Лисья милость

      — Ну и ну, — разрезал тишину Менма. — А я уж думал, что всё это не правда.       Менма подпирает плечом косяк, скрещивает руки на груди, скользит лениво взглядом по бледному почти прозрачному лицу человека. Оскалится, когда внимание привлекут чужие пальцы, всё ещё бессознательно сжимавших край кимоно Наруто, а после поднимет глаза на нечитаемое лицо старшего брата, кажется, и вовсе его не ждавший. Только чёрные зрачки вертикально сузились, делая очи острыми, колючими.       О, как же Саске надеялся, что тот его не вспомнит. Наклонял голову вниз, едва ли не касаясь подбородком груди, плечи ссутуливал, желая уменьшится в размерах, руки в кулаки сжимал, надеясь унять тонкую дрожь. Делал всё, лишь бы казаться пылью на фоне. Но наглый пронзающий насквозь взгляд ясно давал понять, что ничего не забыто.       Менма помнил. Конечно он помнил его. Не грезил им ежечасно, но та ночь периодически возвращалась в его память, и кровожадность снова вспыхивала, как искра, летящая от столкновения двух камней. Она молила, кричала сделать что-нибудь. Сломать. Убить. Сожрать. Не важно кого, не важно зачем — просто сделать это. Утихомирить этот голод, свербящий череп, унять зуд, тревожащий руки.       И он утолял. Убивал за любой не понравившийся ему взгляд, губил за неугодный глазу наряд. Сначала ломал психику, слыша рыдания, а потом калечил тело, расслабляясь от диких воплей, словно ему они служили колыбельной.       Но насыщение было мимолётным. Жажда возвращалась снова, настойчивее и требовательнее, и Менма, раб собственной природы, был бессилен перед её диктатом.       Лишь однажды голод отступил надолго — после той ночи с бледным человеком у пожарища. Настолько надолго, что Менма сперва даже не заметил его отсутствия. Ощутил лишь непривычную, звенящую пустоту там, где обычно бушевала бессмысленная тупая ярость. И теперь, видя Саске здесь — живого, целого, принадлежащего другому, — он наконец осознал, что эта тишина внутри была не покоем, а только затишьем перед новой, куда более изощрённой и личной охотой.       Уголки губ натянулись сильнее.       Это было интересно.       — Я не ждал тебя, — младший дивится, поднимает брови изумлённо, впервые слыша нежелание аники видеть его.       — Чего ты так негостеприимно? Не чужие же друг другу, — качая головой поцокал Менма, сделав обиженный вид. — Разве нужен повод, чтобы навестить родную кровь?       — Я не в настроении для гостей.       Наруто разжимает вцепившуюся ладонь Саске со своего кимоно, и юноша, вздрогнув, кинет беспокойный взор на Лиса, не понимая. Наруто же непрерывно взирал на брата, будто человека между ними и не существовало вовсе.       — Понимаю, понимаю, — закивал младший. — Новые игрушки требуют полного внимания, братья могут и подождать.       Менма брызжется ядом, задевает специально, потому что только так и умеет, но Наруто молчит, не отвечает. Стоит в ожидании продолжения, а Менма, кажется, этого и не заметил, медленно, демонстративно оглядывая Саске с головы до ног, отмечая дорогое кимоно, чистоту, отсутствие синяков и ссадин.       «Надо же, а Наруто постарался. Молодец».       Учиха инстинктивно отступил на полшага, ища укрытия за спиной Лиса.       — Зачем пожаловал? — молвит наконец Девятихвостый.       Наруто, казалось, не напрягала вся эта ситуация и вовсе, в отличие от того же Саске. Стоит расслабившись, глядит напротив ровно, равнодушно, так, как привык. Человек же едва трясся, и это мелкое дрожание Лис чувствовал лёгкими вибрациями, передающимся ему через лёгкое касание их тканей одежды.       — Ты ещё спрашиваешь? — саркастично бросил Менма. — По всему Акацуки-тё только и разговоров, что великий Кровавый Лис прогуливается с каким-то смертным по улицам города. Да не просто так, а чуть ли не за ручку. — оттолкнувшись от косяка ёкай сделал неспешный шаг вглубь комнаты. — И знаешь, что я подумал? «Не может быть, мой брат не настолько глуп. Он не станет выставлять на всеобщее обозрение лакомый кусок, вокруг которого слюнки потекут», — остановится в нескольких шагах от них, тенью своей накрывая обоих. — И вот я прихожу, чтобы развеять гнусные сплетни. И что же я вижу? — Менма развёл руки в сторону. — Я думал, всё же языки чешут. Оказалось, преуменьшают.       Наруто сдвинулся с места. Сделал один шаг навстречу брату, и расстояние между ними сократилось, став почти интимным.       — Слюнки, — повторил Наруто, усмехаясь. — У кого именно? У тех, кто боится даже тени моих хвостов? Или у тебя, брат?       — У кого? — Менма рассмеялся. — Ты так долго жил, что разучился смотреть по сторонам? У всех, Наруто. У голодных тварей, что шныряют по окраинам; у тех, кто считает себя ровней тебе и видит в этом вызов; у старых врагов, чья ненависть притупилась от времени, но может вспыхнуть снова, стоит лишь показать им слабое место. — Он наклонился чуть ближе, понизив голос до шёпота. — И да, у меня. Потому что я видел его первым. И потому что ты забрал его, когда я уже почти обладал.       — Ты собирался изнасиловать Саске на обугленных костях, а после бросить в пасть голодным о́ни. Это ты называешь «обладанием»? — сузил глаза Наруто.       — И что с того? — Менма выпрямился, уставившись в оскорблённом недоумении. — Какая разница, Наруто? Главное — процесс. А процесс с ним обещал быть пикантным.       Наруто не дрогнул. Казалось, слова брата скатываются с него, как дождь с отполированного камня.       — К чему сейчас этот разговор, если ты сам отказался от него?       Менма застынет не двигаясь вовсе, а надменная усмешка сползёт с лица, как грязная вода. Оскорблённое недоумение в глазах сменится раздражением, и старший брат теперь воспринимался не как родной, а как противник в игре, который только что сделал неожиданный ход.       — Я уступил, Наруто! Уступил тебе, потому что ты мой брат, и из-за какой-то жалкой человеческой тушки ссориться с тобой казалось глупостью! Как ты не понимаешь? — прошипел ёкай. — Я не отказывался — я отступил!       Он вскинул руку, резким движением указав пальцем с острым когтем прямо в сторону Саске, не глядя на него, впиваясь взглядом только в брата.       — И вот цена моей уступки? — демон проскрежетал клыками. — Ты выставляешь его на всеобщее обозрение, как новую побрякушку. Забываешь про элементарную осторожность, словно впервые обзавёлся питомцем.       Эта кажущаяся невозмутимость действовала на Менму, как ледяная вода на раскалённую сталь — с шипением и болью, оставляя после себя лишь искажённое, почерневшее нутро. Наруто всегда отвечал с размеренным, бездушным холодом, будто перед ним стоял не брат, а очередная досадная помеха, требующая терпеливого устранения.       Менма же был его полной противоположностью: слишком импульсивный, вспыльчивый, подвластен собственным чувствам, неумеющий вовремя остановиться. Эта неспособность вовремя сомкнуть уста, отступить, сделать шаг назад всегда делала его уязвимым перед расчётливой логикой брата.       Менма знал, что Наруто видит, как его слова находят уязвимое место, как скулы непроизвольно напрягаются, как в глазах вспыхивает ненавистный огонь слабости. Долго пытался прятать это: отворачивался, стискивал зубы, заставлял лицо становиться каменной маской. Но маска всегда давала трещину.       А потом он перестал скрывать. Пусть видит. Пусть взирает на этот немой рёв, пусть наблюдает, как иглы его равнодушия впиваются в живое нутро. Пусть поймёт, что способен ранить. Что даже у такого, как Менмы, у этого чёрствого, пропитанного кровью и цинизмом существа, всё ещё оставалось нечто, способное чувствовать боль.       Раньше Лис делился с ним всем, чем только возможно и нет, но в последнее время контактировал с ним всё меньше, а после и вовсе перестал звать в свою обитель. Младшего это раздражало: Менма не понимал, что происходит. Странное поведение родственника настораживало, злило. Ему думалось, может, брат обиделся на что, всякое бывает, но потом отмахивал эту мысль. Старший ведь практически никогда обиду не держал, не гневался попусту, а если уж ему что-то было неугодно, то сразу об этом сообщал.       И откуда же Менме было знать, что причиной всему являлся человек? Да и не просто какой-то незнакомец, а тот, кого он добровольно отпустил, решив не гнаться вслед.       Наверное, только сами Шинигами видели стальную выдержку Менмы. У того жутко руки чесались придушить смертного, ведь выводила сама мысль, что Наруто изменился из-за жалкого люда.       Младший кривит в отвращении губы. Как же странно было об этом думать.       — Что даёт тебе право сейчас требовать отчёт о том, как я распоряжаюсь «уступленным»? — наклонил голову вбок Наруто. — Разве уступив что-то, ты сохраняешь над этим власть? Разве это не признание того, что это уже не твоё? И кто же из нас здесь забыл об осторожности? Тот, кто ведёт своего человека под защитой собственного имени и силы, намеренно демонстрируя, что он под защитой? Или тот, кто приходит в дом к более сильному с претензиями, потому что его задели сплетни и уязвлено самолюбие?       Наруто не отрицал его чувства. Он ставил под сомнение их основу, их логику, их право на существование в данном контексте. Разбирал его импульсивность на составные части, показывая её мелочность и эгоцентризм.       Менма молчал. Слишком долго. Челюсти сжал так, что на скулах выступили жёсткие бугры, а в тёмных глазах плясали отблески внутренней бури: бешенства, унижения и досадного осознания, что брат, как всегда, прав. Прав в самой сути.       Отступив, он действительно отказался от всех прав. И теперь его претензии выглядели не защитой ущемлённых интересов, а капризом избалованного ребёнка, которому не дали чужую игрушку.       Но сдаться? Признать поражение? Для Менмы это было равносильно смерти. Его гордость, взращённая на крови и страхе других, не могла с этим смириться. Нужно было найти другую точку атаки. Слабое место. И его взгляд, почти машинально, снова притянуло к бледной, замершей фигуре за спиной Наруто.       Его привлекло то, как Саске стоял: не съёжившись в комок жертвы, а выпрямившись, пусть и за спиной Наруто. Как его тёмные глаза, ещё недавно остекленевшие от шока, теперь медленно фокусировались, впитывая каждое слово, каждый оттенок демонической перепалки. Оскорблённый зверёк превращался в наблюдателя.       И Менме это страшно не понравилось.       Отводит взгляд, сделав вид, что разглядывает убранство комнаты. Замирает от пришедшей идеи в голову, распахнув немного очи изумлённо. И губы собственные растянет вдруг в ухмылке, похвалой себя же внутри одаривая.       — Ну что ж, они-сан, — протянул Менма, и глас его приобрёл тот слащаво-язвительный оттенок, остротой приправленный. — Раз уж мы заговорили об осторожности и о том, что принадлежит кому… Может, тогда стоило бы подумать и о других, чьи чувства ты так неосторожно ранишь своей новой безделушкой?       Наруто не отвечает. Слегка приподнимает бровь, давая понять, что слушает. И в глубине его карминовых глаз вспыхивает мгновенная, почти невидимая искорка. Лис знал, куда поведёт брат.       — Гаара, например, — растягивая имя, как конфету. — Бедный тануки. Места себе, наверное, не находит. Он ведь всегда был таким чувствительным, не находишь? Особенно когда дело касается тебя.       Имя прозвучало в тишине комнаты с лёгким звоном, будто кто-то дёрнул за тонкую, давно не тронутую струну где-то в подвалах памяти. Саске почувствовал, как эта струна отозвалась не в нём, а в воздухе между демонами, создав едва уловимое напряжение, иное, чем минуту назад. Кислое, тягучее.       Менма с наслаждением втянул носом воздух, будто ловя аромат этой внезапной тишины. Его ухмылка стала самодовольной. Попал.       — Гаара в состоянии сам разобраться со своими чувствами, — холодно отрезал Наруто. — Он не ребёнок и не моя обязанность. А твоя внезапная жалость к нему выглядит на редкость фальшиво.       — О, зачем же ты так, аники? Я же о тебе забочусь, о твоей репутации, в конце концов.       — Моя репутация зиждется не на том, кого я навещаю или с кем прогуливаюсь. Гаара, как и любой другой, прекрасно это знает. Он может дуться, строить из себя обиженного, закатывать истерики, но это не изменит ровным счётом ничего. Если ты так озабочен сплетнями, возможно, тебе стоит меньше их слушать и больше — думать.       — А я и думаю. Думаю о том, как странно ты себя ведёшь.       — В чём же проявилась моя странность? — усмехнулся Наруто.       Менма едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Неужели ему нужно объяснять столь очевидные вещи? Складывалось ощущение, словно брат над ним издевался, решив отзеркалить его язвительную манеру общения.       — Ты не тупица, они-сан, но вывести и показать всем низшим и высшим тварям человека — это как разводить огнище там, где ему не место. Понимаешь? — снисходительно снижает тон Менма, под конец совсем смягчившись.       Лик его на мгновение стал почти искренним: сдвинутые брови, тень старой, привычной тревоги в глазах. Привязанность, испорченная эгоизмом, всё же оставалась привязанностью, пусть и неумело проявлявшейся. Менма, который действительно не мог понять и боялся за брата, но выражал это единственным доступным ему способом — через контроль и агрессию.       Наруто смотрел на него, и в его взоре что-то едва заметно потеплело. Кривая, но непритворная забота младшего дала знать, что пыхтит он тут с ним неспроста.       — Вряд ли хватит смелости и ума другим ёкаям напасть на меня, — фыркнул Наруто. — А если кто и осмелится, то будет хорошим примером для остальных, почему так делать не стоит.       Уверенности Девятихвостому было не занимать, однако Менма лишь подавленно кивнул, не решаясь оспорить ответ. Было естественно, что Наруто не душила низкая самооценка, будучи известным по силе демоном во всём Акацуки-тё. Он был единственным, к кому обращались старейшины за помощью, единственным, кто долгие века защищал границы города по их же просьбе от шайки ёкаев-изгоев.       Саске, всё это время остававшийся немым свидетелем, вдруг почувствовал странный сдвиг. Разговор, казалось, зашёл в тупик, но напряжение не спадало — оно лишь сменило вектор. Взгляд Менмы, скользнувший по нему в этот миг, был уже не просто злобным, а оценивающим, с холодным расчётом, как будто он перебирал в уме возможные ходы на сложной доске.       — Хорошо, — отступил Менма, внезапно ощущая, как усталость мгновенно сжала в свои тиски. — Делай, что хочешь. Но будь осторожен.       Тёмный взор всё не отлипает от человека, и Менма проходит мимо них в сторону выхода, особенно задерживаясь на одном уровне с Саске. Глаза так и горят жгучей ненавистью к нему, обжигают едва ли не физически кожу на лице. Он наклоняется и тихо, чтобы только юноша слышал, шепчет обещание:       — Если увижу тебя в следующий раз — щадить не стану.       Отпрянет резко, будто обжёгшись, но взгляд его ещё на миг задержится на Девятихвостом. Казалось, в эту секунду Менма ненавидел не столько человека, сколько самого брата: за его выбор, за его холодное спокойствие, за то, что он посмел найти что-то ценное в том, что младший счёл отбросом.       Ёкай развернулся, и тень его фигуры, искажённая лунным светом, на мгновение перекрыла весь проём двери, прежде чем бесшумно раствориться в непроглядной тьме снаружи.

***

      Улицы Акацуки-тё встретили Менму знакомым ему полумраком и гулким многоголосием, но сегодня весь этот шум казался лишь назойливым фоном для его безумно крутящихся мыслей. Он шёл, не замечая, как низшие духи шарахаются с его пути, как приглушаются звуки смеха и пения при его приближении. Ноги несли его вперёд, но сознание безнадёжно застряло там, в лисьем доме, перед лицом собственного брата и того жалкого человеческого существа.       Ёкай стискивает зубы, ощущая, как по жилам разливается едкая, знакомая горечь ревности. Не той простой, что возникает между любовниками, а иной — глубокой, родовой, рождённой из вековой привязанности и страха потерять единственное родственное существо в этом бесконечном, равнодушном мире.       Наруто всегда был константой в его вечном, кровавом существовании. Наруто, к которому можно было причалить посреди любого безумия, которое Менма сам же и сеял вокруг себя. Они были разными: где старший был расчётом и холодной силой, там младший был огнём и импульсом, — но они были вместе. Две стороны одной демонической медали. Брат делился с ним властью, терпел его выходки, закрывал глаза на многие его «шалости». Единственный во всех мирах, чьё мнение Менму хоть как-то волновало. Единственный, кому он мог доверять. Их связь, сплетённая из общей крови, общих веков и общего презрения ко всему остальному миру была прочнее самых нерушимых металлических оков.       А теперь появился он. Этот бледный смертный с глазами цвета обсидиановой ночи. Эта жалкая, сломленная тварь, которая почему-то привлекла внимание его брата. Не просто как очередная жертва, не как игрушка на одну ночь, а как… что? Наруто не держал его в клетке, не мучил от скуки. Одевал его в шёлк, лечил его раны, водил по городу демонов, демонстрируя всем, что этот человек находится под его защитой.       Менма не понимал, что сподвигло брата к таким изменениям. Что мог дать смертный, чего не дал он, Гаара, любой другой ёкай, старейшины? Живущий по своим незыблемым правилам столетиями, Лис вдруг сделал исключение. Сломал свой собственный кодекс ради человека, ради труса, ради люда, который сам же ненавидел и попирал. Противоречит, и этим только сильнее выводит Менму из себя.       «Он стал менее бдительным, — думает Менма, пропуская мимо себя стайку хихикающих бакэ-нэко. — Идиот. Забыл, что в нашем мире расслабляться — значит подписывать себе приговор».       И ведь в момент, когда Саске молил о смерти у его ног, Менма видел лишь раздавленную жертву, идеальную игрушку для того, чтобы растянуть удовольствие, а потом сломать. Он не разглядел в нём ничего, кроме страха и безысходности. А Наруто, кажется, разглядел что-то ещё. Какую-то искру, которую теперь лелеял в своих чертогах, ограждая от всего мира.       Включая от собственного брата.       Менма остановился, упираясь ладонями в холодный камень парапета моста. Внизу, в чёрной воде, отражались перевёрнутые огни города-миража, и его собственное отражение казалось ему чужим, искажённой липкой обидой и злобой.       Он ведь сильнее этого человека. Гораздо сильнее. Ёкай мог бы разорвать его в клочья одним движением, и Наруто, возможно, даже не успел бы вмешаться, но в этом и заключалась вся горечь. Победить физически ничего не значило. Нужно было вырвать его из того места, которое он занял в сознании брата.       Сжирающие нутро чувства требовали выхода, действия. Но какое действие здесь уместно? Напасть? Это лишь оттолкнёт Наруто окончательно. Уговорить? Бесполезно. Остаётся лишь наблюдать, как эта нелепая, унизительная ситуация разворачивается, отравляя всё вокруг.       Его ноги, будто сами по себе, свернули с главной артерии города в узкий, тёмный переулок. Здесь не было сияющих фонарей, только тусклое свечение мха на стенах и редкие вспышки чьих-то глаз из темноты. Он шёл, не замечая пути, пока не оказался перед невысоким, приземистым зданием, которое словно врастало в скалистый выступ.       Демон вошёл, отодвинув сёдзи. Внутри царила тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц под его шагами, а сухой воздух иссушивал слизистую, заставляя часто сглатывать от непривычки. Длинный, слабо освещённый коридор вёл вглубь, мимо пустых, заставленных пыльными свитками комнат.       Менма обошёл дом, зная путь к внутреннему саду. Вернее, к тому, что когда-то было садом. Отодвинул последнюю бумажную дверь и замер на пороге.       Энгава выходила не в цветущий дворик, а в пустыню, заключённую в четырёх стенах. Земля здесь была серой, бесплодной, усеянной острыми камнями, и посреди этого мёртвого пространства стояло одно-единственное дерево. Иль быть точнее, то, что от него осталось. Ствол его, когда-то могучий, был иссушен до цвета пепла, покрыт глубокими трещинами, будто морщинами на лице старца. Ветви, голые и скрюченные, тянулись к черноте неба над двором, как костлявые пальцы, застывшие в последнем немом вопле. Ни единого листа, ни намёка на жизнь — одно лишь трагическое увядание, запечатлённое в дереве на века. И лунный свет лился на него морозным сиянием, отбрасывая на песок длинные, искажённые тени, похожие на следы гигантского паука.       На краю веранды, спиной ко входу, сидел Гаара. Тот не двигался, слившись с окружающим упадком в своей тёмно-вишнёвой одежде, и, казалось, он сам стал частью этого застывшего пейзажа.       Менма неслышно подошёл и опустился рядом, скрестив ноги.       Демон знал, что Гаара почувствовал его присутствие ещё до того, как он пересёк порог, но тануки не шелохнулся, не повернул головы. Сидел, уставившись на своё мёртвое дерево пустыми, прозрачными глазами, в которых отражалась фигура растения.       — Уходи.       Уголок губ Менмы дрогнет в подобии ухмылки. Было что-то забавное в том, что его выгоняли за день дважды из жилища.       — Да уж, гостеприимство в этом доме ниже плинтуса, — ёкай фыркнул, но не поднялся. Смотрел на дерево вместе с Гаарой, будто искал в его изломанных ветвях ответ на свой собственный вопрос. — Ты уже слышал, конечно.       — Слышал, — нехотя подтвердил тануки. — Весь город говорит: «Кровавый Лис провоцирует», «Наруто-сама решил высмеять нас», «Уму непостижимо».       Менма стиснул зубы. Чужие слова резали слух, будто подтверждали его худшие опасения.       — И?       — И ничего.       Гаара повернул голову. Лицо его, бледное и отстранённое, было обрамлено тёмно-красными волосами, а под глазами лежали густые тени, будто от непрожитых веков тоски. Бирюзовый тусклый взор остановится на Менме.       — Ты пришёл ко мне за чем, Менма? За сочувствием? За тем, чтобы вместе поплакаться о том, как Наруто променял нас на какого-то смертного?       Глаза Гаары читали его, как открытый свиток, видели всю грязную, ревнивую суть его визита. Но вместо осуждения в них было лишь леденящее безразличие, куда более страшное, чем любая истерика.       — Он… — начал Менма, и слова вдруг стали вязкими, липкими. — Он не понимает, что делает.       — Понимает, — поправил Гаара, снова глядя на дерево. — Наруто всегда понимает, что делает. Просто его понимание не обязано совпадать с нашим.       Менма резко встал, не в силах выносить эту мертвенную атмосферу.       — А тебя это не бесит? — выплюнул он. — Не бесит, что он, который веками презирал людей, вдруг подбирает какого-то обмызганного щенка с человеческой помойки?       Тишина затянулась. Гаара медленно поднял руку, будто ловя лунный свет, струящийся сквозь высохшие ветви.       — Ты помнишь, почему это дерево умерло? — спросил он вдруг.       Менма нахмурился, не понимая поворота. Помнил, конечно. Это был подарок Лиса. Много веков назад, в эпоху, когда их связи ещё не были испорчены недосказанностью и обидой, Наруто принёс Гааре саженец редкого дерева с далёких южных островов. «Чтобы в твоей пустыне что-то цвело», — сказал он тогда. И Гаара посадил его. Ухаживал. Дерево росло, цвело один раз в столетие ослепительными алыми цветами, похожими на капли крови. Потом же, в приступе вечного, беспричинного гнева, тануки отравил землю вокруг него. Намеренно. Чтобы посмотреть, умрёт ли оно. Чтобы понять, придёт ли Наруто остановить его.       Но Наруто не пришёл. А дерево умерло.       — Ты убил его сам, — тихо сказал Менма.       — Убил, — согласился Гаара, опуская руку. — И теперь смотрю на него каждый день. Это мой урок. Напоминание о том, что можно уничтожить что-то прекрасное только потому, что оно связано с тем, кто тебе дорог. Или потому, что ты хочешь доказать что-то тому, кто даже не смотрит в твою сторону.       Менма замер. Воздух в саду, и без того сухой и безжизненный, стал ещё суше, словно наполнился пылью давно утихшей бури. Смотрел в полые глаза тануки, и впервые за этот вечер его собственное возмущение, его кипящая ревность показались ему мелкими. Как будто он пришёл жаловаться на погоду в страну, где уже тысячи лет нет ни дождя, ни солнца, только вечный песчаный вихрь.       Менма всегда знал, что Гаара особенный. Не такой, как все остальные ёкаи. В нём была болезненная, неутолимая грусть, которая порой превращалась в слепое бешенство. Менма даже находил это забавным, наблюдая, как тануки в приступе ярости крушит что-то вокруг себя, чтобы потом впасть в ещё более глубокое оцепенение. Но он никогда не задумывался о корне этого чувства. Всегда считал её просто частью его природы, такой же, как своенравие у кицунэ или жестокость у о́ни.       Разве не это он пытался сделать? Уничтожить то хрупкое, непонятное «что-то», что возникло между Наруто и этим человеком? Не из-за угрозы, не из-за реальной опасности, а из-за ревности? Из-за страха, что брат найдёт кого-то ещё, кто займёт в его бесконечной жизни место, которое Менма считал своим по праву крови?       Ёкай фыркает, пытается отогнать неприятные мысли. Всё ведь было проще простого. Человек слаб, недостоин внимания Наруто, и его присутствие делало брата уязвимым. Вот и вся логика. Всё остальное — сентиментальная чепуха, на которую способны лишь такие, как Гаара, вечно копающиеся в своих выдуманных ранах.       Но даже эта мысль не принесла привычного удовлетворения.       — Это не одно и то же, — отрезал Менма, но в голосе его уже не было прежней уверенности. Ёкай отвернулся. — Он меняется из-за него, и это неправильно.       — Неправильно по чьим меркам? По твоим? — Гаара тихо рассмеялся. — Ты всегда хотел, чтобы Наруто был твоей тенью, твоим отражением. Чтобы он разделял твою жажду крови, твоё презрение ко всему живому. А он никогда таким не был, хоть и кажется всем суровым. Наруто просто терпел это в тебе, и теперь он нашёл то, что ему интересно.       — Это временно, — прошипел Менма, сжимая кулаки так, что когти впились в ладони. — Он наиграется и бросит. Или я сам…       — Убьёшь его? — с интересом заканчивает за него тануки. — И что это докажет? Что ты сильнее беззащитного? Что ты можешь отнять у брата то, что ему дорого? Ты станешь ещё больше похож на того, кем он тебя всегда считал — на дикого, неконтролируемого зверя, которому нельзя доверять ничего.       Менма теряется. Не находит, что ответить. Слова тануки били точно в цель, обнажая самую суть его страха. Боялся ведь он не за брата. Страшился, что Наруто увидит в нём окончательного монстра и оттолкнёт навсегда. А убийство Саске стало бы именно таким приговором.       — Так что же мне делать? — вырвалось у него, и в голосе прозвучала непривычная, детская растерянность.       Гаара смотрел на него долго, а потом медленно поднялся, зачем-то отряхиваясь.       — Ничего, — сказал он просто. — Ты ничего не можешь сделать, кроме как наблюдать или измениться самому. Но для этого потребуется больше силы, чем для того, чтобы разорвать тысячу ёкаев-изгоев.       Тануки делает шаг к двери, даёт понять, что разговор окончен. На пороге остановится, не оборачиваясь.       — Не делай глупостей, Менма. Если тебе действительно дорог Наруто, то не поступай на поводу эмоций, как это обычно у тебя происходит.       Менма стоит один, слушает, как шаги Гаары затихают в глубине дома. Вглядывается в ствол дерева, наблюдая, как лунный свет струился на высохшую древесину, на острые камни, на его сжатые кулаки. Чувствует себя загнанным в угол собственными чувствами, униженным молчаливым приговором тануки, преданным братом.       Но где-то глубоко внутри шевелится то самое, чему он научился, веками наблюдая за Наруто.       Если нельзя напасть в лоб, нужно найти другой путь. Если нельзя отнять силой, нужно сделать так, чтобы брат сам отдал. Или чтобы тот, кого он защищает, сам захотел уйти. Или чтобы он перестал быть интересным. Перестал быть тем, кем стал в глазах Наруто.       И правда, всё ведь проще простого.       Менма неторопясь разжимает кулаки, смотрит всё неотрывно на мёртвое растение Гаары, на символ бессмысленного разрушения.       Младший не станет рубить дерево. Он будет поливать его ядом так медленно, что никто и не заметит, пока оно не умрёт само.