Чистые души

Комамура появляется в Лас Ночес в ту же ночь и сразу попадается на глаза патрулю Экзекиасов. А через десять минут взволнованный Рудоборн, рассыпаясь в извинениях, будит бывшего Генерала армии Арранкаров, вынуждая его покинуть теплую постель и трогательно льнущую к нему во сне обнаженную Орихимэ. – Шинигами не выказывал признаков агрессии. – несмотря на это утверждение, Рудоборн готов в любой момент обнажить Арбол. – Он даже не покалечил атаковавших его патрульных, хотя ему, безусловно, не составило бы труда это сделать. По его словам, ему необходимо переговорить с Вами, господин Тоусен... Лицо Тоусена совершенно непроницаемо, хотя он чувствует себя в полной мере осознающим свою вину преступником, который вот-вот пристанет перед судом. Впрочем, он предвосхищает то, какие обвинения предъявит ему Комамура, и ему найдется, что на них ответить. Его бывший товарищ невозмутимо стоит в окружении держащих наготове оружие Экзекиасов. Он держится твердо, несмотря на нестабильность реяцу. По всей видимости, ему крепко досталось в сражении с Владыкой. – Оставьте нас. Рудоборн колеблется, но все же подчиняется отданному не терпящим возражений тоном приказу и исчезает вместе с патрулем Экзекиасов. – Тоусен... В голосе Комамуры слышится настораживающее его облегчение. – Зачем ты пришел, Саджин? Комамура вздыхает. – Чтобы убедиться в том, что с тобой все в порядке... И высказать то, что мне так и не удалось сказать тебя во время нашего противостояния... – Если ты пришел, чтобы упрекать меня в содеянном, то, боюсь, ты лишь зря потратишь наше время. Я благодарен тебе за свое спасение и раскаиваюсь в том, что легкомысленно оскорбил тебя в разгар сражения, но это вовсе не означает, что я готов поступиться своими принципами. – Вовсе нет, – заверяет его Саджин, – я как раз пришел сказать тебе, что мне не давали покоя твои слова о том, что нам было суждено скрестить оружие в один судьбоносный день... Признаю, я умолчал о том, что разделял твои взгляды на происходящее. Наши отношения показались мне обреченными и пустыми, потому наилучшим выходом для нас было сразиться... И как следует понять друг друга. Он ловит на себе недоуменный взгляд бывшего товарища и слегка рокочущим, но от того не менее ясным голосом высказывает ему все то, что накопилось в его образцово-чистой душе за время их разлуки. – Я не прошу тебя перестать меня ненавидеть или отбросить затаенную обиду, только не позволяй своей жажде мести изменить того, кто ты есть на самом деле. Потеряй я тебя, в моей душе образовалась бы та же пустота, что охватила тебя после смерти твоего друга... Будто в подтверждение своих слов Комамура прижимает сжатую в кулак ладонь к своей груди, и этот бесхитростный, но чистосердечный жест лучше всяких красноречивых излияний говорит о том, что его, Тоусена, благополучие, является лучшей гарантией того, что душа Саджина не будет поглощена отчаянием и горем. Тоусен чуть ли не кривится от пронзающего его сознание множеством иголок отрезвляющего стыда. Саджин явился сюда не для того, чтобы поучать своего недавнего врага, бесцеремонно пользуясь его нынешним незавидным состоянием, или читать высокодуховные нотации. Напротив, его цель заключалась в том, чтобы подбодрить его, дать понять, что и в ненавистной ему организации был и остается человек, который искренне считает его своим другом и верит в то, что, несмотря на все свои разногласия и несовместимость убеждений, им суждено прийти к взаимопониманию и сохранить свою дружбу. Не знающее границ благородство Комамуры никогда бы не позволило ему глумиться над потерпевшим поражение товарищем посредством разоблачения его идеалов, а искренность, с какой были произнесены последние слова, вынуждает Тоусена прослезиться. – Я благодарен тебе, Саджин. – Не стоит благодарности. Сама судьба преподнесла тебе второй шанс, и я верю, что ты распорядишься им по совести. Береги Иноуэ Орихимэ, Тоусен. Когда ты был на грани гибели, она смотрела на тебя так, будто бы у нее отнимали целый мир. – Я никогда тебя не забуду, Комамура. – дрогнувшим голосом заверяет его Тоусен. – Прошу, позаботься о Хисаги. – Шухей единственный знает о том, что ты уцелел. Он наверняка догадывался о том, что я намереваюсь встретиться с тобой до того, как в Обществе Душ вновь воцарится порядок. Ты можешь передать ему весточку, если хочешь. – В таком случае, передай ему, что бывший капитан девятого отряда Канаме Тоусен искренне гордится своим лейтенантом, и, если тот когда-нибудь захочет снизойти до своего павшего наставника, то ему стоит лишь сказать об этом. – Непременно. Прощай, Тоусен. Комамура машет ему на прощание перебинтованной рукой и направляется к бесформенной пасти искусственной Гарганты. Тоусен провожает его затуманившимся взором и, когда внушительная стать Саджина скрывается во мраке портала, падает на колени и беззвучно рыдает. – Что-то случилось? Когда он возвращается, его встречает встревоженная Орихимэ. – Когда я проснулась, а Вас не оказалось рядом, мне вдруг стало так страшно и одиноко, словно вот-вот произойдет нечто неотвратимое... Пожалуйста, больше так не делайте. Лучше лишний раз разбудите и объясните, а не бросайте в неведении. У Тоусена сжимается сердце. Его убеждения были несовершенны, а поступки неоднозначны, но это вовсе не значит, что угрызения совести заставят его малодушно бросить на произвол судьбы ту единственную, которая самоотверженно разгоняет терзающий его с рождения мрак. Он готов ревностно блюсти единственный завет Саджина Комамуры, чистой души, вернувшей ему еще одну толику надежды на лучшее. И он однозначно не допустит того, чтобы сердце Иноуэ Орихимэ охватила та же пустота, что когда-то поработила его. – Запомни же наконец, – Тоусен в включат трепещущую девчонку в кольцо объятий, – оставить тебя – превыше моих сил, а любое расставание кажется невыносимым. – Я знаю, – шепчет ему Орихимэ, – я сама чувствую себя точно так же. В конце концов, если чистым душам все же удалось соприкоснуться, то любое разлучение кажется им невыносимой пыткой. Ведь так, Канаме? – Вне всякого сомнения. И он вновь чувствует себя прозревшим.