Лисья милость

Когда лисица умирает, В лесу смолкает ветра вой. Не плачут звёзды, не рыдает Над нею сумрак голубой.

      Если бы кто-то два месяца назад возвестил Саске, что доведётся ему делить утренний чай с ёкаем, что приютил его в своём доме не по принуждению, а по некой прихоти судьбы — он бы без тени сомнения расценил это как шутку, достойную разве что снисходительной усмешки.       Ныне же действительность явила себя причудливей любого вымысла.       Он сидел на мягком татами, обхватив ладонями тёплую чашку, и наблюдал, как пар тонкой струйкой поднимается к потолку, растворяясь в холодном воздухе. Напротив, откинувшись на подушку, Наруто лениво водил пальцем по краю своей собственной посуды, не сводя с человека рассеянного взгляда.       Месяц, миновавший после визита Менмы, преобразил лисью обитель в мир, зримо знакомый и в то же время — до неузнаваемости новый. Формально он всё ещё пребывал пленником, однако темница его обрела нежданную мягкость, а страж, казалось, позабыл о долге своём, превратившись в молчаливого, но неотступного спутника.       Менма более не появлялся. Не напоминал о себе ни зловещим визитом, ни посланием. Казалось, он растворился в темноте Акацуки-тё, а вместе с ним исчезла и тень, нависавшая над каждым тихим вечером.       А Наруто с тех пор стал присутствовать ещё больше, правда, присутствие это теперь уже не давило. Он не требовал разговоров, не провоцировал, не пытался выманить из Саске эмоции, как раньше. Часто просто находился в той же комнате, занимаясь своими делами — читал старые свитки, любовался садом, смотрел вдаль.       И Саске, к своему величайшему удивлению, начал к этой близости привыкать. Более того — начал искать её.       Однажды, когда Наруто, отлучившись по неким делам, задержался дольше обычного, Саске поймал себя на том, что прислушивается к каждому шороху в доме, жадно выискивая знакомый шелест одежды или тихие шаги по татами. Он даже отложил свиток, коим был поглощён, и уставился на неподвижные сёдзи, пока те наконец не заскрипели, и в проёме не возник силуэт Лиса с привычным бесстрастным выражением лица.       «Он здесь», — подумал тогда Саске, и внутри что-то успокоилось, как будто вернулась недостающая деталь мозаики.       Так и начались их неторопливые беседы. Саске поначалу отвечал односложно, сжато, но постепенно, видя, что Наруто не перебивает, не осуждает и не глумится, а внимает со всей серьёзностью, начал раскрываться. Говорил о прочитанном, о своих, ещё не отточенных мыслях, порой даже о детских воспоминаниях — тех немногих, что не были отравлены болью и унижением. О том, как любил наблюдать за звёздным пологом ночи, как пытался поймать мерцающих светлячков, как заслушивался притчами странствующих монахов у городских ворот.       А Наруто слушал. Иногда задавал короткий вопрос, уточняя детали, иногда просто кивал, и в его карминовых глазах Саске начинал различать не только холодное любопытство или насмешку, но и неподдельный интерес. А порой и что-то, похожее на понимание.       Как-то раз речь зашла о еде. Саске, готовя незатейливую вечернюю трапезу, невольно вспомнил, как в отрочестве мечтал отведать моти со сладкой пастой из красных бобов — лакомство, доступное лишь отпрыскам зажиточных торговцев. Обмолвился он об этом вскользь, почти с усмешкой над собственной детской наивностью, и не придал сему значения.       На следующее утро на низком столике в его комнате стояла небольшая деревянная тарелка с идеально круглыми, мягкими моти, аккуратно обсыпанными рисовой мукой. Рядом — чашка с густым зелёным чаем.       Саске замер, взирая на подношение. Он ведь не просил, никогда не жаловался, но Лис заметил, запомнил и сделал.       Долго юноша вглядывался в белые комочки, прежде чем взять один и откусить. Вкус оказался в точности таким, каким он себе его представлял: сладким, тающим, с лёгкой упругостью теста.       С того дня между ними начала выстраиваться хрупкая, почти невидимая сеть таких маленьких жестов. Саске научился заваривать чай именно так, как нравилось Наруто — крепкий, с едва уловимой горчинкой. Лис же иногда приносил ему сборники хокку эпохи Хэйан, книги по истории или поэзии, которые, как он заметил, интересовали юношу. Они не обсуждали эти подарки, не благодарили друг друга громко, а принимали как нечто само собой разумеющееся.       Но самым большим сдвигом стали вечера за сёги.       После первого наставления игра стала их регулярным занятием. Саске не ведал правил, но оказался прилежным учеником: быстро постигал основы, учился на промахах, начал строить собственные, хитроумные стратегии. Игра требовала полной сосредоточенности, благоговейной тишины, но в этой тишине не было прежнего напряжения. В ней веяло мягким соперничеством двух умов, поглощённых единой задачей.       Однажды, после особенно долгой и сложной партии, Саске удалось поставить Наруто в почти безвыходное положение. Он не победил — Лис нашёл неожиданный ход и вывернулся, — но сам факт того, что он заставил ёкая задуматься, вызвал у Саске волну детского восторга.       — Почти получилось, — прокомментировал Наруто, переставляя фигуру. — Ты учишься быстро. Слишком быстро для человека.       — Это комплимент? — не удержался Саске, отводя глаза на доску, чтобы скрыть лёгкую улыбку, тронувшую губы.       — Если тебе так угодно, — улыбаются в ответ, а уголки глаз чуть смягчаются. — В самом деле, способности твои впечатляют.       Саске не отвечает. Голову свою отворачивает, щёки красные за тёмными прядями прячет. Он привык к критике, к насмешкам, к безразличию, а вот к похвале — даже завуалированной — нет. Она смущала, согревала изнутри, как первый луч солнца после долгой и суровой зимы.       Именно во время этих игр Саске впервые услышал, как смеётся Наруто.       Не тот насмешливый, холодный хохот, что был свойственен Менме и резал слух, а тихий, низкий звук, более похожий на ласковое урчание. Случилось это, когда Саске, пытаясь отвлечь внимание Лиса, сделал нарочито нелепый, заведомо проигрышный ход, а потом тут же «передумал» и с напускным смущением попытался вернуть фигуру.       — Жульничаешь, птенчик?       — Нет, просто пересмотрел, — с невозмутимым видом отвечают. А в глазах ведь блестит плохо скрываемое озорство, которое он сам в себе не узнаёт.       И тогда Наруто рассмеялся. Коротко, тихо, но искренне. Звук этот был тёплым, почти бархатным, и Саске застыл, заворожённый. Видел он, как морщинки у глаз Лиса углубились, как карминовые зрачки сузились от беззлобного удовольствия. И постиг внезапно, что в этот миг перед ним восседает не грозный Кровавый Лис, а просто Наруто. Существо, ещё способное отыскать нечто забавное в бытии.       Юноша сам не замечает, как в ответ собственные губы подрагивают в улыбке. В такой лёгкой, неуверенной, зато настоящей.       После того вечера что-то окончательно сдвинулось. Стена отчуждения, которую Саске так тщательно выстраивал, превратилась в полупрозрачную ширму, где через неё уже проникал свет, звуки, тепло. И юноша не спешил её чинить.       А затем, ровно через месяц после визита Менмы, в это хрупкое уединение ворвалось нежданное известие.       Была тихая пора середины осени, когда солнце, уже лишённое летнего жара, отливает мягким золотом, либо пропадает совсем, а воздух пропитывался грядущими морозами. В саду царило благодатное, почти сонное спокойствие. На земле, меж аккуратно подметённых дорожек из светлого гравия, лежало несколько опавших бутонов тёмно-розовых камелий, ещё не успевших сморщиться, будто уснувших на ходу. Отдельные листья на древних клёнах уже тронула позолота, и они, переливаясь в скупых лучах, напоминали редкие монеты, рассыпанные по густой изумрудной листве.       Саске сидел на краю веранды, поджав под себя ноги, и с лёгким нахмуренным вниманием водил кистью по развёрнутому перед ним свитку. Предметом его стараний было облако — причудливое, кудрявое создание, неспешно плывшее над неподвижными кронами деревьев. Он пытался уловить не столько форму, сколько само его воздушное существо, и оттого работа подвигалась медленно, с частыми остановками, когда он просто смотрел ввысь, впитывая безмолвие и покой этого дня.       Наруто же покоился неподалёку, растянувшись на циновке в полной неге. Глаза его были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы, а из-под полураскрытого кимоно виднелась полоса загорелой кожи. Саске знал, что ёкай не спит. Тот бодрствует, наслаждался покоем этого мгновения.       И вдруг воздух в саду заколебался, как поверхность воды от брошенного камня. Наруто мгновенно открыл глаза, а Саске вздрогнул, уронив кисть. У небольшого садового пруда, чьи воды казались особенно густыми и тёмными от отражавшегося в них небесного свода, возникла фигура.       — Наруто-сан, — склоняется в почтительном поклоне демон. Глас его звучал странно, будто доносился из-под воды, — Совет просит вашего присутствия.       Наруто медленно поднимается. Ни удивления, ни раздражения на лице чужом, только лёгкая тень нежелания покидать покой.       — Суйгецу, — кивнул он в ответ. — Сообщи, что я явлюсь чуть позже.       Но водный ёкай не уходит. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, будто колеблясь.       — Они просили, чтобы вы пришли немедленно, — пояснил он, избегая прямого взгляда на Наруто.       Лис вздохнёт едва заметно. Бросит украдкой взгляд на человека, что замер с зажатой в руке свитком. Тот глядит с беспокойством, не пытается это даже скрыть. Брови свои чёрные сводит, взгляд сосредоточенный, и лицо его такое серьёзное, что у Девятихвостого ненароком в бездне глаз кроткие смешинки появляются.       — Что ж, — сказал Наруто наконец. Он повернулся к Суйгецу. — Ты останешься здесь. Присмотри за…       — Я никуда не денусь.       Оба демона поворачиваются к человеку. Суйгецу взирает с любопытством, Наруто же с лёгким удивлением оглядывает. А Саске хмурится, взгляд свой тёмный не отводит, бесстрашно встречая карминовый.       Юноша сердится. Дурная, детская обида поднимается к горлу, обжигает неприятно, как если бы вздохнуть морозный воздух после тёплой комнаты. И разум его пытается унять смятение, шепчет, что глупо, нелепо даже гневаться на столь естественную осмотрительность существа, что не раз вырывало его из самой пасти погибели. Кто, как не этот самый ёкай, служил ему щитом от Менмы?       Да только обида когда-либо слушалась голоса здравого смысла? Она глуха, как камень, и упряма, как лошак, ведомый в гору; она не желает слушать доводов, ибо питается не ими, а чувством уязвлённой гордости, обманутого ожидания, внезапного осознания того, что, несмотря на всю ту близость, что возникла между ними за эти недели, он всё ещё остаётся кем-то, за кем присматривают. Словно за вещью ценной, но чужой.       — Мне не нужен страж, — продолжил Саске, и голос звучит твёрже, чем он сам ожидал. — Я останусь здесь. Обещаю.        Слова последние почти шёпотом слетают, но в тишине сада звучат громко и ясно. Наруто замирает, лицо юное изучает, будто ища следы обмана или неуверенности, но Саске не дрогнул.       Учиха и правда не собирался бежать. Мысль об этом ушла, растворилась где-то между запахом чая по утрам, тихим урчанием Наруто над доской сёги и тем чувством покоя, что охватывало его, когда он слышал в доме знакомые шаги.       И Наруто верит человеку. Кивает юноше, а во взгляде лисьем что-то смягчается, теплеет.       — Хорошо, — на этот раз обращаясь к Саске. — Я вернусь к вечеру. Суйгецу, — Лис бросил взгляд на водного демона, — можешь остаться погостить.       Суйгецу поспешно склонил голову.       — Как пожелаете, Наруто-сан.       Наруто ещё на мгновение задерживает взгляд на Саске. Хочет сказать предостережение, может, даже простое «береги себя», да только слова не находили выхода. Вместо них он подходит к нему, поднимает руку и касается пальцами чужого плеча. Легко так, невесомо. Скользит ладонью после по ткани одежды, спускаясь аккуратно к локтю, и молвит всё же:       — До скорого, птенчик.       И прежде чем Саске успевает ответить, осознать, пространство вокруг Лиса сгущается, колеблется, и тот растворяется в воздухе, как мираж, оставляя после себя лишь слабый запах полыни и тишину, внезапно показавшуюся слишком громкой.       Он остался стоять в саду, глядя на то место, где только что был Наруто. Рядом с ним Суйгецу неловко переминался, бросая любопытные взгляды, но юноша почти не замечал его. В голове проносились последние слова ёкая, его внезапное, но нежное прикосновение, и то спокойствие, что наполнило вместо привычной тревоги.       Ему думается, что за два месяца что-то изменилось не только в их отношении, но и в нём самом. Саске не был больше тем сломленным, ненавидящим слугой, который жаждал смерти или бегства. Лисья обитель перестала быть давящей клеткой, вдруг став чем-то вроде убежища, а Кровавый Лис стал тем, чьё возвращение человек теперь ждал не со страхом, а с тихим, смутным нетерпением.       Мальчишка поворачивается к Суйгецу. Тот всё смотрит на него, стоит столбом, не зная куда руки деть, но Саске улыбается ему. Вежливо так, формально, как привык при знакомстве. И говорит:       — Может, чаю?

***

      Зал старейшин являл собою пространство, лишённое суетливой роскоши, но преисполненное молчаливой тяжести веков и неоспоримой власти. Стены, сложенные из древесины столь тёмной, что она почти сливалась с сумраком под потолком, были испещрены резными летописями — тысячелетней сагой о ёкаях, об их возвышении, битвах и заветах. Воздух здесь был густым, словно сироп, пропитанный запахами старого пергамента и металлического, похожего на привкус старой крови. В самом средоточии зала, на невысоком, но отчётливом каменном возвышении, покоились два массивных, словно вырубленных из цельных глыб, кресла. И в них восседали двое, в чьих волей и расчётом были скручены в тугой узел судьбы всего Акацуки-тё.       В первом, слева, восседал Хирузен — ёкай дайтэнгу, старейший из старейших. Облик его величественный, но для люда пугающий: высокий, сухопарый, с лицом, покрытым глубокими морщинами. Длинная седая борода ниспадала на грудь, а из-под тяжёлых век горели пронзительные, карие глаза, полные бездонной мудрости и холодной проницательности. За спиной его, сложенные, покоились мощные чёрные крылья, перья которых отливали синевой воронова крыла.       Во втором кресле, справа, сидел Данзо — ёкай цутигумо. Если Хирузен олицетворял древнюю мудрость, то Данзо был воплощением расчётливого, безжалостного порядка. Правый глаз его сокрывала простая белая повязка, зато левый — холодный, острый, цвета отполированной стали — не упускал ни единой детали. Руки, сложенные на ручках кресла, были покрыты едва заметными шрамами, и от самого старика веяло ледяным спокойствием и скрытой мощью, готовой в любой момент обрушиться на непокорных.       Наруто не любил это место. Каждый визит сюда ощущался как погружение в стоячую, затхлую воду, где время текло медленно, тягуче, обращая вспять самую суть движения. Здесь веками высиживались решения, пропитанные осторожностью до трусости и циничным расчётом до жестокости. Здесь слова обретали вес, несопоставимый с их истинным смыслом, превращаясь в оружие, ловушку или щит. И Наруто, чья сущность была соткана из действия, из мгновенного отклика силы на вызов, чувствовал себя в этих стенах скованным по рукам и ногам незримыми путами протокола и бесконечных условностей.       Он входит в зал без лишней спешки. Ступает бесшумно, безразличным взором скользнув по двум сидящим, и склоняет голову в почтении, как того требовали правила.       — Наруто, — проскрипел Хирузен, отрывая задумчивый взгляд от пола. — Благодарю, что явился так быстро.       — Слушаю вас, — отозвался кицунэ кратко, без малейшей охоты пускаться в многословные церемонии. Уж очень любили старики начинать издалека, обволакивать суть слоями вежливости и намёков, да только сегодня ему было не до игр. Мысль о том, что он оставил Саске наедине с Суйгецу, сидела в глубине сознания, подобно занозе, отвлекая и тревожа.       Данзо хмыкает под нос, не сводит с него колючего взгляда своего единственного глаза. Пальцы его медленно постукивают по ручке кресла размеренно, словно отсчитывая секунды до начала неприятного разговора. Наруто не был груб, но тон его, ровный и совсем незаинтересованный, привлекает внимание цутигумо. Тот думает верно, что кицунэ уж сильно самодовольный, раз не проявляет должного уважения, раз позволяет себе вольности в их присутствии. Данзо почтительности не терпел.       — Дело касается границ, — начал Хирузен, складывая руки на груди. — На северо-востоке, у подножия гор Ёми, объявились изгои. Они стали смелее: атаковали караван с поставками лунного нектара, убили троих стражей и ранили ещё нескольких. Похитили груз.       Наруто оставался неподвижным, но кармин в его очах вспыхивает мгновенным интересом, тут же погашенный привычной сдержанностью. Изгои — ёкаи, отвергнутые обществом Акацуки-тё, изгнанные за узурпатовство или просто не сумевшие вписаться в иерархию. Они сбивались в стаи, как голодные волки, и периодически пытались прорвать границы, охраняемые силами старейшин. Проблема старая, но в последнее время их дерзость действительно возросла.       — Есть предположения, кто их предводитель?       — Есть, — кивнул Хирузен, медленно проводя рукой по своей длинной бороде.       Наруто, не мигая, смотрел на дайтэнгу, ожидая продолжения. Вопрос кицунэ повис в воздухе не заданным, но звучал в каждой черте его неподвижного лица: кто же?       Хирузен, встретившись с этим безмолвным требованием, сомкнул на мгновение веки, будто собираясь с духом, и выдохнул имя, в котором слышалась горечь старой, не зажившей раны:       — Орочимару.       Наруто хмыкнул.       Некогда самый одарённый из учеников Хирузена, подававший великие надежды. Хэби, чья мудрость, как тогда казалось, могла сравниться лишь с его же неуёмной жаждой познания. Тот, в ком мудрый дайтэнгу, быть может, чаял увидеть продолжателя своих трудов, хранителя древних свитков и тайн. Но алчность Орочимару не знала границ, а любопытство его было лишено всякой мудрой сдержанности. Он возжелал не просто знать — он возжелал владеть. Подчинять. Перекраивать саму суть вещей, попирая древние законы равновесия. Он узурпировал знания, предназначенные лишь для избранных, обратил их в орудия тёмных экспериментов, покусившись на саму природу духов, что издревле обитали в этих горах и лесах. Его изгнали. Да не просто так изгнали — вырвали с корнем, стерев память о нём из официальных хроник, предав анафеме в кругу старейшин. Только, правда, не убили. По слабости ли? По остатку ли былой привязанности наставника? Или потому, что сила его уже тогда была велика, и цена уничтожения показалась слишком высокой?       Наруто не сталкивался с ним прямо в последние столетия, но помнил того надменного ёкая с глазами-щелочками и плутавой улыбкой, полной скрытых шипов. Помнил, как тот взирал на могущество его. Взгляд, жаждущий не сразиться, а препарировать, разобрать на части, дабы постичь механизм чужой силы. Такое внимание было отвратительнее открытой вражды — оно отрицало саму суть, превращая живого духа в предмет изучения. И ныне этот же взгляд, пусть и незримо, вновь был обращён на границы, что Наруто призван был охранять. На город, в коем он, против всякой логики, обрёл нечто, напоминающее покой. И того, кто этот покой собой олицетворял.       Лис перевёл взгляд на Хирузена. В морщинистом лице старейшины он читал не только досаду, но и тяжкий груз ответственности, ибо именно его ученик, его ошибка в прозрении ёкайской природы, обернулась теперь бедой для всего города. Данзо же, сидевший неподвижно, испускал волны злорадного удовлетворения. Конфуз Хирузена был ему на руку. Каждая трещина в авторитете мудрого дайтэнгу укрепляла позиции того, кто верил лишь в железный порядок и безупречную иерархию.       Наруто медленно выдохнул, и взор его, до того обращённый внутрь, вновь обрёл остроту и ясность.       — Хорошо, — просто сказал он. — Я разберусь за двое суток.       Тиканье пальцев Данзо резко оборвалось. Наруто не нужно было смотреть на лицо Паука, чтобы понять, что тот недоволен.       — За двое суток? — поднял бровь цутигумо. — Слишком самоуверенно, кицунэ. Или ты забыл, с кем имеешь дело? Орочимару не глупый зверь, бросающийся в лобовую атаку. Да и к тому же он не один.       — У меня свои доводы подобно выражаться, — не моргнув глазом, возразил Наруто. — Полагаю, у Орочимару нет мыслей меня убивать. Ему неинтересна моя смерть. Я нужен ему живой.       Хирузен перестал гладить бороду. Данзо подозрительно прищурился.       — И на каком основании строятся эти рискованные предположения? — внемлил мыслям Паука дайтенгу, недоумённо вопрошая. — Орочимару давно отринул всякие узы, кроме узов собственной алчности. Что ему до твоей жизни или целостности?       — Поскольку долго всё это объяснять, изъяснюсь коротко: основание зиждется на его природе, — невозмутимо продолжил Наруто. — Уж поверьте, но я не раз чувствовал на себе его липкие взгляды. Орочимару жаждет познать мою силу. Убийство для него — акт бессмысленный, ибо мёртвый объект более не может быть изучен. Он желает меня целым, дабы потом разобрать по частям.       — Ты строишь всю свою стратегию на столь шатком основании? — прошипел Паук. — Самонадеянность граничит с безумием, Наруто.       — Уверяю вас, Данзо-сама, я прекрасно отдаю себе отчёт, с кем имею дело. Прошу вас только о доверии.       Цутигумо презрительно хмыкнул. Данзо не верил никому, кроме собственного холодного расчёта и силы, скрытой в тысячах невидимых нитей. Доверять означало отпускать контроль, терять бдительность, открывать уязвимое место. А Кровавый Лис, с его дикой, непредсказуемой силой, был воплощением всего, что Данзо стремился подчинить или, на худой конец, изолировать. Его стратегия, построенная на такой тонкой, почти абсурдной догадке, казалась Пауку верхом безрассудства.       — Хорошо, — вмешался Хирузен, сдавшись. Цутигумо же лишь шумно выдохнул через ноздри, явно не соглашаясь, но и не решая оспорить ответ дайтэнгу. — Но перед тем как ты отправишься, есть ещё один вопрос, требующий нашего общего внимания. Речь идёт о твоём… госте.       Наруто замер. Пушистые хвосты, до того плавно колышущиеся у его ног, застыли, превратившись в неподвижный веер. Даже воздух вокруг него, казалось, сгустился и давил.       — В чём вопрос?       — В его присутствии, — в речь врезался резкий, сухой голос Данзо. У старика лик так нахохлился, что морщинам, казалось, не было конца. — Я напомню, если ты вдруг забыл: Акацуки-тё — город ёкаев, Наруто. Это наш дом. Наши законы и обычаи создавались веками для поддержания баланса между силами, уважения к иерархии и сохранения нашей природы от посторонних влияний. Человек не в праве находится здесь.       Хирузен мягко кашлянул, пытаясь смягчить тон.       — Мы понимаем, что ты всегда действовал по своей воле, и твои заслуги перед городом неоспоримы. Однако твоя открытая демонстрация связи с этим смертным вызывает беспокойство. Слухи уже достигли самых дальних кварталов. Некоторые видят в этом слабость, другие — презрение к заветам предков, третьи, — и здесь взгляд старейшины стал серьёзнее, — начинают задаваться вопросами, не планируешь ли ты ввести в наш мир новые, чуждые нам порядки.       Данзо слегка кивает, будто Хирузен озвучивал его собственные мысли. Веки старика прикрываются на миг. Негодует цутигумо, бесится, что веками выстраиваемой системе своими же руками, что так долго и упорно старался воссоздать из останков — теперь даёт трещину в некогда целом фундаменте. И сей виновник стоит перед ним, мозоля глаз своим спокойствием и непреклонностью.       — Это моё решение, — ответил Наруто. — И моя ответственность. Угрозы городу он не представляет, основные договоры не нарушает.       — Однако нарушает закон, — не уступал Данзо.       — Законы пишут те, кто обладает силой их исполнять. А я полагаю, что иные из установлений ваших безнадёжно устарели. Как и те, кто цепляется за них.       Наруто давит усмешку, но та как назло лезет на рожон. Лису думается, что цутигумо, наверное, сейчас увидит его изогнутые в оскале уста и задохнётся от возмущения столь наглого поведения. Но старик остаётся равнодушным, если не считать неприятно витавшей ауры от раздражения. Пальцы только снова начали стучать по ручке кресла — на этот раз быстрее, нервнее.       Данзо ненавидел, когда ему напоминали о пределах его власти. Ненавидел тех, кто, подобно Наруто, обладал свободой действовать, не оглядываясь на догмы. Ненавидел саму суть этой вольницы, что была ему, существу порядка, отвратительна.       Кицунэ уверен: если бы не Хирузен, Данзо давно бы избавился от него. Нападая подло со спины, неторопливо после опутывая липкой паутиной, чтобы высосать все соки. Наруто не знал, насколько был силён старик, ведь тот даже если и показывал свою силу, то в рукаве всегда прятал несколько козырей.       — Ты ведёшь себя как смутьян, а не как страж города, каковым тебя почитали, — холодно заметил Данзо. — Сила даёт право менять правила? Тогда почему мы до сих пор не живём по законам диких óни, которые решают всё когтями и зубами? — Данзо наклонился вперёд. — Баланс, кицунэ. Баланс — это всё, что удерживает Акацуки-тё от хаоса. Твой смертный — это камешек, брошенный в спокойное озеро. Круги расходятся, и мы не можем предсказать, какой волной они вернутся к нашим берегам.       Наруто слушает, пытается сделать даже оскорблённый вид, но мысли его всё же витают над тихим садом с застывшими камелиями, где сейчас, наверное, Суйгецу неловко молчал, а Саске наливал ему чай. Интересно, какое выражение на лице у юноши в эту минуту? Сосредоточенное? Настороженное? Или, быть может, в уголках тех упрямых губ уже дрожит та самая редкая, неуверенная улыбка, что за последние недели стала для него дороже любой добычи?       Хирузен поднял руку, останавливая нарастающий спор и приводя тем самым Лиса в чувства.       — Мы не требуем от тебя немедленно изгнать его, — сказал старейшина, и в его мудрых карих глазах мелькнуло понимание. — Мы взываем лишь к благоразумию. Если этот человек так важен для тебя, не выставляй его напоказ. Ради его же безопасности и ради спокойствия в городе.       Наруто перевёл взор на цутигумо. Тот смотрел на него, дублируя ту же неприязнь в единственном глазе, желая точно в пепел выжечь ненавистную фигуру напротив. Воздух пропитался скрытым напряжением сил, сошедшимися в немом поединке. Сила одного была древней, укоренённой в традиции и жёсткой иерархии. Сила другого — дикой, непокорной, сотканной из веков собственной воли.       Хирузен внимательно наблюдал за ними, переводя взор с неподвижного лица Данзо на столь же бесстрастное, но куда более вызывающее лицо кицунэ.       — Прятать его, будто нечто постыдное, я не стану, — твёрдо заявил Наруто. — Но слова ваши, Хирузен-сама, я услышал.       Лис ставит руки ровно по швам, кланяется низко старику, опустив голову. Прячет усмешку, ощущая, как аура Данзо вскипела, взбесилась, покалывая кожу. И слышит сухой резкий треск перед собой, как если бы сломали кость.       А Паук едва ли молнии из глаз не мечет, наблюдая, как Лис неторопливо выпрямляется и кидает взор в область обломанной ручки кресла под морщинистыми пальцами, всё ещё гневно сжимавших древесину.       Кровь гудела в ушах Данзо. Как он посмел? Как эта хвостатая рыжая тварь смеет дерзить ему, показывать пренебрежение, игнорировать, давать читать в кармине очей, что даже формального признания Данзо не заслуживал? Будто паучий ёкай и вовсе не сидел здесь, будто его мнение, его присутствие, его сама суть были не более чем пылью на древних половицах.       Веками Данзо выстраивал свою сеть влияния, плетя интриги тихо и методично, как и подобает цутигумо. Он привык, что к его мнению прислушиваются, что его присутствие — это фактор, который нельзя игнорировать. И вот теперь сей самонадеянный Лис посмел обойти его, словно преграду, не стоящую даже взгляда.       Гнев старика пахнет для кицунэ неприятно. Данзо несёт запашком сырой земли, плесенью глубоких пещер и едким испарением от разворошённого гниющего пня.       Дайтэнгу вздыхает глубоко, устало. В глазах смутно блестит сожаление и предвидение грядущих бурь.       — Что до изгоев на рубеже, — Наруто, выпрямившись, вернулся к первоначальной теме, отсекая все дальнейшие препирательства, — я выдвинусь с рассветом. К исходу вторых суток дело будет решено.       Лис склоняет голову в прощальном поклоне, поворачивается и идёт к выходу, не оборачиваясь. Не ждёт ответа старейшин, а бессмысленных выяснений и подавно. Знает, что Хирузен смирится, что примет его выбор, ведь таково его сердце было. Однако Данзо подобного не стерпит. Он никогда ничего не терпел. Точит зуб на каждого, а потом со всей злобой сжирает провинившегося, не оставляя и мокрого места. Обязательно что-то придумает, насолит да посильнее, только кицунэ нет до этого дела.       Наруто не сомневался: открыто поднять руку на него старик не решится. Слишком велик риск, слишком непредсказуем ответ.       Девятихвостый ведь не глупый. Понимает, что старику руки марать о низших изгнанных неохота, потому и глаза закрывает на всякие лисьи проделки, зная, кого на устранение можно отправить.       Правда в этот раз почему-то изнутри пожирает волнительное чувство.

***

      — …а посему таков нрав, — донесся голос Суйгецу, неторопливо пригубливающий остывший чай.       — Её можно понять, — тихо отвечают сбоку.       Саске слушает внимательно, подпирает щеку ладонью, а ёкай всё молвит сказ о речной химэ, о непрощающих онрё, кажется, утянувшись в диалог с головой. Обычно болтливость раздражала юношу, он бежал от суеты людской и пустословия, словно от чумного ветра. Но извечное одиночество сделало голос Суйгецу желанным фоном. Да и сам ёкай, при всей своей неугомонности, оказался не лишён своеобразного простодушного обаяния. Шутки его были неуклюжими, часто строились на каламбурах, от которых он сам же заливался звонким смехом, напоминающим всплеск воды о камни, но искренность, с которой он их произносил, была заразительна. Уголки губ Саске то и дело непроизвольно подрагивали, вычерчивая улыбку, которую он даже не пытался скрыть.       Саске было странно видеть ёкая, что не ходит с суровым каменным лицом, что не молчит, уставившись в пространство, и не угрожает убить каждого неугодного. Простой в общении, чуть наивный, будто дитя водной стихии, выброшенное на берег чуждого мира. Жаль, что он его изначально не встретил. Быть может, всё сложилось бы совсем иначе.       — О ком это вы?       Суйгецу мгновенно замолк и две головы одновременно обернулись к источнику звука.       Наруто стоял в проёме, отодвигая до конца сёдзи. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди, наблюдая с тем безмятежным, чуть отстранённым выражением, которое так хорошо умел носить. Карминовые зрачки, затянутые дымкой вечерних сумерек, скользнули с растерянного лица Суйгецу на слегка взволнованное.       — Наруто-сан! — первым опомнился Суйгецу, вскочив с места с такой резвостью, что чай в его чаше едва не расплескался. — Вы скоро, однако.       Беспокойные плавники на его спине зашевелились, отражая внутреннее смятение. Стоит, переминаясь с ноги на ногу, всем видом напоминая подростка, застигнутого за шалостью, хотя ничего предосудительного, казалось бы, не произошло.       Наруто хмыкнул.       — А я погляжу, Суйгецу, ты моему возвращению не рад.       Водный ёкай очи округлил, брови к волосам приподнял, выдавая чистосердечный испуг. Замер, не зная, как парировать столь неожиданное, как ему показалось, колкое замечание, и лишь беспомощно заморгал, переведя взгляд на Саске, словно ища поддержки.       — Шучу, — фыркнул Лис, видя, как напряжение спадает с плеч водяного. Взгляд его скользнул на Саске, задержался на мгновение дольше необходимого, будто проверяя незримую связь, цела ли она. Юноша встретил его взор спокойно. — Дела завершились раньше. Не помешал вашей беседе?       — Отнюдь, — качает головой Саске. — Суйгецу-сан рассказывал мне о Юки-онна.              Суйгецу, видя, что гнев или раздражение ему не грозят, снова оживился.       — А-а, да, Наруто-сан! Мы тут о ледяных красавицах рассуждали! — затараторил он, жестикулируя. — Саске-кун слушал так внимательно, прямо как наставник в храме! Я уж думал, он заснёт от моей болтовни, а он…       Наруто слушает, медленно опускаясь на татами рядом с Саске, а сам будто всё ещё пребывает там, в сумрачном зале старейшин, где слова висели в воздухе отравленными иглами. Старается задавать вопросы, кивает, вставляет короткие реплики — не столько из интереса к болтовне водяного, сколько чтобы заглушить назойливый гул собственных мыслей. Ему нужно было сбросить с себя липкую паутину той беседы, отмыться от пристального, недоброго взгляда Данзо. А тут — простодушный Суйгецу, вечно брызжущий говором, и тихий, внимательный Саске, чьё присутствие само по себе было подобно омуту, в котором можно утопить тревогу.       Беседа текла неспешно, как вечерняя река. Суйгецу, распалившись, принялся рассказывать уже о собственных похождениях, то и дело ввертывая неуклюжие шутки, от которых Саске вновь и вновь касался пальцами своих губ, сдерживая улыбку. А Наруто как завороженный наблюдал. Видел, как тёмные глаза юноши, обычно такие замкнутые, оживают интересом, как плечи его теряют привычную скованность. Видел, как Суйгецу, этот вечный непоседа и болтун, которому доставались лишь снисходительные взгляды или раздражённое молчание, нашёл в лице человека благодарного слушателя. И в груди Лиса что-то щемящее и тёплое боролось с холодным осадком, оставшимся от встречи с Советом.       Наконец, чай был допит, сумерки сгустились до темноты, и Суйгецу, с явным сожалением, поднялся.       — Мне пора, — объявил он, отряхивая несуществующую пыль со своих одежд. — Приливы зовут, да и вы, наверное, устали. — Взгляд его, полный неожиданной для такого беспечного создания проницательности, скользнул между Лисом и человеком. — Спасибо за чай и беседу, Саске-кун. Было приятно.       Он склонился в поклоне, и Саске, поднявшись, ответил ему тем же, уже без прежней автоматической почтительности, а с лёгкой, едва уловимой теплотой.       — Вам спасибо, Суйгецу-сан. Заходите ещё.       — Обязательно! — водный ёкай оскалился в широкой улыбке, сверкнув острыми зубами. — Ты, я погляжу, слушатель что надо. Не то что некоторые, — он бросил игривый взгляд на Наруто, который лишь приподнял бровь в ответ.       И с лёгким всплеском, словно от падения капли в воду, Суйгецу исчез, оставив после себя лишь влажный, свежий запах и лёгкую звенящую тишину.       Наруто остался сидеть, устремив взгляд в тёмный проём сада. Напряжение, которое он нёс в себе, не исчезло, а лишь осело глубже, превратившись в тяжёлую, невидимую глыбу где-то под сердцем. Саске, убрав чашки, вернулся на своё место. Человек чувствует эту перемену в воздухе, да только неуверен, что надо что-то с ней делать. Смотрит на профиль Лиса, освещённый мягким светом свечи, видит, как скулы напряжены, как губы сжаты в тонкую линию. Не его дело, подумает Саске. Не его право спрашивать. Чужая душа — потёмки, а душа ёкая и вовсе бездонный колодец, куда опасно заглядывать.       Юноша прикусил губу, отвернулся, делая вид, что поправляет остывший чайник. Собственное сердце, только что отогревшееся за простодушной болтовнёй водяного, сжалось в привычный, осторожный комок.       Чтобы разорвать это молчание, тяготевшее над ними, он заговорил первым. Голос прозвучал тише обычного, но ровно.       — Суйгецу-сан весьма необычный ёкай. Столь словоохотливый.       Наруто, словно пробуждаясь от тяжёлых дум, медленно повернул к нему голову. Карминовые глаза в полумраке казались тёмными, почти чёрными.       — Суйгецу… да, — прозвучало с лёгкой хрипотцой. Лис взял в руки пустую чашку Саске, покрутил её, наблюдая, как последние капли чая тёмными следами на фарфоре расползаются. — Он из рода каппа, но отщепенец. Не желал сидеть в тине болот и пугать крестьян. Ищет своё место, оттого и болтлив, может. Страх одиночества гонит слова впереди него.       — У него выходит хорошо, — заметил юноша, глядя на то место, где исчез водный ёкай. — Создавать впечатление, что он везде свой.       Наруто не ответил. Уткнулся невидящим взором в дно чашки, словно в той тёмной глазури искал ответы на вопросы, которые сам себе боялся задать.       — Когда Суйгецу-сан рассказывал о Юки-онна, я вспомнил одну легенду, — продолжает задумчиво мальчишка, уперев руки позади себя на татами и слегка отклонившись. — О Красноволосой Девице. Сказывали, что была она кицунэ неземной красоты, что пленила жестокого императора пением у пруда. Он силой взял её во дворец, желая сделать своей, но красавица томилась в златой клетке, чахла, теряла красу. А когда понесла под сердцем дитя, выпросилась к тому самому пруду, да так и заворожила императора пеньем навеки, заставив искупать грехи, а сама исчезла. Говорят, она проучила его, явив свою истинную суть. Но я всегда думал… — Саске на мгновение запнулся, уводя в сторону агатовые очи. — что если уж она была ёкаем, отчего же не сбежала сразу? Отчего позволила заточить себя? Сила демона ведь не сравнима с человеческой.       Свеча на низком столике догорала, её последнее дыхание отбрасывало на стены длинные, изломанные тени, что метались в такт его словам. Воздух в комнате всё ещё хранил влажную прохладу, принесённую Суйгецу, и та смешивалась с горьковатым ароматом полыни, исходившим от Наруто, и едва уловимым запахом старых чернил от свитков Саске. Наруто, до этого безучастно вращавший чашку в длинных пальцах, вдруг замер. Пальцы его сжали посуду с такой силой, что хрупкий фарфор затрещал, а костяшки побелели. Зрачки, до того полуприкрытые тяжёлыми веками, резко сузились, превратившись в две тонкие щели. Они устремились на Саске с внезапной, животной интенсивностью, от которой по спине юноши пробежали ледяные мурашки.       — Откуда ты знаешь об этом? — голос у демона стальной, без той усталой хрипотцы.       — Госпожа как-то рассказывала, — ответил он честно, не опуская глаз, хотя внутри всё сжалось от невольной тревоги.       Наруто всё глядит на него. Сидит неподвижно, молчит, и лишь длинные ресницы дрогнут раз-другой. А у человека от чужого долгого молчания созревает желание умчаться с глаз долой, да только порознь своим мыслям он не сдвигается с места. Ему думается, что он нарушил какое-то негласное табу, коснулся раны, которая никогда не должна была быть потревожена. И стоило только закончиться этой мысли, как ёкай заговорил.       — Легенды редко бывают правдивы, птенчик. Их пересказывают, украшают, перевирают, пока от истины не остаётся лишь смутный силуэт.       — А ты… знаешь другую версию? — осторожно спросил Саске, почувствовав, как сердце его забилось чуть чаще.       Лис нехотя кивнул. Отставил чашку, сложил руки на коленях, и взгляд его ушёл куда-то вдаль, сквозь стены. Раз уж начал — нужно договорить.       — Была ли эта девица прекрасна? — начал Наруто, не глядя на юношу. — Была. Однажды, охотясь в лесу, услыхал император у пруда пение. Пошёл он на этот зов, и узрел девушку, красотою своею одурманив императора. Да только испугалась красавица завидев его, убежала, растворившись в чащобе быстрее, чем он успел моргнуть. Вернулся он к пруду через дни, и вновь голос влек его, как сирена моряка на скалы. На сей раз он был быстр: схватил её, ещё не зная, что в руках держит не просто девушку, а дикую лису в человечьем обличье, и предложил ей место в своём гареме.       — А она? — не удержался юноша.       — Она дала ему пощёчину, — усмехнулся Наруто. — Но император лишь рассмеялся. Её гнев, её гордость только разожгли его интерес. Приволок император её во дворец, решив, что рано или поздно кицунэ сдастся. Долгие дни и ночи он пытался добиться её расположения, но красавица отвечала ему холодом, молчанием, взглядом, полным презрения. Но сердце человеческое — странная штука, — посмотрел он на Саске. — И сердце ёкая не исключение. Оно оттаяло, открылось, и кицунэ поверила его клятвам. А когда под сердцем её забилась новая жизнь, император, ослеплённый счастьем, сделал её своей женой.       Голос Лиса стал тише, задумчивее, словно он сам удивлялся этому повороту.       — Когда родился первенец, всё вдруг изменилось. Кицунэ, познавшая материнство, отдалась этому всей душой: каждая её мысль, каждое дыхание было для ребёнка. Она забывала поесть, забывала о сне, забывала даже о супруге. А тот, привыкший быть центром её внимания, оскорбился, и в его душе, ревнивой и собственнической, начало зреть что-то тёмное, уродливое. Сначала он терпел, потом начал роптать, а после стал забирать младенца у матери. Не давал посмотреть днями, а то и неделями, будто наказывая её за то, что посмела любить кого-то больше, чем его. Кицунэ умоляла, рыдала, билась в истерике, но император был непреклонен. А потом, когда она уже была на грани безумия, император внезапно вернул ребёнка и наблюдал, как жена расцветает снова, как прижимает к груди своё дитя, как вся её жизнь снова обретает смысл. И ненавидел это. Ненавидел ту безраздельную любовь, которую не мог забрать себе.       — Позже родился второй сын. К тому времени император окончательно ожесточился: стал холоден, жене внимания не уделял, детей словно не замечал. Потом же дети заболели. Странной, изнурительной хворью, что не брали никакие снадобья лекарей. Девица металась меж их постелек, обращалась к супругу за помощью, но обжигалась лишь его безразличием. Она не понимала, почему он холоден, не ведала его ревности, ведь став матерью и вовсе перестала обращать внимания на чувства любимого. Но в один из дней ненароком узнала, что её муж обращался к старому хэби за особым ядом. Ядом, что тот специально изготовил для её детей, что убивает кицунэ, медленно, мучительно, потому что император хотел, чтобы жена принадлежала только ему. Всецело. Даже ценой жизни своих детей.       Наруто вздохнул, положив руки на колени.       — Доселе спящая в ней сила проснулась. Не стала разгневанная лисица наведываться к мужу. Отыскала она логово Змея и потребовала противоядие. Конечно, хитрый ёкай захотел равноценного обмена. Он потребовал её силу всю, без остатка. Знал, что после передачи кицунэ станет уязвимой, смертной, что дух её рассеется, как туман на рассвете. Дева же, стоявшая перед ним, знала это тоже, да делать было нечего. На кону стояли жизни её чад.       В саду зашуршали листья, будто вздохнула сама ночь.       — Вернувшись во дворец, она влила спасение в уста своих спящих сыновей. Яд отступил, цвет вернулся на их щёки, дыхание стало ровным и глубоким. Она сидела между их кроватками, и впервые за долгие недели позволила себе тихо заплакать. Но цена напомнила о себе сразу — лишённая внутреннего огня, её природная сущность ёкая начала угасать: она слабела с каждым часом, силы покидали её. Знала, что конец близок, чувствовала, как смерть дышит ей в затылок. Но знала дева и другое: если император увидит её умирающей, он обезумеет. Обвинит кого угодно, а главное — он никогда не оставит детей в покое. И тогда девица приняла последнее решение, достойное и матери, и хитрой лисы. Встретила она императора в его покоях, и молвила, что умирает от тоски, что задушил он её своей любовью, так неосторожно погубив. Супруг же зарыдал от печали, молил не умирать, но что есть мольбы для смерти? Взяла кицунэ с мужа обещание не трогать детей, и тот, следуя воле мертвеца, согласился. А после она умерла на рассвете в его покоях. Не отходивший ни на минуту от любимой император был убит горем. А отпрыски же стали для него не ненавистными соперниками, а живым укором, напоминанием о его величайшей ошибке. Он не тронул их — из чувства вины и потому, что такова была её последняя воля.       Наруто сделал паузу, столь долгую, что Саске уже подумал, что рассказ окончен, но Лис снова заговорил, и голос его теперь звучал глухо, будто из-под земли.       — Воспитывал своих детей император, да только любви в нём к ним не было. Видел он их лица и лишь отводил горько взгляд, узнавая в знакомых чертах мёртвую кицунэ. Но дети, в силу своей глупой искренности, отца любили, да только взрослея с каждым годом осознавали, что не нужны они императору вовсе. А через несколько долгих лет старший узнал уродливую правду; узнал, как умерла его мать и почему; узнал о яде, о сделке, о лжи, в которой их растили. И сердце его вспыхнуло пламенем мести, — Лис говорил теперь быстро, отрывисто, будто пытаясь выплюнуть эти слова, избавиться от их вкуса на языке. — Он зарубил жестоко собственного отца, а после предал огню весь дворец, со всеми его тайнами. Отомстил за мучения матери, что так сильно полюбила смертного, и скрылся в ночи с братом, не жалея ни о чём.       И замолчал. Уткнулся тупым взором в пустоту комнаты, кажется и вовсе не замечая юношу. Да только Саске о себе забыть не даёт: любопытство жрёт ему грудь, и он, не медля, уста свои приоткрывает, вырывая оттуда звук:       — Ты в таких подробностях знаешь легенду, словно сам её пережил.       Наруто поворачивает к нему голову.       — Потому что это не легенда вовсе, — смотря кармином в агат. — Это история моих родителей.       И вдруг стало тихо так, что слышно было, как внутри тела гудит кровь. Саске сидел неподвижно, застыв, чувствуя, как тишина осела в комнате, заполняя каждый угол, каждый промежуток между половицами. Он хочет что-то сделать, промолвить, да только слова застряли в горле, бесполезные и мелкие, как песчинки. Что могло утешить того, кто носил такую ношу веками? «Мне жаль» звучало бы насмешкой, казалось даже оскорблением. Саске лишь оставался смотреть на напряжённые плечи Лиса, на сжатые кулаки, на тот внезапный, невидимый груз, что согнул его спину, казавшуюся всегда незыблемой.       Ему показалось, что он теперь понимал откуда эта затаённая усталость в глазах Наруто, почему тот мог часами смотреть в пустоту, словно видел в ней нечто давно ушедшее и невыносимо болезненное. Понимал, почему Лис, обладающий такой силой, мог показаться таким одиноким.       Наруто больше не смотрел на него. Прикован был его взор к тёмному проёму сёдзи, за которым лежал сад с застывшими камелиями, будто ища в этой неподвижной красоте ответа на вопрос, который он сам себе задавал уже много веков. Воздух в комнате стал тяжёлым, насыщенным, невысказанным, и даже пламя свечи, догоравшее на столике, казалось, замерло в почтительном молчании.       — Я долго ненавидел её, — признался Лис. — Ненавидел за её слабость, за то, что позволила себя обмануть, за то, что оставила нас. Думал, будь она сильнее, хитрее, настоящей кицунэ — всё сложилось бы иначе. Мы бы не стали… этим.       Он жестом обвёл пространство комнаты, словно включая в «это» и свой дом, и своё вечное существование, и даже Саске, сидящего рядом.       — Но потом, — продолжил Наруто, медленно поворачивая к нему лицо, — много веков спустя, я начал понимать. Мама не была слабой. Она ведь просто любила, по-женски скромно, по-настоящему. Так сильно, что эта любовь ослепила её, сделала уязвимой для человеческой жестокости, которая всегда была ей чуждой. Она думала, что своей жертвой спасёт нас, хотела дать нам шанс быть свободными. Но какой ценой?       Наруто выдохнул.       — Мы выросли в ненависти, Саске. Менма впитал всю её горечь с молоком матери, и в дальнейшем только им и жил. Он не помнил её улыбки, её ласки — только пустоту, которую она оставила, и ярость отца, превратившуюся в его собственную. Я пытался его удержать, но… — Наруто замолчал, сжав челюсти. — Я был слишком молод и слишком полон собственной боли, чтобы быть настоящей опорой. Я лишь наблюдал, как он становился тем, кем стал. И часть меня всегда винила в этом себя.       А человек всё молчит, не находя так и слов. Казалось, любая фраза, что пришла ему на ум, была слишком мелкой, чтобы вторгнуться в эту древнюю рану. Он лишь сидел, склонив голову, глядя на свои бледные пальцы, сцепленные на коленях. И внутри мечется смятение от щемящего осознания: всю жизнь он считал свою боль уникальной, предельной, но теперь, слушая тихий, надтреснутый голос Наруто, он понял, что страдание может быть разным, но корни его — одни и те же. Одиночество, предательство, чувство ненужности — они не знали границ между людьми и ёкаями.       Саске ведь сам сирота. Сам вырос в пустоте, без материнской улыбки, без отцовской руки, под ударами чужой жестокости. Только его боль измерялась годами, а не веками. Его обида была человеческой, смертной, с надеждой на то, что однажды всё закончится. Боль же Наруто была вечной. Вплетённой в саму суть его существования, впитавшейся в цвет его глаз, в холодную мудрость его взгляда. И он нёс её, не имея права забыть, не имея возможности умереть и тем самым освободиться.       — Ты не виноват, — тихо сказал Саске. Слова сорвались с его губ сами, прежде чем он успел обдумать их. — Ты был ребёнком. Ты не мог ничего изменить.       Наруто медленно перевёл на него взгляд.       — Знание этого душу мне не облегчает.       Саске сжал пальцы на коленях. Рванулся было возразить, бросить слова о несправедливости, о том, как безумно нести бремя чужого выбора, грехи, к которым рука твоя не прикасалась. Но язык запекшийся прилип к нёбу, ибо и сам он знал сей вкус беспомощности и запоздалого прозрения, что жжёт изнутри, словно раскалённый уголь.       Разве не корил он себя ночами, вспоминая Кумико? Не ворочался в лихорадке, видя, как вновь и вновь не разглядел змеиную природу Сабуро? Не ломал кулаки в ярости на собственную слабость, коей не смог противостоять жестокости мира?       Огни свечи, умирая, отдали последний вздох, и ласковый мрак залил комнату, да только они не сдвигались с места. Темнота кажется уместной: она скрывала дрогнувшие ресницы Саске и тень век, нависшую над карминовыми глазами Наруто. Стирала грани между демоном и человеком, оставляя лишь две одинокие души, прижавшиеся друг к другу в безмолвной исповеди.       Юноша слышал тревожный гул собственной крови в висках. Слышал он и другой рядом, мерный, глухой, подобно отдалённому шуму океана. Разум его метался: что оставалось сделать? Коснуться? Утешить? Но как утешать, когда ты не ведаешь этого?       Саске губы свои мнёт зубами, сгрызает с них кожу нервно. А потом, утомившись от своих мыслей, выключил свой разум, шумно выдохнув, заставив тем самым уши лисьи коротко дёрнуться. Сдвигается он с места, волочится по татами задом, и думает, как нелепо, наверное, со стороны это выглядит, да только Лис в его сторону не смотрит. И прижмётся после плечом к чужому, приятное тепло ощущая, вслед свои очи закрывая. Ждёт, что ёкай сейчас оттолкнёт, но отчего-то тот сидит всё также неподвижно, лишь едва вздрогнув. Не отстраняется, человеческим телом согревается, и сам жмётся ближе, вырывая у Саске удивление.       — Ты спрашивал, почему она не сбежала, — продолжил Наруто. — Мама могла. Силы у неё хватило бы, чтобы разнести дворец в щепки и унести нас далеко оттуда. Но она верила в его человечность до самого конца. Верила, что где-то под слоями ревности и жестокости всё ещё тлеет то, что когда-то зажгло в нём любовь. Мама хотела спасти не только нас, но и его. Пусть даже ценой своей жизни.       — Люди часто так делают, — тихо сказал Саске, всё ещё не открывая глаз, будто говоря в темноту к самому себе. — Верят до конца, даже когда им показывают саму суть. Может, это способ выжить, чтобы не сойти с ума от правды слишком рано.       Наруто повернул голову. В темноте его карминовые глаза слабо тлели, как далёкие угли. Они смотрели на профиль юноши, на резкую линию скулы, смягчённую теперь не детской наивностью, а взрослой, выстраданной грустью.       — Возможно, ты прав, — наконец выдохнул Наруто. — Но за все эти века я так и не смог понять — простила ли она его в конце. Иногда мне кажется, что да. Потому что в её глазах, в тот последний рассвет, я не увидел ненависти.       — А ты простил своего отца?       — Незачем ненавидеть мертвеца, — устало выдыхая. — Он давно превратился в прах, смешался с землёй, и от того человека, что был моим отцом, не осталось ничего. Даже памяти о нём уже нет — лишь тень, очертания да смутный привкус горечи, когда мысли заходят слишком далеко. Что я могу простить? — стиснув виски пальцами, проворчал Лис, и светлые его брови сошлись в нетерпеливой складке. — Пустоту? Звук ветра в руинах сожжённого дворца? Ненависть требует образа, лица, голоса — а всё это давно истлело.       Он умолк на мгновение, чтобы снова продолжить:       — Вот только Менма не простил. Носит эту ненависть в себе, как второе сердце. Кормит её, лелеет, и чем больше проходит времени, тем сильнее она становится.       — Оттого вы к людям неприязнь испытываете? — спросят сбоку.       Девятихвостый сухо усмехается. Неприязнь? Слово это было слишком мелким, слишком бледным для того клубка чувств, что столетиями рос в его груди. Люди являли собою стихию непредсказуемую и слепую в своей жестокости, трогательную в наивных порывах к добру и вопиющую в бездумном зле. Они возводили храмы и оскверняли их в тот же миг; молились о жизни и с наслаждением взирали на муки себе подобных. Любовь их была столь же разрушительной, сколь и ненависть, ибо зачастую любили они не живую душу перед собою, а лишь собственное отражение в чужих глазах. А когда зеркало являло им истину, то разбивали его в слепой ярости. Император стал тому доказательством наглядным — вернее, посмертным.       Сам Наруто шёл по стопам отчаяния, выжигая дотла человеческие селения несколько веков, словно сухую траву. Топя в реках крови не только врагов, но и собственное смятение. Руки его не были по локоть в крови — он купался всецело в её тёплой, липкой волне, дышал её медным запахом, пока она не въелась в самую сердцевину, став неотъемлемой частью того, кого с трепетом и ужасом нарекут Кровавым Лисом. Он был плотью от плоти этой ярости, порождением той самой пагубной силы, что выжгла его детство. И этой же силой, как ядом, выпаивал Менму, вкладывая в брата клинок непримиримости.       Так длилось бы и дальше пока в поле зрения не вошёл Саске. Человек, столь же сломленный, сколь и непокорный, в чьих глазах он ожидал увидеть знакомый ужас, но увидел стойкость, не рождённую силой, а выкованную немыслимыми потерями. Оказалось, люди — не единая безликая масса, обречённая на повторение одних и тех же ошибок. Среди них, как редкие самоцветы в грубой породе, встречались те, кто ломал роковую схему и нёс в себе семя упрямого преодоления.       — Я не питаю к вам любви, но и ненавидеть дальше не смог, — переведя взгляд на Саске. — После встречи с тобой я многое переосмыслил.       — Надеюсь, в лучшую сторону? — настороженно улыбаясь.       — Скорее да, чем нет, — ответил Лис, и в уголках его глаз залегли лучики тёплых морщинок.       — Тогда я рад, что хорошо на тебя влияю.       Сидел Саске в благодетельной темноте, плечом ощущая непривычную теплоту другого существа, и думал о прихотливых путях, что привели его сюда. Из мира, где каждый день был борьбой за выживание, в этот тихий приют, где даже плен обрёл странную мягкость.       Он думал о том, как причудливо сплетаются судьбы. Ещё недавно каждый взгляд Наруто был для него холодным лезвием у горла, каждый звук его шагов — предвестником беды. А ныне теперь эта близость не страшила, но согревала, как очаг в стужу. В нём, отвыкшем от простой человеческой ласки, просыпалось забытое чувство — недоверчивое, робкое, но живое. Жажда не просто быть рядом, а оставаться.       «Что будет, когда этот странный покой развеется?» — спросил он себя однажды. И не нашёл ответа.       Долго ещё говорили они о многом и ни о чём. И когда ночь стала уже совсем глубокой, Наруто, глядя перед собой, произнёс негромко:       — На рассвете мне надобно отлучиться. Вернусь через двое суток.       Слова эти прозвучали буднично, но Саске почувствовал, как что-то внутри него невольно сжалось. Он кивнул, стараясь, чтобы лицо его оставалось спокойным, но мысли, не спросясь его воли, уже побежали вперёд, рисуя пустые, беззвучные комнаты, долгие часы в саду без знакомого молчаливого присутствия по другую сторону сёдзи.       — Двое суток… Тоскливо будет в пустом доме, — тихо выдохнул он вслух, сам не успев осознать, что сокровенная дума его обрела голос и выпорхнула наружу.       Наруто повернул к нему голову.       — Пустому? — переспросил Лис, и в голосе его прозвучала лёгкая, почти озорная нота. — Едва ли.       А потом, резко и чётко, присвистнул.       Воздух перед ними дрогнул, заискрился золотистой рябью, и из неё, словно из солнечного зайчика, материализовался небольшой лисёнок. Шёрстка его отливала медно-рыжим, уши насторожённо торчали, а глаза были точь-в-точь как у Наруто — карминовые, яркие, полные сокровенного огня.       — Это Курама, — представил Наруто. — Друг давний. Он побудет с тобой, пока меня не будет. Не даст заскучать.       Лисёнок тряхнул головой, озираясь умными, быстрыми глазами, потом устремил весь свой пылкий интерес на Саске. Не медля ни мгновения, он подбежал лёгкими, неслышными шажками, обнюхал тщательно его руку, пальцы, подол кимоно. Фыркнул несколько раз, будто сверяя незримый узор запахов, а после, словно удовлетворившись исследованием, вспрыгнул ему на колени. Там свернулся в рыжий, пушистый клубок, зевнул во всю свою маленькую пасть, обнажив острые белые зубки, и тут же задремал, положив мохнатый хвост себе на нос.       — Вижу, ты ему по нраву пришёлся, — заметил ёкай, наблюдая, как Саске осторожно, будто боясь спугнуть, прикасается к мягкой шерсти. — Обычно он с незнакомцами церемонится дольше.       Юноша замер, боясь пошевелиться. Под ладонью его, осторожно опущенной на спину зверька, шерсть оказалась тёплой, живой. Он повёл пальцами по пушистому боку, чувствуя, как под рукой вздымается и опадает ровное, спокойное дыхание, как бьётся маленькое, горячее сердце. И сердце его собственное, ещё недавно сжатое неясной тоской, вдруг наполняется тихим, безмолвным удивлением и трепетной нежностью.       И очи его, отягчённые усталостью, начали смыкаться, а глас Наруто, приглушённый и мерный, растворился в подступающей дреме, наказав беречь свитки от резвых игр рыжего духа. Юноша кивнул в полузабытьи, уста его беззвучно шепнули клятву, и погрузился он в сонную пучину, убаюканный тёплым дыханием зверька на коленях, кладя безвольно голову на плечо чужое.       А проснувшись встретил рассвет один.