Чистые души

Их первый поцелуй, как она рассуждает позднее, был подобен бокалу терпкого вина, лишь вскружившим ей голову. Он пробудил в ней страстное любопытство и стремление в полной мере познать принесенное им удовольствие, но не избавил ее в полной мере от остатков стыда и въедливых сомнений. Но второй поцелуй в первые же мгновения захлестнул ее с головой, словно пиала залпом выпитого саке, и мягко, но уверенно – как это свойственно целующему ее человеку! – отодвинул на второй план все неуместные в данный момент стремления, обойдя стороной лишь страстное, почти первобытное желание. – Канаме... – Его имя произносится с такой томительной негой, что Тоусен моментально забывает обо всем на свете, кроме извивающейся в его объятиях девчонки. – Канаме... От внезапного осознания того, что она открыто наслаждается произношением его имени, последние остатки пресловутого самообладания безжалостно сметаются волной сокрушительной страсти. Орихимэ призывно запрокидывает голову, и Тоусен жадно припадает к лилейной шее в порыве безумной нежности. Его губы с поразительной чуткостью ласкают один из самых сокровенных участков вожделенного тела, отчего Орихимэ то и дело забывает дышать, но ни на секунду не перестает всем телом прижиматься к желанному человеку. – Канаме... – Его имя срывается с ее уст подобно молитве, побуждая его не останавливаться на достигнутом. Совершенно позабыв о собственных потребностях, бывший Генерал армии Арранкаров со свойственной ему беззаветностью лобзает каждый незащищенный одеждой участок сладчайшей кожи, наслаждаясь тем, как шумно выдыхает сияющая ярче прежнего девчонка всякий раз, когда он прикасается к наиболее чувствительным местечкам. Орихимэ словно в бреду ощущает, что ее постепенно избавляют от одежды, но, как бы она ни стремилась ему помочь, ей совершенно не под силу разомкнуть руки, то любовно оплетающие его шею, то ласково поглаживающие его покрытую испариной спину. Когда же губы Тоусена наконец обволакивают затвердевший бугорок на молочно-белой груди, Иноуэ буквально скулит от вящего наслаждения и еще крепче обвивает ногами его торс. Губами и языком он неторопливо очерчивает контуры ее податливой груди, чем сводит ее с ума, с каждым касанием вырывая из нее всхлип ни с чем не сравнимого удовольствия. – Пожалуйста... Она умоляет его о большем. – Прошу, Канаме... Любовь моя... – Как скажешь, олицетворение чистоты... Он с трудом и неохотой размыкает доселе сомкнутые на его талии девичьи ноги. Когда она остается перед ним совершенно обнаженной, Тоусен с неизменной неторопливостью прокладывает дорожку из умопомрачительных поцелуев, идущую от груди до мягкого живота, огибающую пупок и устремляющуюся ниже, к самой сокровенной части ее все еще непорочного естества. Тоусен какое-то время ласкает по-девичьи узкие бедра, все время старающиеся как можно плотнее прильнуть к источнику сводящего с ума наслаждения, затем выпрямляется, подносит к лицу очаровательную ступню и бережно касается губами каждого пальчика, вынуждая Орихимэ пронзительно вскрикнуть. Его лобзания вновь устремляются выше, минуют лодыжку, острую коленку и наконец достигают жаждущего внимания лона. Растерявшись, он припадает губами к ее девственному бутону, вынуждая Иноуэ пронзительно застонать. Ее солнечные локоны мечутся из стороны в сторону, а пальцы судорожно впиваются в перину, и ей стоит нечеловеческих усилий не запустить обе руки ему в волосы. Эти неторопливые ласки кажутся ей сладчайшей пыткой, одновременно прекрасной и совершенно невыносимой, создается впечатление, будто она готова терпеть их вечно, покорно моля о том, чтобы он как можно быстрее даровал ей желанное наслаждение. – Канаме... – его язык касается внутренней стороны бедер, вынуждая ее страстно прогнуться. – Прошу тебя... Я так тебя желаю... И Тоусен повинуется. Повинуется, не чувствуя, как по его щекам ползут вниз слезы долгожданного счастья. На мгновение ему кажется, что он ее видит. В голове всплывает навеки отпечатавшийся в памяти образ, а взбудораженное воображение услужливо дописывает недостающие детали. И он ее видит. Обнаженную, измотанную его ласками, лежащую на спине с призывно раскрытыми бедрами, но оттого не менее непорочную. Он проникает в нее, исторгая из ее горла хриплый крик боли. Это его отрезвляет. – Потерпи, мой солнечный свет, – ласково шепчет Тоусен закусившей губу Орихимэ, в то время как его ладонь покрывается слабым зеленоватым свечением, – это поможет убрать дискомфорт. Орихимэ кивает, позволяя Кайдо и его ласкам уменьшить болезненные ощущения. Несколько мгновений спустя она вновь чувствует, как по телу разливается ранее отступившая нега, и понявший все без слов Тоусен убирает ладонь и начинает неторопливо двигаться, вынуждая Орихимэ стискивать зубы от доселе неведомой смеси удовольствия и обостряющих ощущения отголосков изгнанной им боли. Постепенно он наращивает темп, будучи более не в силах противиться терзающей его жажде, и Орихимэ повторно обвивает его ногами, будто желая как можно глубже ощутить в себе его пульсирующее естество. Внезапно Тоусен берет ее раскрасневшееся лицо за подбородок и – к ее бескрайнему удивлению – целует ее по-французски. В момент, когда их языки соприкасаются и Орихимэ ощущает во рту свой собственный вкус, ее наслаждение достигает своего апогея. Все тело пронзает острое блаженство, Орихимэ лихорадочно втягивает носом воздух и в изнеможении обмякает, чувствуя, что несколько мгновений спустя Тоусен с хриплым стоном заполоняет ее своим семенем. Его сил хватает лишь на то, чтобы привлечь у себе тихо всхлипывающую Орихимэ и напоследок назвать ее «олицетворением чистоты». Девчонка пытается что-то сказать в ответ, но ее веки непроизвольно слипаются, что и говорить, последние сутки выдались у нее необычайно насыщенными. Бывший Генерал армии Арранкаров успокаивающе гладит ее по голове, просовывает руку ей под голову, позволяя устроиться поудобней, и, чувствуя, как сжимается сердце от приступа пронзительной нежности, не спустя несколько минут сам проваливается в объятия сна. Несмотря на усталость, они пробуждаются спустя час – дают о себе знать естественные потребности, ведь они не ели практически целые сутки. – Вы слишком нежны. Говорит ему слегка стыдящаяся своей наготы, а оттого покрывающая плечи простыней Орихимэ, после того, как он, едва проснувшись, осыпает ее заспанное личико поцелуями. Она довольно хихикает, поймав на себе недоуменный взгляд. Незнакомый с девичьими ухищрениями Тоусен моментально клюнул на столь неоднозначное заявление-приманку, тем самым угодив в ее ласковую западню. – Мне начинает казаться, что скоро я стану совершенно зависима от Ваших поцелуев и постепенно начну надоедать Вам своими просьбами целовать меня как можно чаще. Он, несмотря на острую необходимость впервые за полтора дня принять душ, все же привлекает ее к себе. – Разве может наскучить или опротиветь единственный лучик света в вечном царстве кромешного мрака? Не думаю, чтобы я когда-либо избавился от необходимости ощущать твое присутствие подле меня, Орихимэ. Растроганная Иноуэ любовно трется щекой о плечо бывшего Генерала армии Арранкаров, не взирая на бьющий в нос характерные запахи усталости, недавнего возбуждения и мужского пота. – Вам еще предстоит узнать, что этот лучик порою капризничает или дрожит от гложущих его сомнений... А также, время от времени, может быть непослушным или даже коварным. Прежде, чем он успевает вникнуть в суть ее слов, руки Орихимэ оказываются у него на ребрах. Торжествующе хихикающая девчонка принимается шаловливо скользить пальцами по его бокам. Мысль о том, чтобы развеселить такого близкого и ласкового, но никогда при ней не улыбавшегося Тоусена – пусть даже искусственными и по-своему радикальными методами – после всего пережитого кажется ей довольно забавной. Впрочем, смех Иноуэ постепенно сменяется недоумением, ведь несколько опешивший от такого неожиданного расклада Тоусен, несмотря на абсолютную беззащитность, не проронил ни звука с момента начала увеселительной «процедуры». Иноуэ чувствует себя ужасно глупо. – Кто бы мог подумать, что Вы не боитесь щекотки... – разочаровано тянет сотканная из солнечного света девчонка. – Не думала, что такие люди вообще существуют... Или души вовсе ее не чувствуют? – Почему же, – произносит Тоусен несколько изменившимся голосом, – некоторые души столь же чувствительны к ней, как и простые люди, по крайней мере, я иногда слышал, как новобранцы девятого отряда успешно приставали подобным образом к понравившимся девушкам. Но ты не учла несколько вещей: во-первых, моя выдержка значительно превосходит выдержку большинства Шинигами, потому ты не могла доставить мне серьезного дискомфорта столь робкими поглаживаниями; а во-вторых, моя одежда, в отличие от твоей, является боевой униформой, следовательно, материя, из которой она изготовлена обладает повышенной плотностью, что и уберегло меня от твоих пальцев. Иными словами, твой замысел был обречен на провал с самого начала, Орихимэ. Иноуэ чувствует себя напортачившей школьницей, каковой, в сущности, и является, выставленной на посмешище перед всем классом излишне строгим наставником. Тоусен улавливает, как поникла под его незрячим взглядом попросту желавшая его развеселить девчонка, потому, ничуть не смутившись, продолжает свою наигранно поучительную тираду. – И потом, любовь моя, – при этих словах Орихимэ, кажется, воскресает, – ты допустила еще одну серьезную оплошность, не упомянуть о которой я, при всем желании, просто не в состоянии. – И какую же? Обиженно сопит девчонка. – Тебе, должно быть, знакома Тия Харрибел? Орихимэ нетвердо кивает. Она видела Тию Харрибел лишь однажды и никогда не говорила с ней лично. Впрочем, она все же слышала о том, что, несмотря на титул Терсеры, Госпожа Харрибел никогда не отличалась тягой к бессмысленному насилию и, более того, слыла спокойной и рассудительной женщиной, трогательно заботящейся о своей разношерстной и шумной Фракцие. – В противостоянии с Тоширо Хицугаей она изрекла довольно мудрую вещь, которую считала «основополагающим правилом» всякой битвы. Он наклоняется к ее лицу. – Твое собственное оружие может стать оружием твоего противника и наоборот. Он дает ей пару секунд на размышление, втайне наслаждаясь тем, как меняется выражение ее лица, после чего впивается пальцами в оголенные бока испуганно взвизгнувшей девчонки. – Ай! Это нечестно! Орихимэ заливается истерическим смехом, отчаянно пищит и безуспешно пытается ускользнуть от настигающих ее повсюду пальцев, но Тоусен все время опережает ее на несколько мгновений. Однако этот кажущийся ничтожным промежуток оказывается решающим, и всякий раз, когда Орихимэ предпринимает попытку схватить его за руку, ее ладонь натыкается на пустое место, в то время как ее мучитель стремительно атакует очередное уязвимое местечко на ее теле своими вездесущими пальцами. – Пожалуйста! Пожалуйста-а-а! – она бы никогда не подумала, что щекотка может быть настолько интенсивной. – Прекратите! Я очень боюсь щекотки! – Очень? – совершенно невозмутимым тоном переспрашивает Тоусен, ни на секунду не перестающий ласково терзать ее бока. – Что, неужели? – Очень-очень-очень! – скороговоркой выпаливает ужом извивающаяся Иноуэ. – Вы даже не представляется, насколько сильно! – Хм... Жаль. – Он нехотя отнимает руки. – Право, я начал было входить во вкус... – Я Вам обязательно это припомню. –ворчит Орихимэ, в глубине души слегка раздосадованная тем, что он по первому требованию прекратил вскружившую ей голову своей невыносимостью пытку. – Вот увидите. – Может быть, – он мягко привлекает ее к себе, – мне удастся загладить свою провинность? – Одним поцелуем Вы точно не отделаетесь... – Смею тебя заверить, – и Орихимэ кажется, что впервые она уловила в его тоне нечто, напоминающее азарт, – что поцелуи отныне будут нашим самым невинным времяпрепровождением. – Смею на это надеяться. В тон ему произносит довольная Орихимэ.