Здравствуй, дневник-незнакомец

Привет, мой единственный друг в этом жестоком мире Официально объявляю сегодняшний день худшим. Он еще только начался, но после худшего пробуждения ever этот день уже просто не может стать хоть капельку лучше. Если тебе интересно, что было не так с моим пробуждением, то могу сказать одно слово, по которому ты сразу всё поймешь: Сону. Да, он добрался до меня. И в том, что это-таки случилось, виноват Чонвон. Как, в принципе, и во многих других вещах, происходящих со мной в последнее время. Вчера после нашего наистраннейшего разговора я долго ворочался в постели, пытаясь уснуть. Две предыдущие бессонные ночи не должны были становиться закономерностью, поэтому вчера я был твердо намерен уснуть, несмотря на то, что мои мысли занимал один конкретный человек, находящийся в соседней комнате. Начал считать овец. У меня хорошее воображение, поэтому я представил симпатичный загончик рядом с чьей-то фермой, где овечки весело прыгали через забор, пока я с особой скрупулезностью их пересчитывал. Это было довольно увлекательное занятие, пока я кое-что не заметил. Приглядевшись к этим милым созданиям, понял, что это вовсе не настоящие животные, а человек, переодетый в костюм овечки… Всё тот же самый конкретный человек. Который теперь проникал не только в мои сны, а даже в загон для овец, помогавших мне уснуть. И, в отличие от них, в этом он совсем не помогал. Не знаю, в какой момент я все-таки провалился в сон, но это было непозволительно поздно, поэтому свой первый будильник я проспал. Это была ошибка, впоследствии чуть не лишившая меня рассудка. Проснулся я от непонятной колющей боли, резко пронзившей шею. На автомате, еще не разомкнув глаз, потянулся к этому месту рукой и вляпался во что-то теплое и вязкое. Это вселило в мой еще непроснувшийся мозг неясную тревогу, что я поспешил открыть глаза, чтобы поднести к лицу руку. Которая была измазана в чем-то красном… «Кровь!» — в панике подумал я, но тут мое внимание привлекла фигура, неподвижно стоящая подле моей кровати. Сердце ушло в пятки, потому что я всё никак не мог разглядеть, кто это был: мне не позволяло зрение, да и в комнате было неожиданно темно, как в самую безлунную ночь. Я дрожащими руками нащупал очки и, когда водрузил их на нос, понял, что молчаливой фигурой, возвышающейся надо мной, был Сону, взиравший сверху вниз в гнетущей тишине. Его лицо не выражало ни единой эмоции, являя того самого Сону, от которого у меня всегда мороз по коже, поэтому единственная фраза, в тот момент бившаяся в моем воспаленном мозгу, застряла где-то в районе горла. «Какого черта, Ким Сону? Какого черта?!» А потом он медленно улыбнулся. Это была самая жуткая улыбка, виденная мною за всю жизнь. Она обнажила его клыки, и я лишь успел задаться тревожным вопросом, почему они у него такие длинные, как заметил, что его неестественно белые зубы перепачканы в крови… Я орал, как никогда в жизни. А потом свалился с кровати. Тогда-то в этот мир начали возвращаться другие звуки в виде дикого ржача со стороны появившихся из ниоткуда ребят, так же как и вернулся обычный утренний свет, как оказалось, не пробивавшийся в комнату из-за одеяла, которое у оконного проема держали Сонхун с Джейком. Пока я сидел на полу, потирая ушибленный локоть, и пытался очухаться после щедро подаренного ими мини-инфаркта, парни, крайне довольные собой и задумкой Сону, наперебой обсуждали этот инцидент, попутно изображая мою уморительную (на их взгляд) реакцию. Я очнулся после очередной такой пародии, не в силах больше терпеть эти гнусные инсинуации, и распалился не на шутку: мои справедливые возмущения полетели во все стороны, но особенно, конечно, в сторону Сону. Который в тот момент стоял с такой счастливой улыбкой, словно образ вампира был отчасти правдой, и на самом деле он энергетический вампир, черпающий силы из страха своих жертв. Судя по тому, что счастливым его можно было наблюдать девяносто процентов всего времени, жертв этих было, очевидно, немало. Хисын, смеясь, спросил у него, какой на вкус была моя кровь, на что Сону поморщился и ответил, вынимая накладные зубы: «Как кетчуп». И после этого я увидел всю картину целиком. Это был ужасный розыгрыш. Гениальный. Но ужасный. Выводы, которые я извлек из утреннего происшествия: 1. У меня больше нет друзей. 2. Нужно переставить будильник на час раньше. Я молчал весь завтрак, демонстративно игнорируя каждого из них, хотя, надо отдать им должное, они извинились и даже пытались меня задобрить. Обкладывали вкусняшками, ухаживали, вызвались мыть мою посуду. Вкусняшки я, конечно, забрал, грязную посуду оставил, но вот разговаривать с ними не начал. Гордо удалился в свою комнату, где собираюсь отсиживаться до самого прихода менеджеров. Мы все знаем, что мне не удастся игнорировать парней слишком долго, потому что вне стен этого общежития нас ждет работа, на которую мы не имеем права выносить свои внутренние конфликты и обиды. Да и не обижаюсь я, честно говоря, на них больше. Признаю, что это было довольно смешно, я бы и сам с удовольствием посмеялся, если бы сегодня утром, вереща, с кровати падал не я, а кто-то другой. Но дайте мне еще немного поупиваться образом униженного и оскорбленного, окей? …Приходил Чонвон. Это был неожиданный и странный визит. Он скользнул в комнату и тихо устроился на стуле рядом с дверью. Начал усиленно изображать предмет интерьера, видимо, надеясь, что я не заметил его появления (которое вернуло весь тот ворох сумбурных мыслей, что мне с трудом удавалось вести себя как ни в чем не бывало), и это заставило задаться вопросом, зачем он вообще пришел. О чем я, собственно, и спросил у него самого. Он кашлянул и, отводя взгляд, ответил, что ко мне его послали ребята. Я, конечно, ожидал чего-то подобного, но, честно говоря, ждал Сону, которого мысленно уже заставил ползать у себя в ногах и вымаливать официальное прощение, но никак не Чонвона. Он-то тут причем? Сегодня утром он хоть и был здесь во время розыгрыша, но никакого участия в нем не принимал, лишь стоял в самом дальнем конце комнаты и даже не присоединился к всеобщему веселью после моего позорного падения. Отвечать на вопрос «Почему тебя?» Чонвон совсем не спешил, предпочитая разглядывать нашу с Хисыном комнату, словно этот ответ был спрятан где-то в ней. Потом всё же выдавил: «Потому что они думают, что… что я твой, кхм, донсен…». В тот момент я ничего не понял. В смысле, они думают, что он мой донсен? Чонвон как бы и есть мой донсен, просто потому что тупо младше, разве это не так работает? И знаете, кто еще мой донсен? Некий Ким Сону, семнадцати лет от роду, чьё появление вообще-то было бы намного логичнее. Но нет, передо мной тогда сидел не Сону, а мой «кхм, донсен». Кхм. Кхм?.. И потом до меня дошло. Они думают, что Чонвон мой любимый донсен, поэтому задабривать послали ко мне именно его. Умно. Случись это несколькими днями ранее, их план наверняка бы сработал: Чонвону стоило только улыбнуться своей солнечной улыбкой, как я бы тут же списал все грехи, как ему, так и всем остальным уже задаром. Но сегодня они промахнулись. Потому что сегодня мы едва смотрели в сторону друг друга, а Чонвон даже не смог произнести фразу «любимый донсен». «Потому что это больше не так», — Чонвон добавил это так тихо, что я едва услышал, а потом встал, низко наклоняя голову, и быстро вышел. Мне хотелось окликнуть его, догнать, остановить, чтобы уверить, что он неправ, что на самом деле он всё еще мой самый любимый младший, но я не шелохнулся. Потому что не был уверен, что фраза, не давшаяся ему, дастся мне. Какой смысл я хочу вложить в эти слова? Я уже и сам не знаю ответа на этот вопрос… Как я и писал ранее, наши внутренние взаимоотношения в группе не должны влиять на работу, поэтому во время тренировки мы с ребятами взаимодействуем как обычно. Но это не значит, что в перерывы я не могу отойти к стене и демонстративно сесть в одиночестве. Парни, конечно, прутся за мной. Сону плюхается рядом и молитвенно стонет о том, как ему жаль. Я прекрасно понимаю, что он знает, что я специально мучаю его своим игнором, поэтому каждый из нас двоих принимает участие в этих небольших спектаклях с большим удовольствием. Что не сказать об остальных. Хисын-хён не участвует в наших баталиях, но наблюдает за ними с интересом. Невинно делает вид, будто не знает, что он тоже находится в моем списке людей, впавших в немилость, потому что, будучи моим соседом по комнате (практически, братом по месту жительства!), он самым предательским образом пустил неприятеля на нашу территорию. Сонхун, закатывающий глаза на каждое мое обвинение, тоже в этом списке. Почему? Потому что это тупо Сонхун. Так, для профилактики. Можно было бы обвинить его в том, что он помогал Сону, устраивая «ночь» с помощью одеяла, но Джейк, занимавшийся тем же самым, по моим личным ощущениям в черном списке не состоял. Не знаю, есть в Джейке что-то такое, что заставляет его прощать безо всякой, казалось бы, разумной на то причины. То, что мы переборщили со своими спектаклями, мы с Сону поняли не сразу. Как и тот факт, что Ники воспринимал происходящее всерьез. Во время отдыха он казался как обычно отстраненным, молча занимаясь своими делами, лишь изредка бросал в нашу сторону настороженные взгляды. Я вообще, если честно, думал, что он нас не слушал, пока в один из перерывов он не увел меня в сторону и не начал неуверенный разговор. Бессистемно переходя с корейского на японский, Ники говорил с большим трудом, прося меня простить Сону, потому что, он верил, тому было искренне жаль. Он не смотрел на меня, и вид его напряженных плеч заставил осознать, что наш макнэ был по-настоящему расстроен этой ситуацией. Я оглянулся на Сону и одарил взглядом «Посмотри, что мы наделали». Он понял меня без слов. После этого мы с Сону принялись с энтузиазмом разыгрывать последнюю сцену примирения. Несколько переигрывали, конечно, но плевать. Главное, что после этого натянутый как струна Ники расслабился и даже стал улыбаться. Продлив акцию доброты, я так же официально простил и Хисына, и даже Сонхуна (хотя его бы я еще помариновал). На фоне всеобщего примирения стало особенно сильно заметно, что мы с Чонвоном избегаем друг друга. Настолько заметно, что вечером ко мне пришел Джейк. Сел на кровать отсутствующего Хисына и принялся болтать ногами. Сказал, что не видел меня в последнее время пишущим, и не значит ли это, что я отказался от своих планов по захвату мира. Я ответил, что теперь все мои планы хранятся в электронном виде. В ответ поинтересовался, записывает ли он что-либо супер умное в блокнот, который ему подарил RM. Джейк посмотрел на меня как на сумасшедшего и сказал, что никогда этого не сделает. В принципе, могу его понять. Мы поболтали еще какое-то время, а потом Джейк перешел к главному. Мягко сказал, что мне не стоит сердиться на Чонвона за то, что он выступил невольным парламентером во всей этой дурацкой утренней истории. Я сначала опешил, а потом принялся уверять его, что совсем не сержусь, и наши с Чонвоном отношения такие же, как и прежде (разве что, теперь мы не смотрим друг на друга, не обращаемся по имени и пытаемся сесть максимально далеко, но это никак не связано с сегодняшним решением Сону обмазать меня кетчупом и уколоть в шею искусственными клыками). Джейк не выглядел убежденным, но кивнул. Больше мы к этой теме не возвращались, продолжив общаться на другие. Вообще, с Джейком довольно уютно. Он всегда кажется таким понимающим, мягким и добрым, что ему сразу хочется довериться. Наверно, поэтому я расслабился достаточно сильно, что задумчиво спросил, любил ли он когда-нибудь кого-то, кого любить нельзя. И тут же напрягся — а вдруг поймет? Но Джейк не стал вызнавать дополнительной информации и строить догадки, лишь задумался. Спросил, кто сказал мне, что «любить нельзя». Я бы, конечно, мог ответить: «Законодательство», но в этом случае он, скорее всего, точно бы догадался. Ответил: «Нормы общества». Он вздохнул как-то неожиданно тяжело и сказал, что нормы общества зачастую оказывают на нас больше влияния, чем должны. Но, в конце концов, конкретно взятая жизнь принадлежит конкретному человеку, а не всему обществу в целом. И что, пока ты не причиняешь своими действиями зло другим людям, ты волен делать всё, что угодно. Сказал, что не знает, насколько моя любовь действительно запретная, поэтому посоветовал оценить ее трезвым взглядом. Потом поинтересовался, взаимная ли она, и я, к своему же удивлению, не задумываясь, кивнул. Джейк тихо улыбнулся и спросил: «Разве взаимная любовь может быть неправильной?». Он ушел, а я продолжаю лежать в своей кровати на подушке, измазанной кетчупом. Уже стемнело, но подняться и включить свет сил у меня нет. Я чертовски устал и хочу спать… Но не могу. Вариантов не так много, правда? Я могу оставить всё как есть, и тогда образовавшаяся в наших с Чонвоном отношениях трещина медленно зарастет, превратившись в уродливый шрам. Если не надавливать на него, то ничего и не напомнит о произошедшем. Могу раз и навсегда нарисовать четкие границы, объясняя, почему всё это невозможно. Могу даже подождать, пока он сам не поймет, хочет ли он делать еще один шаг навстречу или нет. Или же могу?.. Черт, извини, от этой подушки ужасно воняет засохшим кетчупом. Если я не застираю ее прямо сейчас, то меня стошнит на нее же. Я пошёл. Официально: ванная лучшее место на всем белом свете! Это подушка, воняющая кетчупом — лучшая подушка во всем мире! А ты — лучший дневник! Можно я тебя поцелую? Хотя нет, не хочу, чтобы у вас с Чонвоном… Оххохо, нет, давай-ка обо всём по порядку. Конечно, я еще не думал, что «ванная лучшее место на всем белом свете», когда шел туда с подушкой наперевес, и совсем не думал так, когда, войдя в нее, по традиции наткнулся на Чонвона. Он тоже собирался заняться стиркой и, увидев меня, тут же принялся вытаскивать свои вещи обратно, бормоча что-то о том, что уступает мне машинку. Всё могло бы развиться по ставшему нам привычным сценарию, но я вдруг понял, что не смогу так просто отпустить всё это, пока не расставлю все точки на «i». Поэтому я шагнул внутрь и защелкнул за собой дверь. Чонвон, услышав этот звук, вздрогнул и шумно сглотнул. Я присел на корточки рядом с ним, пытаясь поймать взгляд его красивых глаз, но они бегали как у преступника на допросе. В исполнении Чонвона это выглядело ужасно мило. Решиться на следующий шаг было крайне сложно. Я вспомнил, как вчера похожий шаг в мою сторону делал сам Чонвон, и мысленно поразился его мужеству. Он явно смелее меня. Если так подумать, почти всё, что происходило между нами, было результатом его действий, в то время как я предпочитал в панике уноситься прочь, пока мое сердце колотилось как бешенное. Оно и сегодня колотилось, но убегать я больше не собирался. И всё же начать говорить правильные слова удавалось с трудом, поэтому то, что я сказал в итоге, наверно, могло бы посоревноваться за звание самого тупого признания в мире. Потому что я сказал: «На самом деле, ты мой любимый донсен… И не донсен тоже». Эм… да, соглашусь, признание не фонтан. Зато Чонвон после этих слов, наконец-то, поднял на меня свой взгляд — взгляд полного офигевания. Пришлось быстро исправляться и использовать то, что говорят в такие моменты нормальные люди: «Ты мне нравишься». Эта фраза застала врасплох нас обоих. Я сам не ожидал от себя, что смогу произнести столь смущающую фразу вслух, тем более прямо ему в лицо. Лицо, которое принялось пунцоветь на глазах, превращая Чонвона в воплощение смущенности, обескураженно хлопающее ресницами. Он пробормотал лишь: «Не думал, что ты…», и тут же растянул губы в неконтролируемой улыбке. Его глаза всё еще смотрели на меня с неверием, но вот выражение абсолютного счастья уже успело вырисоваться у него на лице. «Правда?» — спросил он с глупой улыбкой. Наверно, в тот момент я выглядел примерно так же: красный, смущенный, с не менее глупой улыбкой на губах. Но прежде чем отвечать на этот вопрос, мне нужно было сказать о том «но», которое беспокоило меня: «Но тебе всего шестнадцать». «Мне почти семнадцать!» — Чонвон возмутился так, словно тот факт, что ему «почти семнадцать», отменяет тот факт, что ему всё еще шестнадцать. Потом сказал, что это нечестно, и надулся, заставив задуматься, а может, ему и того меньше? Мы молчали какое-то время, продолжая сидеть друг перед другом на корточках. Весьма глупая поза. Как вся ситуация. Я подумал, неужели я испортил такой особенный момент? Почему в романтических фильмах такие моменты обязательно красивые? Где медленная музыка на фоне, красивый пейзаж, лепестки роз, в конце концов? И, что самое главное, почему в романтических фильмах такие моменты всегда кажутся правильными? Мы же сидели на корточках у стиральной машины в окружении грязного белья и обсуждали разницу в возрасте. Очень романтично. Стоило бы уволить сценариста нашего фильма. Чонвон разорвал тишину первым, тихо сказав: «Я не прошу ничего такого, из-за чего у тебя могут быть проблемы. Я просто хочу… быть рядом, — он снова посмотрел мне в глаза, и от неожиданного отчаяния, плескавшегося в его взгляде, у меня защемило в груди. — Пожалуйста, просто позволь мне быть рядом». И в тот момент я уже был морально готов позволить ему всё, что угодно. Разве я мог выбирать? Мне кажется, выбор уже был сделан давным-давно. Я потянулся рукой к его щеке, касаясь нежной кожи. Огладил большим пальцем ямочку, которая появилась вместе с улыбкой, когда Чонвон понял, что это был мой ответ. Он накрыл мою руку своей и опустился на колени, тем самым оказавшись совсем близко. Я успел лишь охнуть, как он уже целовал мои губы. Наверно, стоило для начала обозначить границы того «ничего такого», о котором он упоминал, но было бы странно прерываться в тот момент только ради этого, верно? Честно, тогда я даже не думал обо всём этом, лишь поразился, насколько настойчивым и горячим может быть этот мальчишка. Это вообще законно, что он умеет целоваться вот так? Где он, черт возьми, успел научиться? У меня слишком много вопросов… Это стремительно набирающее обороты «ничего такого» имело все шансы превратиться в «нечто такое», если бы нас не прервал стук в дверь. Мы одновременно подскочили, оторвавшись друг от друга, а голос Сону с той стороны недовольно оповестил, что, если Чонвон не придет есть свой ужин, который тот подогревал ему уже три раза, то Сону лично решит судьбу его еды. Потом, ворча, удалился, задаваясь вопросом, почему стирка занимает у младшего так много времени, и не стирает ли он, на свою беду, вручную. Мы с Чонвоном синхронно опустили взгляд на его руки, которые в тот момент находились где-то под моей футболкой, и беззвучно грохнули со смеху. А потом я ползком покинул ванную, перебегая от стенки к стенке в коридоре, как заправский ниндзя. Было немного странно оставлять этот особенный момент на такой незавершенной ноте, но быть пойманными остальными парнями тоже не хотелось. А другие моменты нас еще ждут — в этом я был уверен абсолютно. И вот я снова здесь, с тобой, обнимаю самую лучшую подушку, которую зачем-то притащил обратно с собой. Чувствую себя как никогда счастливым. Всё так быстро изменилось, не думаешь? Когда я писал тебе в последний раз, даже не представлял, что нечто подобное вообще может произойти. Но всё оказалось так просто. Всё еще не могу поверить… Собираюсь уснуть прямо сейчас! Вот прямо в таком счастливом состоянии, чтобы завтра проснуться столь же счастливым. Сегодня определенно был самый лучший день. Спокойной ночи, мой дорогой дневник. Спишемся завтра?