Короля делает свита

Нечего было говорить в установившихся условиях о том, чтобы пытаться переманить или перекупить стражу, которая непременно осталась на ночь по периметру Зверинца. Не упустить момент, не упустить момент, — Жек чувствовал, как билась эта лихая мысль в их головах, как отвратительно и горько они бросались в омут, и это заставляло его кривиться, тихонько, под нос, когда он вел их на встречу с Лидером. Дмитрий шел на пятнадцать шагов позади, предусмотрительный Михаил — еще дальше. Может, он все-таки раскаивался в столь легко оказанном доверии, может, он потел горячим потом в лице и на спине и шел исключительно из страха оказаться посмешищем и паникером. Или Жек приписывал ему свои идеи. Тоже возможно. Двое других бунтовщиков шло еще где-то, но Жеку не доложили, где именно. Сам он шел налегке. Все было решено, и это окрыляло. Он не был уверен, что это действительно произошло, а не он сошел с ума и навыдумал себе остальное. Хотелось резко расхохотаться, идя по темной улице в свете фонарей, луны и скоплений звезд. Черные лужи растекались по двум сторонам земляной дороги, скрипели дверцы домов, одноэтажных и бедных. Оно и ясно: рядом со Зверинцем богатых не приветствовали. Тут жила отчаянные, гонящиеся за первым удобным предложением и не заботящиеся, умрут они завтра или после. Черные бабы, с извечно скривленными губами и лицами, которые будто наскребли жестяными терками. Жек пробирался между улочек, от дерева к дереву по старому опыту. Его учили кузены. Они были так близки однажды, это даже печально, как быстро и странно, и резко все прекратилось, и он бросил их. Такова, очевидно, жизнь, как не противились этому другие. Жек оказался перед массивными воротами Зверинца раньше, чем ожидал. Его это сбило с толка: он думал, еще идти и идти, есть время. Оно происходило, и его сердце пустилось в галоп в страхе и панике, зная, что наступил тот момент жизни, от которого потом не открестишься. Оно произойдет, оно происходит, оно навсегда будет происходить, и он навеки застрял здесь, перед свинцовыми дверьми, под темным небом с одной яркой звездой и чернотой вокруг. И два человека, кто пришли за ним. Для него все всегда было так. Жек гордился своими амбициями с того самого мига, как они пробудились в нем и он сумел в своей душе назвать их тем, чем они были, и признать то, кем он являлся, а именно человеком, готовым на любое дело ради себя и своих разнообразных интересов. Он кичился тем, что принимает в себе подобные стремления, и считал других дураками и лжецами за то, что не признавали в себе тех же склонностей. Все хотели одного. Славы и уважения, а он был просто умником, который понимал. Дважды Жек ударил железной ручкой по двери и благоразумно отступил. Стражник вылез из будки, завозмущался, но тут, быстрее и ловчее, чем ожидалось бы от людей в их социальной позиции, Дмитрий и Михаил скрутили его, засунули в рот кляп и оттащили в сторону. Второй страж — на пороге и сметен мгновенно. Жек, чувствуя, что замер, заледенел на месте, он не видел, как подоспели заговорщики, заторопился внутрь. Лихорадочными пальцами он проверял, не задела ли его кровь. Большая просторная площадь перед прудом и черной блестящей водой дала ему время вернуться в свою голову, осознать, кто он и что и для чего явился сюда. Сюда. Зверинец. Он не завсегдатай. Зоопарк людей. В озере плавают осторожно заказанные русалки, которых сквозь плечо ловят на крючок и жутко вопящих вытаскивают, берут от них все, что они, безногие, могут дать мокрым ртом и гладкими руками. А хвост их бьется, плескает, а Гость, человек, мнет ей грудь, распинает ее на камне, верхом садится, в ухо лижет. А она дышит, задыхается, плачет, молит подруг, но те отплывают только дальше, оставляя ее на развлеченье, рыбешеньку. Гость за волосы оттягивает до боли, держит ее в воде, пока она сосет, и у самого Гостя ноги, большие вонючие в воде, преют от воды, он ухмыляется в небо, и хватка на волосах остывает, и он отпрыгивает на одной ноге прочь, а на нее влезает другой, смеется, в сетку ее затягивает в воде, улыбается на нее, чье лицо нитками перечерчено до рубцов, жмет на соски, вниз толкает, а за волосы ее обратно тянет другой, и уже дальше от воды бьет, крутит, смеется над ней, оскорбляет рыбеху, форель. Говорит ей, чтоб она, пока он стоял, ему рукой давала, а как она? Одной рукой опираясь, соскальзывая в песок, другой рукой работает, на него сверху грубо глядя. Потом он устает, за плечи ее поднимает, в рот прямо грубо смачно целует и в землю толкает, крутит, песком ее кормит, хохочет, пока она давится. А еще медведь. Широкий у него простор, а сам он гол, волосат, ходит из угла у угол быстро, без пауз. На гостей все огненно горячо смотрит. Там горячо что одна дамочка из похоти к нему пробралась, заластилась. Он ей так хребет и сломал и дальше ходил, пока она там лежала в овраге, только медленнее ходил, довольнее. И кентавры, на которых катаются, за волосы дергают, заставляют вставать перед собой на колени и вылизывать, вынюхивать. Гордые животные. Он ложился перед Гостьей и, пока она стояла, слабая от своей дерзости, он два раза мощно лизнул ее промеж ног, что она вся зарделась. Женщины-птицы в клетках, в которые стреляют, перья из них рвут, а какие-то пернатые и удовольствие в этом находят. Голодно так смотрит, призывающе. К одной многие ходят, он тоже ходил. Он только сам не рвал. Просто говорил с ней и смотрел, как она сама из себя вырывала перья, на него насмешливо глядя, болезненно кривясь, но выдирая. Она, со змеиными руками, ядовитая, к столбу прибита без ничего, без клетки, почти без одежды, ведь поутру, когда ничего нет, иногда приходят к ней похотливые ребятишки и делают с ней, что могут. Иногда просто пялят воспаленные глазища да сами с собой делают, иногда целуют робко в шею, иногда покрывают, вбивают ее спиной в столб, один раз резали ножичками. Толстяков слонов, с хоботами и с одной, двумя ногами-смесью, их забивали копьями, как до рождения городов, хохочущие богачи. Лидер стоял под фонарем в оговоренном месте, уже недовольный, что пришлось тратить время. На что оно ему — это время. Скрывал наверное. Сам Жек тоже много что скрывал. Удивительно, как человек, не имеющих дурных предрасположенностей, образцовый член общества, преданный в край друг и сын, подобный человек мог участвовать в подобных делах, говорить такие слова и не видеть никогда в этом беды, не допускать мысли, как он, однако, тупоголов и жесток. Интересно, что человек, все прекрасно понимающий, оставался с ним в одной лодке и хуже того, с мыслью горделивой и упертой: «Смотри-ка, мы оба твари, но я, я отдаю себе отчет и потому я выше тебя, я всегда буду фыркать с вершины, презрительно улыбаться и отворачиваться, делая то же самое точь в точь, но с осознанием». Сегодня легко доминировать над королем, он сам позволял это своими взволнованными прыгающими туда-сюда глазами-кругляшками, несвежей одеждой — и это он-то! — упертым молчанием. Они прошли до пруда с черной журчащей водицей, не говоря ни слова, напряженно. Жек не боялся, что Дмитрий и Михаил потеряются: будучи друзьями короны, они ошивались здесь чаще, чем худшие из извращенцев. — Это место стоит того? — ляпнул Лидер, как-то потерянно и дико, будто разучился говорить. Он вдруг в миг стал выглядеть мельче своего статуса, скукоженней, чем его изоьражение в глазах всего двора. — Дело не в месте. — Жек был совершенно искренен. — Дело в тебе! — шелестнул яростный голос и на лидера накинулись из тени, бросился четвероногий зверь, растопырив руки, блистая острым оружием. А наперерез ему налетела саранчой стража, закидала дубинками, запинали с трех сторон, пока того совсем не взбаламутила, и он орал, рычал диким псом, хотел заново броситься на Лидера, который не отходил и поливал его проклятиями, тихо, по-своему, бесился, трясся обрызганной кошкой. Сзади вывели Михаила, кто обеспокоенно, с вопросами на губах оглядывался, не понимая, где он, что с ним. — Это все? — осведомился Лидер у солдат. С остальными заговорщиками разобрались в тенях, не удостаивая представить их под очи Лидера. Дмитрий тряс головой, пытаясь восстановить сознание. — Да, наш король, — отозвались. — За Наследницей я уже послал, не волнуйтесь, — язвой выплюнул на заключенных Анатоль и сам устал от усилия. — Не смей, Анатоль! — голосом, полным авторитета, произнес Михаил. Его держали за обе скрученные руки по солдату. Он поймал черными твердыми глазами взгляд Жеку. Проанализировать успел, черт. — А выбор вы мне разве дали?! — крикнул Анатоль, на грани бешенства или слез. — Убийцы… пришли за мной. Вы. Вы! В это время Дмитрий попытался грабануть Жека за куртку, но он отскочил. Лидер толкнул Дмитрия назад. — Ты виновен во всем, Дмитрий, — с неведомой, гремящей по земле силой заговорил Лидер. — Я хотел этого по-твоему? Мне оно было надо?! Я бы все отдал, чтобы этого не случилось, но ты, дурак. Изменник. Что я сделал вам? Что?! Чего вам было мало! — Заткнись, Анатоль! — гаркнул Дмитрий. — Не позорься своей чушью. Ты монстр, посмотри вокруг. Нормальный человек будет такое творить? И с собственными людьми, король Анатоль… — гадливо ухмыльнулся. — Вот твои ответы, урод. — Анатоль, — сказал Михаил. Он уже потерял волю к борьбе, принял, что проиграл. — Одумайся. — Я не могу, — заговорил Анатоль спокойным тоном. Он уже долго был не с ними, не слушал, ходил из стороны в сторону, зажав перед собой руки. — Не могу… Простите. — И к охране бросил: — Убить их. Жек не смотрел и не знал, какое выражение приняло лицо Лидера, когда его последних друзей закалоли по его приказу. Как он отреагировал на их вскрики, хрипы, ибо сам Жек, любящий их куда меньше, заледенел до последней мысли, думая просто, почему я должен делать это, за что мне оно, за что. В этот раз это действительно все была его инициатива, так что винить некого. И поздравлять тоже. Иногда его тошнило от себя, но куда чаще тщеславие занимало место всяких прочих чувств. С самого начала это была его идея. Возможно она одновременно пришла в голову и Лидеру, но тот никогда не осмелился бы действовать в соответствии со здравым смыслом, если бы Жек не был рядом. Жек, умевший убирать врагов и двигаться наверх, чем и гордился. Сказать изменщиком, что есть шанс убить Лидера, прямо сейчас, и заманить в ловушку. Ничего проще. В прошлый раз было чуть сложнее. В прошлый раз замешалась его семья. Он был не просто человек, сдавшим своих убийцев кузенов, хотя даже в этом люди находили аморальные характеристики и доказательство его недостойности. Нет, авторство самой идеи, плана принадлежало ему. Однажды он предложил сестрице и брату встретиться, назвал место и время, заговорил им зубы, так как говорить мог лишь с близкими, и их глаза загорелись деньгами, которые они и не ждали. Но они были ужасающе не уверены. Жек практически за ручку отвел их к своим знакомым полузверям в лесу. Они так никогда и не выдали его, считая себя виновными. Он выставил себя героем и в их сердцах, когда, придя проведать их, говорил всем, кроме слов, что не полагал заходить так далеко, что не хотел, не рассчитывал. Они, снедаемые ответственностью, проваленной в худшем виде, и не слушали его, просто смотрели такими пустыми глубокими глазами, что Жек понял, никогда и ничем их отношениям не помочь. К счастью, у него и шанса не было. Их убили. И Дмитрия с Михаилом убили. А он, один, шел под звездами, в страхе оглядываясь, но абсолютно свободный, кроме как от мыслей, и абсолютно нелюдимый, вне людей, вне их морали. Он вечно шагал в этой ночи, не занятый, не взволнованным своим существом, но ликующим им. Он был один.