В поисках Китежа

Сок на губах и ягоды с куста. Июль – макушка лета. В звонкой чаще Прохладный мох и тонет в нем нога По щиколотку. Радуга все чаще Вплетается прозрачной лентой в дождь. Цветок шиповника на бабочку похож: Вот-вот вспорхнет – и в воздухе запляшет! Гриня ломился через лес потревоженным медведем: трещал валежник, хрустели сучья. Клочья бурой шерсти остались на шипах ежевики – он даже и не заметил. Плевать! На все наплевать ему теперь! Внутри, глубоко под ребрами, грызла нутро неуемная злая тоска. «Как ты могла, Катерина?! Ты же обещалась…» - горькие мысли жгли, будто уголья, а из пасти вырывался лишь вой да рык. Больно ему было. - Батюшки-светы! – перекрестилась бабка Акулиха, едва не выронила лукошко, заслышав этакое. – Это почто ж он лютует?! – кинулась в противоположную сторону, от греха подальше. Грине же было не до старухи. Перед глазами как живая стояла картина: рыжую красавицу в майке с крылатым черепом облапил, притиснул к себе патлатый хмырь с расписными плечами. А та и не против – тоже к нему льнет, ластится. - Аыырр! – Гриня-медведь с ревом навалился на замшелый валун, выворотил его – камень покатился по склону вниз, с грюканьем подпрыгивая, увлекая за собою сероватый трескун и сухую глину. И сразу – ярости как не бывало. Попустило его. Леший тряхнул плечами, сбросил клочья медвежьей шерсти, стал как был, прежним: в камуфляжной футболке, кожаных штанах, пыльных берцах… только вот бандана потерялась - видно, свалилась с головы, когда зверем оборачивался. Он пригладил соломенные вихры, примостил зад на поваленную сосну. Вздохнул, уткнулся лицом в сцепленные замком пальцы. Задумался. Вспомнились ему шальные пляски на Ивана Купалу: мавки в белом хороводе кружат, а среди них – Катерина. Гибкая, тонкая как кнутовище. Хохочет, скалит белые зубы: «Я сама кого хочешь съем!». Медные кудри пылают жарче костра, глаза горят звездами. «Ведьма! Как есть ведьма! Куда до нее Тайке!» - Гриня уставился как завороженный, ловит каждое движение, каждый взмах ладони, поворот точеного подбородка. И сам бы пустился в пляс вместе с ней, выбивая лихую дробь, да что-то ноги ровно к земле приросли – шагу не ступить, в груди дыхание стиснуло. И только сердце колотится, бухает – и в ушах, и в животе, и ниже… И одна только мысль осталась: «Хороша, чертовка! Люблю!» Все, что случилось дальше, показалось ему таким же небывалым, ярким и оглушительным, как те небесные цветы-огни, что с грохотом распускались над южным морем! Рев моторов, горячий ветер в лицо, синие горы и бескрайняя сияющая гладь до самого горизонта. Глядеть и глядеть бы до скончания веку! Гибкие руки обовьют за шею, жаркие девичьи губы будут шептать призывное, стыдное, звать за собой. Пусть! И он – даром что леший, - весь во власти этого морока. Год назад всего лишь было, а ощущение, будто вечность минула! Вернулся Гриня домой – затосковал поначалу, лес родной не мил ему стал, все дорога звала. Да только в сентябре пришли дожди с грозами, потом ураган налетел, да такой, что вековые сосны с корнем повыворачивало. Работы разом стало невпроворот: завалы разгребать, зверье выручать из беды, протоку от ила чистить, к холодам, опять же, готовиться. Зиму пережили – весной новая забота: на смену погибшим деревьям сажать новые, пестовать семена, чтобы проклюнулись. А чуть голову от дел приподнял, залюбовался чернопихтарником: молодые побеги-холки – ни дать – ни взять беличьи хвостики. Пышные, мягонькие, нежные! А пахнут-то как! И только Гриня вдохнул полной грудью пихтовый аромат – как тут же и выдохнул: приметил больное деревце. Весь его прирост печально поник, враз растерял силу. Леший ковырнул один побег, другой – так и есть: внутри каждого паутина и черви. Пихтовая листовертка, будь она неладна! - Ох, ёлки зелёные! – выругался Гриня, схватился за голову. Через пару дней уже весь чернопихтарник грустно поник. Потухли его зеленые звезды. Леший чуть не плакал. Но однако времени даром не терял: носился по всем окрестностям, созывал птиц на борьбу – от лесников помощи не дождешься. Им уже давно ни препаратов, ни средств на борьбу с вредителями не выделяли. Так что Гриня своими силами привык управляться. Справился и на этот раз. Так в суете весна минула, накатило лето зеленым шумом, веселым гомоном. И чем ближе был новый Иван Купала, тем сильнее сжимала грудь тоска по Катерине: как она там? Где? С кем? По каким дорогам судьба ее носит? Отчего не заезжала давно? И когда совсем уж невмоготу становилось, шел Гриня к своему потайному месту. Туда, где в сухой песчаной пещерке под гигантским пнем-выворотнем был запрятан его верный байк, серебристая Ямаха. Выкатывал мотоцикл на лесную дорогу, взлетал в седло – и гнал что есть духу, во весь опор. В поля. Хватал распахнутым ртом горький запах полыни, степную пыль. Так и в тот день. Он уже повернул назад, уже подходил к своему тайнику, - Ямаху катил, бережно придерживая за руль. И тут, как чертик из табакерки, из зарослей леспедецы вынырнула Майя, весело махнула ему земляничным букетом: - Здорово, Гринь! - И тебе не хворать! – буркнул он. - Опять ты смурной ходишь. – мавка заглянула ему в лицо тревожно и пристально. - Неужто по рыжей своей все тоскуешь? Как ее? Катя? - Не твое дело. По ком хочу – по том и тоскую. И вообще. Некогда мне. Не досаждай. - А если я вам свидеться помогу? - Как?! – встрепенулся Гриня. - Нуу… сегодня такой день! Такой день! – Майя кокетливо повела плечом, стрельнула лукаво глазами. – Коль помогу – покажешь мне, где самая сладкая земляника растет, а? - Все сделаю! Не томи! Личико мавки озарила улыбка: - Ярилин день нынче! Макушка лета. Все, что в природе живое есть – в яр, в полную силу входит. И даже солнце по-другому идет, не торопится. Живые могут заглянуть за самый край света – в иной мир, - голос ее стал напевным, тягучим, как летний мед. - А коли нет вестей от близких, так пойди на берег речной, отыщи над обрывом березу столетнюю, заплети ей ветви косой, ровно девке красной, да глянь через них. Вот тебе и откроется все тайное! Видишь, как просто! – Майя весело крутнулась на пятке, обернулась сойкой - только ее и видели! И вот он, дурак, поперся! И березу отыскал приметную, и косу ей заплел, - все как велено. Только стоило заглянуть ему сквозь плетенку, как звериная ярость обуяла, погнала лешего через лес. Ох и наломал же он дров! И вот теперь сидел Гриня и думал: а не лучше ли было с обрыва сигануть?! Дурной башкой да в омут глубокий. Все проще. И никому он не сдался. Ни там, в байкерском клубе, ни здесь, в родном лесу. Поди, и искать его не стали бы. А и захотят – так вовек не найдут. У чертова омута слава дурная. Говорят, у него и дна вовсе нет. - Эх… ёлки зелёные… И тут ветер донёс до него чей-то крик. Далёкий и слабенький, он оборвался на какой-то болезненной ноте. - Послышалось? – Гриня насторожился. - …гите! – крик повторился опять. Вроде со стороны болот. Оттуда, где топь непролазная. «Кого это занесло в те края?!» - Помогите! – столько было в этом зове отчаянья, страха и смертной тоски, что лешего аж подбросило. Он рванулся на голос. И едва успел. *** Ядовито-зеленая ряска разошлась, из-под нее черным зраком на Гриню уставилась Топь. Древняя, непролазная, жадная. Под одобрительные смешки и перешептывания болотниц она затягивала в себя очередную жертву. Парнишка, облепленный грязью по самые уши уже не кричал, лишь хватал воздух открытым ртом. В его широко распахнутых глазах застыл смертный ужас. Вовек бы не видывать таких глаз, - он был уже там, за гранью. Даже не боролся за жизнь. И с каждой секундой погружался все глубже. - А ну кыш отсюда, поганые! – Гриня выломал жердину и замахнулся ей на болотниц. Те взвизгнули, посыпались в трясину со звучными плюхами. Волна плеснула парню в лицо, - тот закашлялся. - Хватайся! Ну, живей! – леший уцепился одной рукой за корягу, второй же сунул слегу через ряску. – Ухватился? Держись как следует! – и он дернул. Еще и еще раз, зарычав от натуги. Тщетно. Болото не хотело выпускать добычу. Гриня яростно вскинулся: - Мокша! Совесть-то поимей! Почто невиновного губишь?! Я ведь тоже осерчать могу! И норов свой показать! Ты знаешь! - Зна-аю! – дохнула тяжелым смрадом Топь. Надулся и лопнул на поверхности пузырь, брызнул зеленью. Коряга хрустнула, но трясина уже подалась, расступилась. Гриня выволок на траву щуплого перепуганного паренька. Тот трясся – зуб на зуб не попадал. Скорчился на траве, обхватил себя руками. Леший присел рядом с ним, тронул за плечо: - Ну какая нелегкая тебя в болото понесла?! Ты кто вообще? – он вгляделся в незнакомое лицо. – Не из местных ведь… Деревенские эту хлябь десятой дорогой обходят! - Зарик я… Светозар. – выдохнул он, тщетно пытаясь унять лютую свою дрожь. – К бабане приехал. А так – на культуролога учусь, предания собираю... для практики. Я деревню искал… затопленную… по легендам она вроде здесь где-то должна быть. Вы не знаете? Гриня хмыкнул: - Дере-евня! Ты, дурила, сам едва не потоп. Смекаешь вообще?! И ни легенд бы от тебя не осталось, ни сказок. Поминай как звали! - Да уж. Влип – не то слово! И в прямом и в переносном смысле! – парень прыснул, вскинул на Гриню яркие серые глаза. – Спасибо вам! Спасибо, что спасли мне жизнь! Я перед вами в долгу! - Ай, ну тебя! – отмахнулся леший и почему-то потупился: неловко ему стало от этого взгляда, живого и пытливого. Пристального. И тут вдруг, впервые за этот год, тяжелый и хлопотный, к нему пришло осознание: а ведь он на своем месте, он дома. И что бы там ни было – важен и нужен. Здесь. Сейчас. А значит, все теперь будет хорошо.