Берлин для Мареик

      Когда Мареик взмывает в небо, за спиной остаётся целая жизнь. Скучная, провинциальная жизнь маленького городка. Пустая. Мареик не знает наверняка, можно ли назвать пустой жизнь, не может вспомнить, чтобы так делал кто-то из классиков. Но чувствует именно так, а потому с горьким выдохом провожает степные пейзажи в иллюминаторе взглядом без грусти.       Мареик осталась одна. Несколько раз оставалась. Сначала одна без дедушки, потом одна без мамы, затем одна без работы, без друзей. Опустела. И чувствует себя лёгкой. Свободной. Но с тонким флёром сожаления.       Мареик заполняет себя с особой тщательностью. Находит место для волнения, для радости, для серьёзности. Теперь Мареик взрослая. Она, подумать только, сама купила себе билет и выбрала место у окна. Она смотрит на облака сверху вниз и думает, раз возможно поднять в небо несколько сот человек, то организовать жизнь всего одного — вообще, пустяк.       Когда Мареик считает ступени трапа, у неё в голове чистый лист. На котором она старательно выводит слова на языке, что через несколько шагов станет ей родным. Должен будет стать. Шепчет бледными губами: «Добрый день!», «Спасибо», «Прошу прощения, как мне пройти к метро?», «Спокойной ночи» — и осекается на последнем. Мареик давно некому желать спокойной ночи. Но на новом языке два слова звучат настолько приятно, что она решает непременно кому-то желать.       Когда Мареик ступает на асфальт под трапом, над Берлином светит солнце. И имя её в один шаг становится обычным. Больше не нужно объяснять, что оно не похоже на «Марина» и не связано со звуком, имитирующим икоту. Паспортист — курносый, бледнокожий мужчина в синей форме, — произносит картаво «Мар-реик», и воздух покидает лёгкие. Так вот, как оно должно было звучать с самого начала. Паспортист не мешкает, запускает отсчёт новой жизни стуком печати о стол и улыбается:       — Добро пожаловать!       «Добро пожаловать» — мысленно прописывает Мареик на своём чистом листе и улыбается ему в ответ. Кивает. И ни одного слова не может вспомнить, что подошло бы. И от соседней стойки глухим басом доносится «спасибо». И Мареик повторяет его эхом. Оно ложится на язык отдельно, нейронные связи не распознают в нём благодарности. И Мареик тихо, почти про себя, шепчет на русском: «Спа-си-бо…».

***

      Мареик гуляет по Берлину, и больше всего ей нравится, как это звучит. Подумать только, гуляет. Представляете, по Берлину.       У Мареик бордовые перчатки и беретик, прямо как у француженки. Какая нелепость. В руке маленькая сумочка, пальтишко тоненькое, едва тянет на осеннее, но так хорошо чертит талию, что сил убрать его в шкаф никак нет.       Мареик смотрит на пластмассовую женщину в яркой витрине. И ничего в её образе не близко Мареик, только шарф. Мягкий, словно шарик одуванчика, цвета пожухлой листвы, глубокого, серьёзного. И Мареик считает, складывает и отнимает, а потом открывает календарь и планирует покупку шарфа на воскресенье после зарплаты. Ах, только бы не было холодно. Только бы тоненькое пальто дождалось.       Больше всего Мареик любит, как светится телебашня. И гусей в Большом парке.       Мареик стучит каблучками по Альтонаера, прямо до парка Бельвью. А оттуда шуршит мелким гравием почти до самых Ворот. Подходит ближе и восклицает: «Огромные!». Прямо на русском восклицает, потому что не выразить иначе одним словом и размер, и удивление. И звучит оно на губах Мареик как «ого!», а интонация у него совсем детская, как у «ух ты!». И она улыбается.

***

      У Мареик маленькая комната в апартаментах, несложная работа в кофейне через два квартала и ужасный русский акцент. Лист уже не чист, там много новых фраз, пометок и клякс. Перед сном Мареик ведёт дневник и каждый вечер обещает себе перестать писать на русском. Перед сном Мареик вспоминает дедушку.       Он молод и крепок, седина густо вплетена в бороду, а усы прикрывают лукавую улыбку. Он смотрит на неё лучистыми глазами, раскидывает огромные руки в стороны и кивает головой:       — Я так давно не обнимал тебя, моя маленькая фрау.       И Мареик помнит, как шуршали на его языке звуки, что теперь ей даются с трудом. «Почему же кровь не говорит во мне?» — удивляется Мареик и по памяти обнимает дедушку.       И чудятся ей в тяжести одеяла большие дедушкины руки, огромные, крепкие объятья, колючая борода. И Мареик шепчет: «Спокойной ночи…», и проваливается в сон.

***

      Мареик изгоняет акцент. Говорит и говорит. И чтобы не молчать вечерами, знакома уже почти со всеми соседями.       Справа от неё — пожилая пара, они держатся за руки, как будто сшиты, и рассказывают о том, что в их доме за городом идёт ремонт. Для них Берлин — дом, а временное пристанище — маленькая шалость.       Слева — очень тёмный мужчина, почти чёрный, в его взгляде тяжесть и тьма, и Мареик боится его не на шутку. Но однажды они встречаются на веранде, каждый со своей кружкой и со своим пледом. И с той встречи Мареик учится не бояться и знает, что Берлин для него — спасение.       Комната около кухни волнует Мареик больше всего, потому что именно из-за той комнаты образуется это «почти». И звучит оно на её новом языке слишком коротко и неуютно. Так, что хочется от него избавиться. И она старается. Приносит эклеры из кофейни и ставит их на общую полку. И думает, что вряд ли известен ей лучший способ выманить затворника на общее чаепитие. Но в той почти-комнате живёт не сладкоежка. И Мареик вздыхает.       Она шастает по коридорам со скрипучими половицами с завидным постоянством и придумывает, как выйдет однажды и встретит кого-то незнакомого. И улыбнётся ему, и скажет со своим дурацким акцентом: «Привет, меня зовут Мареик», и непременно скартавит ту «р», которую надо скартавить. Чтобы незнакомец понял, что она настроена серьёзно. А потом она скажет: «Я как раз иду на веранду, чтобы попить чай», и незнакомец ответит: «О, правда?». В Берлине все говорят «О, правда?», когда удивляются или хотят переспросить. И незнакомец скажет: «Тогда я составлю тебе компанию!», а Мареик расскажет про эклеры и про то, что работает в кофейне через два квартала. А про то, что она русская, рассказывать не будет. Об этом расскажет акцент. И они будут разговаривать на веранде, и Мареик, наконец, узнает, что есть Берлин для незнакомца. И скажет, что есть для неё самой.       А однажды выдаётся плохой день. Первый плохой день новой жизни. И Мареик чувствует себя смурной и тяжелой. И даже не здоровается с пожилым мужчиной в коридоре, какая дерзость. И заходит в кухню, чтобы включить чайник. Заходит мокрая насквозь от дождя, что застал её по дороге домой, с огромным кофейным пятном на юбке, уставшая и хмурая, и не кладёт эклеры в холодильник, и не хочет ни с кем разговаривать.       Мареик ругается, когда запинается о порожек на входе, коротким русским матерным, и летит прямо на пол из холодного кафеля. И представляет, как некрасиво она вот-вот разобьёт о него нос. Но вместо удара вдруг ощущает тепло.       — Осторожнее, — слышит Мареик где-то сверху и поднимает глаза в поисках того, кто это сказал.       А когда находит, тут же отталкивается и твёрже встаёт на ноги. И отряхивает юбку от несуществующих крошек, с досадой отмечая пятно. И равно так, как придумала, заявляет:       — Привет, меня зовут Мареик.       И «р» у неё, как назло, выходит ужасная. Твёрдая и по-русски рычащая. И тут же щёки заливает горячий румянец. Ах, дедушка, почему ты не научил Мареик картавить своё имя как нужно?       — Куда же ты так бежишь, Мареик? — слышит она в ответ. И «р» в ответе правильная, и крепкие руки в это время проверяют её устойчивость, сжимая плечи. А потом отпускают. И почему-то снова хочется упасть, чтобы они снова проверяли.       — Как тебя зовут? — спрашивает Мареик, стараясь, будто первоклашка, произнести всё так, как следует.       — Ли́са, — говорит голос сверху насмешливо.       И Мареик делает шаг назад, чтобы рассмотреть получше.       Янтарные глаза, точь в точь как у дедушки, смотрят прямо и беззастенчиво. Перед ними девушка. Кожа у неё тёмная, а волосы — выгорели. И выглядит это нелепо, и как будто наоборот. И Мареик представляет, как должно быть не наоборот: волосы темнее, совсем не белые, а кожа всё же светлая, тёплого оттенка. И фыркает сама на себя, ну надо же, какая наглость — придумать, как должно быть.       Глаза у Ли́сы синие-синие, плечи твёрдые, а рост арийский. И Мареик вдруг забывает и про пятно на юбке, и про чайник, и про плохой день.       — Я как раз иду на веранду, чтобы попить чай, — говорит Ли́са, а глаза её говорят, что они будут рады пригласить Мареик с собой.       — О, правда? — восклицает Мареик, — Тогда я могу…       «Составить тебе компанию» — Мареик думает, но никак не может построить слова правильно. Какие-то они похожие и во рту рассыпаются, как песочное печенье.       — Присоединяйся, — подмигивает Ли́са, пока Мареик жуёт губу, и достаёт с полки ещё одну кружку. — Я принесла эклеры, — говорит она, — кажется, в этом доме их все любят. Чай или кофе?       — Чай, — Мареик выдыхает еле слышно и прикрывает ладонями злосчастное пятно. Но ладони её такие крошечные по сравнению с коричневым монстром на белой юбке, что лишь, наоборот, привлекают внимание.       — Я буду ждать на веранде, — уточняет Ли́са. Или это она так мягко говорит: «Переоденься в чистое, чтобы пить со мной чай, русская грязнуля»?       Мареик некогда разбираться, она спешит к себе. И хлопает дверью так, что около люстры дрожит штукатурка. И выбрасывает из шкафа всё, что у неё есть. И смотрит на кучу одежды так, будто ей не на веранду, а в оперу.       На веранде Ли́са занимает место рядом со столом. То, что в цветах, она оставляет для Мареик, ведь там так ароматно пахнут петуньи по вечерам.       Ли́са прикрывает устало глаза и не сразу понимает, что под закрытыми веками на неё вдруг смотрят яркие янтарные глаза Мареик. И имя на губах ощущается, что хочется рот отереть. Она хмурится. А потом слышит шаги и скрип половиц, и почему-то подскакивает с места.       — Это я, — шепчет Мареик. И её «я» режет слух. Грубое «я», неаккуратное, не должно оно касаться по-девичьи нежных губ.       — Тебе нужно потренировать произношение, — отмечает Ли́са холодно и садится, кивает на свободное кресло напротив и только потом замечает, как потухает взгляд Мареик. Чёрт бы побрал эту национальную прямоту. — Хочешь, я помогу?       Мареик смотрит загнанно, недоверчиво. Прямо в глаза смотрит, сверху, но робко. Думает, что в Берлине она навсегда чужая, на русском думает, грубым словом, которое Ли́са, скорее всего, никогда не повторит: «чу-жа-я».       — Я… — шепчет Мареик, а ледяные глаза напротив отогреваются, улыбаются и даже искрятся. И Мареик понимает, что опять запуталась в словах. «Я» для Ли́сы значит «да», а для Мареик значит, что она опять заговорила не на том. Ну, да к лучшему. — Да, — повторяет Мареик громче. — Я буду рада.       И почему-то никто в тот вечер не приходит на веранду. А они никак не могут с неё уйти. Всё говорят и говорят. Ли́са говорит о жирафах и тиграх, которых спасала в джунглях. Говорит о жаре, которая плавит одежду. И о том, что Берлин для неё — временно, пока новая экспедиция не поманила её в Африку, в город, название которого состоит, кажется, из одних согласных. А Мареик про Россию не говорит, только про кофейню, про дедушку и про шарф на шее пластмассовой женщины в яркой витрине.       И Мареик смелеет, и улыбается светло и лучисто. Так, как всегда улыбался дедушка, а Мареик уже давно нет.       Не привыкшая себя обманывать, Ли́са замечает сразу, что улыбка эта ей нравится. А Мареик целиком похожа на тропическую птичку со смешным названием, хоть и не рыжая вовсе. Кожа у Мареик белая, как Гренландия на карте мира, и по ней вены синими реками, а на карте в Гренландии их не было никогда. И Ли́са чувствует, как тянет её прикоснуться, проводить пальцами течение крупной реки от шеи к ключицам. И Ли́са знает, что Берлин случился с ней временно, и пальцами отстукивает нервные африканские ритмы по деревянному подлокотнику.       — Ты сможешь встретиться завтра вечером? — шелестит губами Мареик и тихо радуется тому, что и «ты», и «вы» на языке Ли́сы звучат одинаково. Иначе как сложно было бы из них выбирать.       — Я могу в любой день, — кивает Ли́са. — У меня отпуск, — кивает ещё раз. А в глазах Мареик вдруг появляется ужас. Отпуск закончится, и тогда она, что, уедет? И эта мысль её почему-то страшит.       — Тогда… До завтра? — Мареик спрашивает робко и забирает со стола кружку с остывшим чаем.       — До завтра, — подтверждает Ли́са, скользит взглядом по множеству одинаковых складок на юбке у двери и говорит совсем тихо, — Мареик? — но Мареик слышит, и юбка в дверях замирает, покачиваясь от инерции, — Спокойной ночи?       Мареик больше не помнит, как дышать.       — Споконой ночи, Ли́са, — то ли шепчет Мареик, то ли шуршат складки её юбки.

***

      И они встречаются на веранде следующим вечером, а потом вечером за ним. И в третий вечер уже не могут остановиться. Говорят и говорят. И Мареик кажется, что она не знает языка прекраснее, чем тот, на котором говорит синеглазая Ли́са. И солнца в её волосах столько, что на всю зиму с запасом хватит. А Ли́са обнаруживает, что акцент Мареик будто и не акцент вовсе, лишь особенное произношение.       Ли́са видит в Мареик миры. Бескрайние океаны, жаркие пустыни, тенистые джунгли. Миры, на которые ей не хватает слов. Глазами Мареик говорит больше, уверена Ли́са, и потому взгляд оторвать боится. Не пропустить бы ни одного блика в янтарных глазах.       Когда вечер унимает разговоры и клонит ко сну, Ли́са берёт книгу и говорит, словно ставит точку:       — Почитаю ещё немного.       Занятие окончено, думает Мареик. Но с веранды не уходит. Поджимает колени, укутывает их пледом плотнее и тоже берет книгу. Буквы и умляуты прыгают и рассыпаются, никак не хотят читаться. И Мареик понимает, что прыгают не буквы, а взгляд. Никак не привязать взгляд к страницам, когда Ли́са напротив так славно хмурится.       Мареик украдкой смотрит, как тёмные, запылённые загаром, пальцы касаются губ, а после шуршат страницами. Вот бы и Мареик так же коснуться этих губ. И взгляд теряется, стыдливо опускается в книгу.       И надо же, какое имя — Ли́са. Мареик ещё слишком русская, чтобы не ударять второй слог. О лисах она, конечно, не говорит, но думает каждый раз, когда имя касается её губ. И ведь ничего общего нет у смуглой Ли́сы с рыжими хищниками. А Мареик смотрит и смотрит на неё, и ей начинает чудиться особая грация и хитрый прищур, и похожесть обнаруживает себя. Мареик улыбается, смущается и прячется за книжкой, но остаётся на общей веранде, чтобы найти ещё немного схожести.       И схожесть совсем перестаёт быть призрачной, когда однажды Ли́са бесшумно появляется на веранде со спины и кладёт на колени Мареик свёрток крафтовой бумаги. Кладёт и улыбается, и глаза её становятся темнее, и ожидание очерчивает напряжением крепкие плечи. Кладёт и видится Мареик настоящей хищницей.       — Это тебе, — говорит Ли́са, — открой.       Мареик переводит несколько раз и долгую минуту думает, правильно ли поняла. Это ей? И холодными руками тянет за край бумаги, и за ним тянется край шерстяного уголка. И на коленях Мареик появляется шарф, взрослого цвета пожухлой листвы. Он мягкий и настоящий. Он больше не украшает пластмассовую женщину.       Ли́са смотрит прямо и пытливо. А Мареик так рада, что начинает вдруг смеяться. И тут же накручивает подарок на шею, прикрывая реки вен от глаз Ли́сы.       — Спасибо! — говорит Мареик чётко, громко, почти без акцента. — Спасибо большое! — добавляет Мареик.       Но слово это совсем не ёмкое, и не передаёт благодарности. И Мареик подпрыгивает с кресла, роняя плед на пол, и обнимает Ли́су изо всех сил.       — Потрогай, какой он мягкий! — восторженно лопочет Мареик, а Ли́са не успевает поймать руки, когда они касаются тонкой талии, и не успевает поймать мысль, когда она стреляет в упор: «Какая она мягкая». Она. Не шарф.

***

      Вечера длятся и длятся. А потом наступает ноябрь. И петуньи уже не цветут, и веранда уже не кажется уютной.       У Мареик в общей кухне на полке фруктовый чай, а кофе она совсем не пьёт. Но не находит слов, чтобы сказать об этом, когда утром в дверях её комнаты появляется Лиса и две кружки горечи. Или не хочет искать слов.       — Ну что, — спрашивает Лиса и смотрит прямо в глаза, — попрактикуем твоё произношение?       И Мареик кивает. И греет руки о кружку.       — Ты говоришь моё имя как «Лиза», — говорит Ли́са, — Нужно по-другому. Попробуй протянуть.       — Ли-и́са, — пробует Мареик, и щёки её заливает румянец. Имя ей кажется вкусным, и хочется говорить его постоянно, и чтобы только она одна его говорила.       — Ты делаешь успехи, Мареик, — отмечает Ли́са. И Мареик готова делать что угодно, лишь бы Ли́са отмечала.       — Я так рада, что ты мой друг! — заключает Мареик.       И Ли́са выдыхает медленно, бесшумно, и говорит:       — И я рада, Мареик. И я рада.

***

      Когда Мареик закрывает кофейню, начинается снег. Она поворачивает ключ в замке и опускает ролету, а развернувшись, тут же замечает, как славно жёлтый фонарь освещает Ли́су сквозь снежные хлопья, зависшие в воздухе.       — Идём, — говорит Ли́са вместо «привет» и пожимает плечами.       — Ты ждёшь меня? — спрашивает Мареик удивлённо вместо «я рада видеть тебя».       — Да так, — кивает Ли́са, — Шла мимо и увидела, как ты закрываешься, — говорит она вместо «я волновалась о тебе и пришла встретить».       Странный всё же язык, думает Мареик, когда снова не находит нужных слов. Думает и решает, что к лучшему. Решает, что это повод взять Ли́су за руку, раз словами не выходит. Она бы и поцеловала её при встрече, будьте уверены, только вот тянуться придётся, а это страх как неловко. Лиса на целую голову выше, а на шее её крупной вязки шарф, и шагает она быстро, бодро, одним своим шагом обгоняет три шага Мареик.       И они гуляют по Берлину. Подумать только, перебирают ногами дорожки в парке. И Ли́са не чувствует холода, и пронзающего ветра не чувствует. А Мареик дрожит в красивом пальто так, что подол подрагивает. И Мареик прячет нос в шарф, что идеально подходит по цвету к пальто. А перчатки бордовые не надевает, потому что разве будет Ли́са греть её руки, если они будут в перчатках.       — Послушай, Мареик, — говорит Ли́са, и голос её проседает будто простуженный. — Мне предложили новую миссию. После Рождества я покину Берлин, — Ли́са смотрит на Мареик сверху вниз, и сердце её сжимается в крохотный кусочек янтаря, яркий, как глаза Мареик.       Мареик ничего не говорит. Мареик пытается проглотить ком. Пытается проглотить то, что услышала. После Рождества. Зачем нужно такое Рождество, думает Мареик, и слёзы катятся по щекам, и тут же ветер сдувает их.       — Мареик, — говорит Ли́са совсем тихо и не успевает поймать руку, когда она касается мокрой щеки, — Посмотри на меня.       И Мареик стыдно. Но от пальцев на щеке губы дрожат ещё сильнее. И скрывать, кажется, уже нечего. Такое Рождество не нужно Мареик. И она поднимает взгляд, но Ли́су не видит. Только размытый силуэт и огромные Ворота на фоне. И от этого становится ещё горче. И вырывается вместе со вздохом всхлип. Стыдный. Откровенный.       Ли́са не дышит и не слышит больше своего сердца. Она стирает пальцем слезинки с белой кожи и вглядывается в глаза Мареик. И когда она вдруг начинает говорить, голос её становится настолько другим, что от удивления Мареик перестаёт плакать.       — Слишком холодно, чтобы плакать, — нежно шепчет Ли́са. — Тише-тише, Мареик. Моя маленькая Мареик. Если ты захочешь, я вернусь. Если ты будешь ждать…       — Конечно, я буду ждать! — кричит Мареик. И сердце Ли́сы запускается с новой силой, и пытается отстучать те удары, что пропустило, поэтому ухает часто и шумно. — Конечно буду! Потому что я…       Горячие руки Ли́сы холодеют от ужаса, когда она понимает, что сейчас услышит. И Ли́са не успевает поймать губы, когда они касаются слов на губах Мареик, чтобы не позволить им попасть куда-то кроме.       — Люблю… — дрожат губы Мареик вплотную к губам Ли́сы. И тайна эта остаётся только между их губами.

***

      И Мареик мечтает останавливать время. Ненавидит время. Презирает его. А оно стремится к Рождеству и не волнуется о Мареик вовсе.       Акцент Мареик сдаётся. И украдкой она думает, что это от их тренировок с Ли́сой. И украдкой краснеет, потому что «тренировка» может значить совсем не разговоры. И Мареик понимает, что не возможен никто для неё сильнее и надежнее, чем Ли́са, нежнее и глубже, чем Ли́са, серьёзнее и сложнее, чем Ли́са. Никто кроме Ли́сы не возможен для неё.       И в Рождественский вечер Мареик появляется на пороге комнаты рядом с кухней лишь в тонком шёлковом халате. И под шёлком у Мареик лишь паутина мягкого кружева, потому что пальцы Ли́сы настолько красивы, что касаться должны только прекрасного. И Мареик шепчет:       — С Рождеством, — и колени её дрожат.       Ли́са хмурится, когда пропускает Мареик в комнату. Слов у неё на губах не остаётся, только сухость. И сухим голосом она спрашивает лишь об одном:       — Ты уверена, Мареик?       И Мареик кротко кивает. Ведь если есть в мире что-то ещё, в чём она уверена больше, то лишь в том, что имя её — Мареик.       И Ли́са успокаивает дрожь губами. И касается белой кожи в обход кружева. Потому что пальцы её хотят касаться только прекрасного. А ничего прекраснее этой кожи Ли́са ещё не встречала. И голубоватые реки под кожей, наконец, Ли́се подвластны. Она гладит их по течению и против. И целует, целует. Исступлённо. Жадно. Как последний источник воды в мире. Как свой собственный мир. Ведь мир её отныне — Мареик.       Мареик чувствует кожей тепло. Чувствует кожей любовь. Чувствует, что теперь не одна. Что теперь она никогда не будет одна, потому что достать из-под кожи эти прикосновения не видится возможным. Теперь они внутри неё.       И они оказываются внутри. И теперь Мареик уверена, что ничего нет прекраснее рук Ли́сы. И для неё эти руки чисты, как первый снег.       Мареик слышит своё дыхание изнутри. Оно вибрирует и рвётся наружу, его так много, что можно захлебнуться. Мареик хватает Лису за плечи, кожа её горячая и влажная. Целует — солёная. Вдыхает — кардамон и море.       — Я люблю тебя, — шепчет Лиса. И дрожь вдруг собирается к груди, а там взрывается, выталкивая из Мареик воздух и звук, которого в горле, казалось, не было.       — Я люблю тебя, — шепчет Мареик на русском. И Ли́са не просит переводить.

***

      Мареик много читает. Старательно разговаривает. И «р» уже получается так, как нужно. И другие звуки больше не рассыпаются во рту. А думает Мареик до сих пор на русском.       «Странный язык» — думает Мареик, когда ей передают ответный привет от клиента кофейни.       — Привет назад, — говорит коллега. И это значит «тоже». Как странно.       И Мареик находит ещё тонну таких «назад» в простых словах: возвращаться, оборачиваться, передумать, вернуть и ещё много. «Почему они не придумали отдельных слов?» — думает Мареик. И убеждает себя не думать об этом больше. И не думает до некоторых пор.       — Я тоже люблю тебя, — шепчет Лиса.       А Мареик переводит в уме и вновь спотыкается о слово «назад». Хмурит брови и думает, что «назад» ей не нужно, она же от чистого сердца.       — Любви назад мне не надо, — говорит Мареик серьёзно. — Я хочу, чтобы моя любовь была у тебя.       И Лиса смеётся раскатисто, мягко:       — Я просто люблю тебя, моя маленькая русская девочка.       И Мареик знает, что Берлин для неё - это любовь. А Ли́са уверена, что её Берлин - это Мареик.