый взор на ёкая.       — А ты? Ты пришёл только ради о́ни?       — Я уже говорил: он посягнул на мои земли, нарушил договор, — холодно повторил Наруто.       — Но как ты узнал про всё это?       — Попробовал воспоминания того о́ни, — равнодушно пожал плечами Лис, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, вроде прогулки в цветущем саду. — Обычная практика.       Саске не стал спрашивать, что значило «попробовал воспоминания», но был уверен, что ответ ему явно не понравится, потому он мотнул головой, прикрыв руками глаза. Находиться здесь, в этом шумном, чуждом городе демонов, где каждый взгляд, каждый звук напоминал ему о том, что его собственный мир был гнилым изнутри, было невыносимо.       Он поднялся на ноги. Колени подкашивались, сознание кружилось, но он упрямо стоял, сдерживая слабость.       — Уведи меня отсюда, — юноша вцепился в край чужого кимоно, неуверенный, что самостоятельно устоит на месте, и тогда его уста, как не свои собственные, прошептали: — Прошу… Уведи меня домой.       И в тот миг, когда Саске, разбитый, уже готов был обхватить себя руками, словно защищаясь, он почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение. Пальцы Наруто легли на его запястье, туда, где под тонкой кожей бешено стучала жилка. Настолько ласково, что не будь юноша столь опечаленным, то изумился бы этому жесту.       — Как пожелаешь.       Холодные подушки пальцев вновь коснулись виска Саске, и на этот раз мир не взорвался фейерверком света, а просто погас, схлопнулся, уступив место стремительному, беззвучному падению. Ощущение ветра в ушах, потери опоры, и вот под ногами вновь ощутилась твёрдая, привычная поверхность татами.       Саске пошатнулся. Голова кружилась, но не от опьянения, а от переполнявшего его чувств: пустоты, отвращения, стыда и всепоглощающей усталости. Делает неуверенный шаг вперёд, желая добраться до своей комнаты, свернуться калачиком в темноте и, может быть, если повезёт, провалиться в небытие, где не было ни ёкаев, ни предателей-людей.       Но судьба, казалось, в этот день решила испытать его на прочность до самого конца.       В проёме открытой сёдзи, озарённая холодным светом луны, стояла фигура. Высокая, подтянутая, с лицом, которое Саске видел в своих самых жутких кошмарах. Чёрные, как смоль, волосы, обрамляющие смуглое лицо, тёмные, полные хищного веселья глаза и на губах та самая мерзкая, узнаваемая ухмылка.       Тело коченеет, ужас стремительно нарастает. Перед ним стоял никто иной, как Менма.