пересекаясь взглядами

      В итоге, как бы они не бежали, всё упирается в место их последнего прощания. Пускай даже и так символично.       Стив помнит, как сбивая ноги и поднимая на уши весь «Щ.И.Т», от агентов и до самого Ника Фьюри, перевернул вверх дном добрую половину секретных «гидровских» баз лично, пытаясь найти зацепки и следы Баки. А в итоге догоняет его, мокрого, у какого-то старого безымянного моста в глуши, такой, что Роджерс это место едва находит по картам.       Баки выбирает место весьма символично, черт возьми.       Стив замирает на пару шагов позади, когда видит его впервые после событий на мосту, после событий, разрушивших его хрупкий, едва выстроенный мир, на осколки. Разом, словно бы Баки пришел тогда и пробил его беззащитное нутро своей стальной рукой. — На мне все ещё твоя метка, представляешь? — он не говорит здравствуй, не говорит опосредованных слов, сразу прыгает с места в карьер; когда так он впервые сказал «я тебя люблю» — будто рубанул невидимый канат. — Я знаю, Баки. Как ты? — Отвратительно, — говорит просто, словно бы констатирует это вместо стандартного «добрый день»       И вдруг опускается на корточки, вплетая свои ломкие пальцы в длинные волосы. Тянет их болезненно, со всей силы, будто желая вырвать и рычит низко. Стив невольно вспоминает бездомных собак, которых пытаются приручить. — Баки… — говорит ласково, протягивает руку и делает шаг.       Ему страшно, ему больно видеть своего Баки таким — словно давно знакомо тебе человека разорвали на кусочки, разбили мозаикой, а собрать назад так и не смогли, просто скрепили нитками неравные части и выбросили наружу, прочь от себя, так и не научив жить заново. — На мне всё ещё твоя метка, Стив, — говорит Баки, и не смотря на то, что голос его всё еще громкий, в нем отражается вой ветра над пропастью и звон снежинок, летящих в лицо. — Сыворотка не стерла её, года не стерли её… какая глупость.       Стив подходит ближе, чтобы схватить наконец за руку и не отпускать больше, прижать к себе заглушив животное — альфу — что скулит на одной ноте ранено. Заглушить глупые-глупые слова человека напротив. Баки отшатывается, поднимает свои серые глаза и смотрит полубезумно. Всё, что видит сейчас Стив — это холод, что в них поселился, что заиндевел там за несколько десятков лет, что выжег всё ослепительной белизной тысяч вольт, пропущенных через тело. — Не трожь! — Баки… Послушай меня, — просит его Стив, и не прекращая зрительный контакт, делает ещё один спасительный шаг, — я скучал, слышишь? Я безумно скучал, я… Пойдем со мной. — Нет-нет, не нужно. Что угодно, Стиви, слышишь? Делай, что угодно… — он всхлипывает спазматически, без слез, — делай, что угодно: сажай в камеру, перевербовывай в свою организацию, хоть на эксперименты меня отдавай, но… не жалей меня. Слышишь? Не смей! — Баки, нет, послушай… — Думаешь я совсем дурак? — он вскакивает вдруг на ноги и сам преодолевает последние пару шагов, хватает за отвороты куртки и пару раз встряхивает, знакомо, он так делал ещё на войне, когда желал сбавить степень героизма своего альфы.       Все о чем может сейчас думать Стив, это запах малины, запах его омеги, в который причудливо вплелся холод и ментол, придающий горчинку былой удушающей сладости. — Думаешь я не знаю, что твое тупое благородство заставит тебя…       Роджерс вдруг хмыкает, а после смеется — впервые — по-настоящему, притягивая Баки ближе, в свои объятия, наплевав на сопротивление. Утыкается носом в шею и дышит-дышит-дышит, до тех пор пока напряженное тело в руках не начинает сотрясать дрожь. — Баки, мой — Баки.       Его пара, его омега вдруг скулит беззащитно, впервые давая волю эмоциям. — Никакой жалости, слышишь? — и когда Барнс отрицательно мотает головой, добавляет нежно, словно поясняя маленькому ребенку: — Я тебя люблю.       Сжимая в руках Баки, все ещё противящегося и неверящего, Стив прекрасно осознает, сколько всего им ещё предстоит пройти. Баки сломлен, Баки сшит неправильными лоскутами из счастливых моментов прошлого и десятилетий подчинения, Баки уже никогда не станет прежним.       Улыбчивый мальчик в фуражке набекрень погиб давно, ещё в плену на войне, а то, что осталось от бруклинских лет забрала Гидра. Плевать, старый или новый, с рукой или без, человек или суперсолдат — он всё ещё Баки.       Стив сжимает чужую руку и думает «в этот раз я успел».       Всё будет хорошо.