Trust fall

Коннор потирает лоб, глядя на бумаги, ровным слоем разложенные на столе. — Нам нужен имитатор. Ричард хмурится. — Нет. У них всегда происходит этот разговор, раз за разом. Ричард считает, что двое — это уже толпа, и в их профессии глупо доверять другим людям. Коннор считает, что лучше не рисковать попусту и собирать команду, если того требуют обстоятельства. За семь лет совместной работы никто из них так и не смог окончательно переубедить другого. — Если на втором уровне будет кто-то, кто сможет уговорить клиента открыться… мы управимся в разы быстрее. Это значит — меньше времени во сне, меньше сомнацина. Меньше шансов, что что-то пойдёт не так. — Мы можем просто провернуть тот трюк, где мы спасаем клиента от его же проекций. Он начнёт доверять нам и сам приведёт нас к сейфу. — А если нет? — Коннор вздыхает, и это привычный, хорошо отрепетированный вздох. — Помнишь, как было в Бейруте?.. Тогда я… — А помнишь, как было в Риме полгода назад? — зло кривится Ричард. — Маркус налажал, и я тогда чуть не провалился в Лимб. Уже почти истёк кровью, когда ты догадался сделать мне выброс. Ты не пошёл со мной, и некому было прикрыть мне спину. — Ты всегда отлично справляешься сам. — Да, кроме тех моментов, когда мне действительно нужна твоя помощь. Надо отдать ему должное, Коннор выглядит виноватым. — Найнс, — мягко говорит он, но Ричард лишь сильнее злится на него за этот запрещённый приём. Даже столько лет спустя детское прозвище пробуждает в нём что-то живое и уязвимое, заставляет вспомнить о том, что перед ним не просто коллега, а родной брат. Ради него Ричард мучается от боли, ловит пули и умирает в чужих снах так часто, что уже именно это стало его профессией. Ему не хочется признавать это, но Коннор прав. Их новый заказ сложный, дело требует больше людей. Повторные попытки извлечения всегда имеют низкую вероятность успеха, и потому они обязаны справиться с первого раза. Им нужны эти деньги, им необходимо поддерживать репутацию. Имитатор и правда не помешает. Вот только Ричард знает, чью кандидатуру собирается предложить Коннор, и всё внутри содрогается от одной только мысли. — Кого из имитаторов ты хочешь позвать? — Рида. Ричард морщится, сжав зубы. Отвращение поднимается в нём кислотной волной, горечью оседает на языке. — Я согласен на кого угодно, кроме него. — Нам нужен лучший. — Он не лучший. — Да, — Коннор вскидывает бровь. — Но он хорош. Больше других подойдёт для этого дела. Ричард проходится ладонями по лицу, чтобы не смотреть ему в глаза. Плохое предчувствие мерзко бьётся в груди, будто ещё одно сердце. Ричард много раз работал с Гэвином Ридом, он прекрасно представляет, чего стоит ждать, и в этом проблема — он ненавидит почти всех коллег в дримшеринге, но Гэвина презирает больше других. Слишком уж ядрёное сочетание мастерства и полной отбитости, слишком много импульсивности, которая в их деле просто недопустима. Как и все имитаторы, Гэвин… непредсказуемый. Сегодня он вспыльчивый, но обаятельный засранец, завтра — невыносимая заноза в заднице, послезавтра — то же самое. К такому невозможно привыкнуть. Это нереально терпеть. Ричард видит каждый его недостаток, каждый промах. Само существование Гэвина Рида — личное оскорбление, нанесённое ему мирозданием. Ричарду хочется подкараулить его в подворотне и с наслаждением забить ломом. Ему хочется вжать его в стену и целовать, пока не рассеется туман в голове. Ричарду хочется. На кону всего одно дело. Его равнодушие не даст слабину. Он справится. — Ладно, — говорит он, и лицо у Коннора тут же светлеет. — Только если я не выдержу и пущу пулю ему в башку, когда всё закончится, отвечать будешь ты.

*

— А вот и мои любимые братья Стерн! Как вы? Скучали по мне? Гэвин заводит его раздражение с полоборота. Он едва открыл рот, а Ричарду уже хочется послать его ко всем чертям. Ни один другой человек на всём свете не вызывает в нём такой стойкой, пламенной антипатии — её искры порой сладостно обжигают что-то внутри. Коннор закатывает глаза, даже не отрываясь от ноутбука. — Наслаждались каждой секундой без тебя, как обычно. — О, как грубо, — Гэвин фыркает, качая головой. — Я бы даже поверил, если бы ты не оставил мне двадцать сообщений с просьбой взяться за это дело. — Я оставил одно. — Детали, подумаешь. Ну, что тут у вас? Коннор сухо излагает все основные моменты. Как и у любого уважающего себя координатора, у него уже готова доска со всеми ключевыми фактами, информация собрана и рассортирована по файлам. Он продумал план от и до ещё в первые пару часов после заказа, ему нужны лишь исполнители на подхвате. Это особый дар — видеть главное, дробить целостную картинку на элементы и выбирать ключевые из них. На него можно положиться. Все координаторы должны быть именно такими. Гэвин слушает его, почти не перебивая. Из своего угла комнаты Ричард тайком присматривается к нему. Он выглядит загоревшим, но уставшим — должно быть, опять отсиживался где-то в жарких странах, пытаясь стряхнуть с себя слежку. У него неряшливо отросшая щетина, одежда несвежая и помятая. Гэвин явно приехал сюда прямо из аэропорта; давать себе передышки после долгих рейсов — не в его духе. Он всегда жалуется на обилие дел лишь для отвода глаз, а по факту — такой же трудоголик, как и все, кто задержался в дримшеринге больше, чем на год. Его всегда можно упрекнуть во вспыльчивости и нарушении чужих границ, но никогда — в лени. Судя по темным кругам под глазами, вряд ли он спал в последние сорок восемь часов. Наверняка ему отчаянно хочется покурить. Все жесты дёрганные, резкие, не как обычно. Ричард не знает, откуда берётся этот порыв. Он молча отодвигает в сторону свои наполовину законченные макеты и идёт на кухню. Он делает вид, что готовит себе чай, но когда Гэвин появляется в дверном проёме, на столешнице уже стоит будто бы из ниоткуда возникшая чашка с кофе — чёрным, без молока, с одной ложкой сахара. Никто не комментирует тот факт, что Ричард помнит такие детали. — Ричард, — сладким голосом зовёт его Гэвин, бедром прислоняясь к столу. — Сколько лет, сколько зим. — Был бы рад прожить без этой встречи ещё столько же. — Брось, без меня вам совсем не так весело. Как дела? Ричард игнорирует вопрос. — Смотрю, твой нос снова цел, — холодно говорит он. Когда они виделись в последний раз, скорая увозила Ричарда с огнестрельным ранением в грудь, а у Гэвина всё лицо было залито кровью. Их накрыла команда конкурентов и решила устранить — типичная ситуация в дримшеринге; нет ничего проще, чем перестрелять группу едва проснувшихся людей. Никто не мог предугадать этого, порой неприятности просто случаются. Рядом с Гэвином они случаются постоянно. Он улыбается, разглядывая своё отражение в поверхности шкафчика. Шрам на носу стянулся до широкой полосы поперёк лица. — Ага, ещё один прекрасный штрих к моей внешности. Как твой огнестрел? — До свадьбы заживёт. — Отрадно слышать, — Гэвин громко отхлёбывает кофе из кружки, и Ричард морщится. У бездомных под Бруклинским мостом манеры и то лучше. — Покажешь шрам? Хочу убедиться, что хирурги всё красиво зашили. — Я думал, ты приехал поговорить о работе. — Ну, могу и о работе, если тебя это заводит. — Меня заводят только чеки с шестизначными суммами. Гэвин смеётся — звук глубокий и бархатный, остро сверкают зубы. Ричард всё это ненавидит. Ненавидит то, как ему хочется подойти ближе, цепко прихватить пальцами этот подбородок и поцелуем смять эти губы, до крови прикусить их. Как ему хочется почувствовать эти зубы на себе — в любом месте на теле, где останутся синяки. Чтобы потом продавливать их прямо сквозь одежду в течение дня, мимолётно наслаждаясь тихими отзвуками боли. Как ему хочется сделать больно в ответ. — Когда-нибудь возьму на тебя кредит, обещаю, — искры мечутся у Гэвина во взгляде так, что почти жалят. — Ну что же, работа… Я, типа, буду сновидцем на первом уровне? Что ты приготовил для меня? — Макет пока в разработке. — А что там, город? — Нет, слишком предсказуемо. Будет военная база. — О, зашибись! Можно запрятать много ловушек. — Разумеется. Я постараюсь спроектировать всё так, чтобы участникам сна было проще уходить от проекций. — Сделаешь там яму с крокодилами, детка? — Сделаю яму с хуями, специально для тебя. В соседней комнате Коннор давится чаем и кашляет, но Гэвин лишь мерзко хохочет в ответ. Он тянется вперёд, чтобы похлопать Ричарда по предплечью — именно там, где заканчивается закатанный рукав рубашки, — и тот пытается отстраниться, но лишь упирается спиной в стену. Он в ловушке. Прикосновение плавится на коже клеймом, это кажется чем-то унизительным, но и волнующим — тоже. Они давно не были на таком близком расстоянии друг от друга. Нервное предвкушение занимается в теле с первой же искры. — Ты просто пиздец смешной, Ричи. Поверить не могу, что когда-то считал тебя дубиной без воображения. — Рид, ты... — Я так скучал по тебе, дорогуша, — говорит ему Гэвин с издевательской улыбкой, но в тоне голоса нет никакой насмешки, он звучит непозволительно искренне. — Рад видеть, что ты в порядке. Пожалуйста, не меняйся никогда. Он разворачивается и уходит с кухни, Ричард провожает его тяжёлым взглядом. Ближайшая неделя обещает быть сложной. Шрам от огнестрела снова начинает ныть.

*

Когда выходишь из сна раньше времени, то словно потрошишь сам себя. Снова привыкать к бодрствованию больно. Всё вокруг чересчур реальное, стандартные процедуры нервной системы запускаются нехотя, будто после долгой рекалибровки. Сумятица ощущений венчиком взбивает содержимое головы и путает мысли. Кажется, будто всё тело проснулось в смирительной рубашке. На часах — без пятнадцати восемь. В номере гостиницы темно, пахнет средством от моли и духотой. Единственное окно выходит на оживлённую улицу, над которой маревом витают пыль и шум машин. Ричард привык жить в подобных местах — у тех, кто работает в дримшеринге, нет постоянного дома. Сначала ты бежишь от заказчиков, которые думают, что ты слишком много знаешь, потом — от конкурентов, потом — от себя. Бесконечный побег длиною в жизнь, с редкими остановками в номерах гостиниц и отелей. Это нормально, человек ко всему привыкает. С чем угодно до обидного просто смириться, когда знаешь, что физический мир — это далеко не вся реальность. Ричард, шатаясь, поднимается с кровати, когда слышит стук в дверь. Рука сама тянется за тотемом, потом — за оружием. Как бы хреново ему ни было, некоторые рефлексы он отработал на «отлично», и они уже не раз спасали ему жизнь. На пороге его номера стоит Рид. Он внимательно смотрит на дуло, даже не меняясь в лице. — У тебя пистолет, детка, или ты так рад меня видеть? Эту улыбку хочется снять с его лица вместе с кожей. — Что тебе нужно? — бесстрастно интересуется Ричард. Он убирает кольт в кобуру. Гэвин медленно обводит взглядом его помятую рубашку и растрепавшиеся волосы. — Да вот, заскочил на огонёк. Выглядишь изумительно. Надеюсь, у тебя в номере нет ревнивых любовников, потому что я планирую выкрасть тебя на вечер. — У меня дела. — Как раз обожаю деловых, мой типаж, — поддразнивающим тоном говорит Гэвин, засовывая руки в карманы и перекатываясь с пятки на носок. — Я звонил тебе, ты не ответил. — Я уходил в сон, — Ричард хмурится. — Откуда у тебя мой номер? Гэвин демонстративно закатывает глаза. — Я тебя умоляю. Я краду мысли прямо из головы спящих людей — думаешь, я не смогу разжиться твоим телефоном?.. Раз уж ты проснулся, то пошли прогуляемся. — Нет. — Это не свидание, расслабься. Мне просто нужно немного размяться перед завтрашней репетицией. Буду меньше привлекать внимания, если в это время кто-то будет рядом, сам понимаешь. Самое ужасное — Ричард понимает. Ему очень хочется отказать Гэвину, но… он прав, это действительно важно для дела. Имитаторы вживаются в других людей, и это сложный, годами отрабатываемый навык. Вхождение в нужный образ начинается задолго до сна. Лишь там можно менять внешность, но выбранный человек — это ещё и жесты, и позы, и интонации речи. Гэвин хорош в этом. Ричард видел его за работой. Он никогда не признается в этом, но ему хочется увидеть больше. Он кивает, поправляя волосы. Гэвин жадно провожает взглядом его жест. — Ладно. Дай мне минуту. Тот ухмыляется. — Скучно не будет. Ричард не сомневается. Он боится, что будет наоборот. Что ему слишком понравится, и прикрываться ненавистью и дальше станет сложнее. В последнюю неделю вся его выдержка уходит лишь на то, чтобы держать необходимую дистанцию. Презрительно хмыкнув, он закрывает дверь прямо у Гэвина перед лицом.

*

Несколько минут спустя они спускаются в кафе на первом этаже. В пятничный вечер почти все столики заняты, но им удаётся сесть в самом углу, рядом с дверями на кухню. Официантка приносит им напитки, дежурно улыбаясь. На фоне играет какой-то хит из топ-40. Всё вокруг такое стандартное и предсказуемое, как будто сцена из ещё одного сна. Они не разговаривают, но этого и не нужно — говорить не о чем, они здесь для другого. Гэвин смотрит на Ричарда, но его внимание сфокусировано совсем не на нём. От этого всегда перехватывает дыхание. Гэвин едва заметно расслабляется, выдыхая, и сбрасывает с себя себя так, как избавляются от мокрого полотенца, выйдя из душа. Ричард замирает, боясь резким движением нарушить волшебство момента. В одно мгновение он сидит рядом с Гэвином, а в следующее — уже с кем-то другим, с каким-то совершенно незнакомым человеком. Меняются выражение лица и поза, жесты становятся более плавными и манящими. Женскими. Взгляд окутывает дымка непринуждённого флирта. Словно в забытьи, Гэвин касается пальцами подбородка, скользящим движением оглаживает шею, спускаясь к ключицам. Отпивая из чашки, он прижимается губами к её кромке нежно, почти невесомо, словно стараясь не размазать помаду. Ричард украдкой смотрит вокруг и находит эту женщину — брюнетка за столиком у окна; пришла сюда с мужем, судя по одинаковым кольцам. Гэвин сидит к ней вполоборота, он видит её лишь краем глаза. Этого недостаточно, чтобы всё разглядеть. Невозможно разучить весь танец чужих жестов за одну секунду. И всё же и его, и её язык тела синхронизированы так, будто ими управляет общий разум, будто они — единое целое. Ричарда почти до дрожи возбуждает мысль о том, что можно настолько хорошо понять кого-то другого, не залезая при этом к нему ни в голову, ни в постель. Образ меняется, и теперь жесты более открытые и властные, но в них чувствуется что-то напускное. Слишком уж непринуждённая поза, в выражении лица самоуверенность соседствует с тревогой. Ричард легко вылавливает из толпы этого парня — студент, который хочет казаться очень крутым и рисуется перед друзьями. Они с Гэвином одновременно усмехаются, одновременно пожимают плечом. У обоих проблемы с осанкой. Образ меняется снова, и снова, и снова. Ричард забывает, как выглядит интерьер кафе, в котором они находятся. Он забывает об усталости. Он забывает о своей ненависти, о том, что должен быть холодным и далёким, как горная вершина. Во всём мире остаются лишь люди, сидящие с ним за одним столом. Ему лукаво улыбаются мужчины и женщины, подростки и старики, и все они — разные, и все они — Гэвин Рид. — Ты быстро угадываешь! Умничка. — Я внимательный. — Можешь сам выбрать кого-нибудь в качестве бонуса. Ричарду хочется знать, что видит Гэвин, когда смотрит на него. Он говорит: — Давай официантку. Пальцы в замок, напряжённые плечи, тонкая-тонкая улыбка. — Нет. Ту, что приносила нам меню. Всего на миг во взгляде проскальзывает удивление, но и этого достаточно: Гэвин вдруг теряет фокус, соскальзывает, снова становится собой. Контраст такой разительный, что голова идёт кругом. Он нервно облизывает губы и тянется к чашке с кофе, но там уже почти пусто. — Сорян. Кажется, я устал. В другой раз, ладно? Как будто у них будет «другой раз». Ричарда мутит. Ему кажется, что Гэвин — единственный реальный человек в этом кафе, во всём городе, во всём мире. Вокруг них только проекции, пустые оболочки чьих-то впечатлений и воспоминаний, которые бесцельно шатаются по пространству сна, пытаясь создать фон для происходящего. Просто ещё одни образы Гэвина, которые тот растерял по дороге сюда. Сам Гэвин не такой. Он здесь, он всегда настоящий. Ричард знает, что может коснуться его, если только протянет руку. Он с силой сжимает кулаки под столом, пытаясь уберечь себя от искушения. — Неплохо, — говорит он, — для вора средней руки. Гэвин улыбается ему поверх поднесённой ко рту чашки. — Тебя трудно впечатлить. — Со мной никогда не бывает легко. Он поднимается из-за стола и уходит обратно в свой номер. Гэвин его не окликает, не пытается его остановить. Ричард нисколько не разочарован этим фактом — наоборот, так даже лучше. Им не стоит проводить много времени вместе. Они не друзья. Друзей никогда не хочется придушить голыми руками, наслаждаясь каждой секундой происходящего. Гэвин и правда неплохой имитатор, но не более того — за все годы в дримшеринге Ричард успел насмотреться и не на такие фокусы, они не слишком-то его трогают. По крайней мере, так он говорит себе. У него есть гордость, он ни за что не дастся так просто. Уж точно не в этот раз.

*

Спустя четыре дня всё заканчивается, и это ощущается как высвобождение. Они в спешке упаковывают свои вещи в арендуемом офисе, Коннор пересылает заказчику извлечённую информацию, тот в ответ переводит им деньги. Ричард без капли сожаления комкает все свои макеты, заталкивает бумагу в железную урну и поджигает, стоя на балконе. Пламя жарко облизывает то, что когда-то было детально проработанной военной базой, выстроенной как лабиринт. Картон сворачивается и чернеет. Ричард смотрит на это и потирает след, оставшийся на запястье от иглы. За спиной хлопает дверь. — Хэй, — говорит Гэвин, останавливаясь так близко, что они с Ричардом едва не соприкасаются локтями. — У меня самолёт через два часа. Он не говорит, куда летит. Это неважно. Не имеет смысла следить за перемещениями друг друга, когда вы оба объявлены в розыск как минимум в десяти странах и, быть может, видитесь последний раз в жизни. — Тогда тебе стоит поторопиться. — Да, я… просто хотел сказать «пока». Ричард поворачивается, обволакивая его холодным взглядом с головы до ног. — Пока. Гэвин не двигается с места. Своим поведением он всё усложняет. С ним тоже никогда не бывает просто — может, именно поэтому всё внутри у Ричарда всегда так вспыхивает в ответ на каждое его появление. Сам воздух начинает мерцать и подрагивать, если между ними остаётся меньше, чем полметра. Гэвин стоит и смотрит так, что появляется искушение схватить его за волосы и потянуть — так, чтобы увидеть, как от боли прищурятся глаза, чтобы услышать, какой звук вырвется из выставленного напоказ горла. После выхода из сна необходимо как-то заземлить себя, подтвердить свой контакт с реальностью. Чужая близость дразнит, и воображение тут же начинает подбрасывать варианты. Ричарду хочется, чтобы в процессе Гэвин кусался. Чтобы он царапался. Чтобы на следующий день, рассматривая свою спину в зеркале, Ричард видел только поля боя, подтверждающее простой факт — кто-то хотел его так сильно, что готов был растерзать на куски. Напитанная недосказанностью тишина между ними затягивается. Гэвин сглатывает и отводит взгляд. — Ладно, детка. Бывай. — Назовёшь меня так ещё раз — и я вмажу тебе по лицу. — Кинково, — улыбка выходит почти кровожадной. — Кто сказал, что я попытаюсь тебя остановить? Гэвин наконец-то уходит. Становится легче дышать. В воздухе больше не искрит ток, тактильный голод отталкивается от поверхности кожи и уходит куда-то вглубь. Ричард стоит и смотрит на пепел, выстилающий дно урны. Сердечный ритм баюкает внутри чувство удовлетворения — дело закончилось, и Ричард не сорвался, он справился. Ещё одна засечка на его стене упущенных возможностей. Он один, а значит — в безопасности. Никто не потревожит сложившийся порядок вещей. Никто не предаст, не оставит, не сделает больно — отстранённость защищает намного лучше любой брони. Разумеется, Гэвин тоже чувствует что-то между ними, иначе он не стал бы столько лет кряду ломиться в закрытую дверь. Но Ричард не скажет ему. Не даст ни единого намёка на то, что всё происходящее между ними может быть взаимно. Для этого он слишком уж страстно его ненавидит.

*

Уже в самолёте Коннор насмешливо говорит: — Смотрю, ты так и не пристрелил Рида. Спасибо. У меня нет подходящего галстука для похорон. — Можно подумать, кто-нибудь нашёл бы его тело, чтобы похоронить, — замечает Ричард, пустым взглядом зацепившись за иллюминатор. Там видно лишь облака — белые-белые, прямо как картон, из которого он обычно делает свои макеты. В этот раз на первом уровне была похожая погода: синее небо и солнце, яркие лучи которого падали Гэвину на лицо так, что больно было смотреть. Ричард смотрел. Сквозь прицел снайперской винтовки он следил за перемещением проекций по базе, всеми силами стараясь не допустить, чтобы хоть одна добралась до участников сна. С этого дела он почти не запомнил ничьих лиц, никаких деталей, кроме того, как Гэвин обернулся и шутливо отдал ему честь, когда все проекции вокруг него вдруг по очереди попадали на пол, будто подкошенные. Стюардесса приносит чай, который на вкус — как газонная трава. — Мне нравится работать с Ридом, — осторожно начинает Коннор. — Если закрыть глаза на предыдущее дело… У него хорошая подготовка, и он весьма сговорчив в плане денег. Ричард злится. — Да, а ещё он с вероятностью в девяносто процентов сдаст нас, если его когда-нибудь поймают. К чему ты ведёшь? — Если нам снова понадобится имитатор, я предпочёл бы пригласить его. — Ты ждёшь моего благословения?.. — Найнс, — Коннор примирительно кладёт руку ему на предплечье. — Если ты откажешься, я не буду настаивать. Я не буду делать ничего, что вызывает у тебя дискомфорт. Это такая очевидная ложь, что Ричард едва подавляет желание рассмеяться. Абсолютно всё, что происходит сейчас, вызывает у него дискомфорт. Он устал от дримшеринга. Ему надоело бегать из страны в страну, скрываясь за фальшивыми именами и путаясь в поддельных паспортах. Когда-то давно они с Коннором вместе мечтали о самой обычной, скучной жизни — работа, дом, работа, барбекю с соседями по выходным. Ричард не помнит, когда в последний раз спал на одной кровати дольше, чем пару недель. Единственное место, которое он с огромной натяжкой может назвать домом — это Детройт, куда они с Коннором раз в год наведываются в гости, чтобы проведать Хэнка Андерсона. Но Коннор не виноват. Ему нравится всё это. Ричард сам по привычке таскается за ним, делегируя брату ответственность за свою жизнь. С этим надо смириться. Он пока не готов остаться один. — Делай, что хочешь, — привычно говорит он, отворачиваясь к облакам в иллюминаторе. Коннор убирает руку. Они смотрят в разные стороны и молча допивают свой чай.

*

Коннор и Ричард открыли для себя дримшеринг, когда учились в колледже. Несмотря на молодость, их сложно было впечатлить, но профессору Андерсону с кафедры судебной психологии это всё равно удалось. Он был одним из их любимых преподавателей — справедливый, спокойный, со странным чувством юмора. Носил уродливые цветные рубашки и слушал музыку, от которой в аудитории дрожали оконные стёкла. От таких людей, пожалуй, принято подсознательно ждать чего-то необычного, отчасти нелепого, но явно не того, что однажды они перевернут с ног на голову само представление о мире. Тем вечером профессор пришёл к братьям домой без предупреждения, с металлическим чемоданчиком в руке. Сначала они решили, что это связано с учёбой. — Мои знакомые хотят предложить вам работу, — сказал Андерсон, переминаясь с ноги на ногу. — Заплатят очень хорошо, вот только… это не совсем законно. Коннор с Ричардом переглянулись. Им нужны были деньги, и всё остальное на тот момент казалось второстепенным. В хороших колледжах всегда так: грань между допустимыми и запретными вещами такая зыбкая, что ею можно пренебречь. Может, дело было в их неопытности, может, в жажде впечатлений, но в итоге интерес оказался сильнее доводов рассудка. — Это опасно? — уточнил Коннор. Андерсон усмехнулся. — Весьма. Ричард с готовностью кивнул. — Давайте попробуем. Мир осознанных сновидений оказался для них хуже наркотиков. Чистое творчество, безграничные возможности, уникальный шанс увидеть чужой разум как есть — без зажимов и недомолвок, всеми самыми уязвимыми местами наружу. Кисельные берега подсознания разливаются, а за ними — только сырая плоть воспоминаний и ассоциаций, неприкрытая чувственность, гулкий поток мыслеобразов, который подхватывает и несёт за собой. Во снах бог настоящий садист, и имя ему — психика. Это как дверь в волшебный мир, как кроличья нора, вот только вместо Страны Чудес по ту сторону часто ждут кошмары, для удобства упакованные в универсальные символы. Некоторые сновидения вовсе необязательно толковать, всё понятно и так. Фрейд и Юнг лишь толкались на пороге, пытаясь заглянуть в замочную скважину. Их теории кажутся детским лепетом, когда с головой прыгаешь в чужой сон и своими глазами видишь проекции, подмечаешь действие защитных механизмов и на своей шкуре ощущаешь стремление Я защитить само себя от чужого вмешательства. История братьев Стерн не сыграла им на руку. Давным-давно биологические родители отказались от них, а Аманда Стерн, их приёмная мать, умерла, когда Коннору было шестнадцать. Разумеется, у них травма отвержения, базовое недоверие к миру и прочая заунывная хрень, которую психологи так любят вписывать в личные дела клиентов. Нет смысла вешать выдуманные Боуэном и Эриксоном ярлыки на то, что и так болит внутри, не переставая. Впрочем, когда постоянно проскальзываешь в чьё-то подсознание и видишь там чужие травмы, то немного забываешь о своих. Отправляя братьев на очередное дело, глядя на радостное предвкушение, густо размазанное по их лицам, Хэнк Андерсон вздохнул и сказал: «Терапия обошлась бы вам дешевле». Как будто он имел хоть какое-то право осуждать их. Ричард наотрез отказался ходить с ним в сны после того, как в одну из их вылазок проекция Коула Андерсона напала на них и выцарапала Коннору глаза. В дримшеринге всё было совсем не так, как в колледже — никто не написал учебников о том, как красть чужие мысли, поэтому всему пришлось учиться самим. Хэнк показал им основы и свёл с нужными людьми, а дальше всё пошло по накатанной. Коннор и Ричард всегда схватывали всё на лету, когда-то они были лучшими на своих курсах. Слава о них быстро разошлась по нужным кругам. Очень скоро их начали приглашать в команды, и вот тогда пришлось выбрать специализацию, чтобы отточить свои навыки до совершенства. Они оба могли играть роль извлекателей на несложных заказах, но в перспективе братья хотели стать полностью самостоятельной системой, не нуждающейся в поддержке извне. Из пунктуального, дотошного Коннора вышел отличный координатор. Ричард решил, что станет архитектором. Он не прогадал. Ему нравилось строить, создавать структуру. С нуля проектировать целые города и миры, чтобы приглашать туда чей-то разум и смотреть, как макеты становятся домом для чужих проекций и секретов. Ему нравилось запутывать, расставлять ловушки, в парадоксальной архитектуре заворачивать пространство вокруг самого себя. Это многое говорило о нём. Ричард не питал никаких иллюзий, у него был продвинутый курс психологии в колледже. Он знал про главный парадокс людей с его типом личности: жаждать контакта и понимания, но при этом до смерти бояться близости; тщательно хранить свои желания под толстым одеялом защит. Вся его жизнь — затянувшаяся утомительная схватка противоположных мотивов: ненавидеть то, что желаешь, и желать то, что ненавидишь. Фэйрберн когда-то изящно описал это — «голод, ставший любовью». Страстно мечтать о близости, но ощущать постоянную угрозу от других. Искать дистанции, чтобы сохранить независимость, но при этом страдать от удаленности и одиночества. Когда не получаешь желаемого в реальности, то уходишь в фантазию. Или в сон — так даже лучше. Единственный способ всё распутать — это превратить себя в проблему, требующую решения. У Ричарда сложности с доверием. Последние семь лет он только и делает, что строит лабиринты.

*

Они с Коннором в Дрездене, следят за клиентом, пока тот обедает с коллегой в ресторане. Вокруг много золота и старинного дерева, диваны у стен обтянуты телячьей кожей, а официанты все одеты в белое, вышколенные и одинаковые, будто лабораторные мыши. У этого заведения лучший шеф-повар и мишленовские звёзды, но Ричарду кажется, будто у еды нет вкуса. Он ест механически, со скуки, параллельно прислушиваясь к чужой беседе через наушник. Сидящий напротив Коннор незаметно делает пометки в блокноте. Это будет простое дело, со сном на один уровень. Скорее всего, не придётся даже отстреливаться от вооружённых проекций — подсознание сдастся само. Заказчик обещал щедро заплатить. Ричард не чувствует никакого радостного предвкушения от грядущей работы. Он не чувствует ничего. Его не прельщают ни деньги, ни возможность выгулять очередной костюм. Дрезден прекрасен в начале мая, но для Ричарда все города мира уже слились в один. У них с Коннором нет времени, чтобы рассматривать достопримечательности. Они не успеют отдохнуть после того, как всё закончится — тут же снимутся с места и полетят на другой конец мира, чтобы снова выслеживать, обманывать и копаться в чужих снах. Это гонка. Ни о какой передышке не может быть и речи. Ни о какой близости тоже — самым близким им человеком по-прежнему остаётся только профессор Андерсон, который иногда по старым связям подбрасывает им работу. Даже с Коннором Ричард всё реже и реже испытывает некогда привычное единение. Они много времени проводят вместе, но почти не разговаривают. Даже сейчас Коннор поочередно смотрит лишь в блокнот и себе в тарелку, слишком поглощённый текущей задачей. В кармане вибрирует телефон. — Я отлучусь на минуту, — говорит Ричард, вставая из-за стола. Коннор рассеянно кивает. — Да… конечно. В этом ресторане даже туалет выглядит как приёмная в каком-нибудь дворце — мраморная плитка, люстры и зеркало во всю стену. Ричард смотрит на экран телефона. Сообщение от неизвестного номера содержит в себе графический файл. На фото Гэвин щурится от солнца, глядя в камеру, и на нём нет ничего, кроме уродливых цветастых плавок. Ноги утопают в песке, капли воды блестят на загорелой коже, а на фоне виднеются пальмы — словно это рекламная брошюра очередной турфирмы. «А как ТЫ проводишь жаркие деньки?» Ричард прислоняется плечом к стене. Большой палец уже завис над пунктом «Удалить» в меню, но что-то сдерживает, мешается внутри. Бросает то в раздражение, то в тоскливую жажду, то в постыдное веселье — так быстро, будто непрестанно щёлкает переключатель в голове. Это утомительно. Полярные чувства не должны ощущаться как нечто волнующее и приятное, они должны сводить с ума. Гэвин и правда сводит с ума, во всех смыслах. «Надеюсь, тебя сожрёт акула». Ответ приходит незамедлительно. «Ого, Ричард!! Ты так и не сменил номер телефона?? Акула заработает несварение, пожалей бедную рыбку». «Что тебе нужно?» «Внутренняя целостность и мир во всём мире. Но для начала сойдёт и твоё фото». Ричард хмыкает, взвешивая варианты. Ему не хочется поощрять подобное поведение, ему опасно потакать своим импульсивным желаниям. Но отчего-то всё внутри нетерпеливо ёкает от одной лишь мысли о том, как Гэвин будет смотреть на его фото, греясь под солнцем на пляже. Ричард будто бы отдаст ему часть себя; кинет её, как подачку. Он сделает вид, что для него это ничего не значит, Гэвин с радостью примет правила этой игры, и всё же на миг физическое расстояние между ними перестанет иметь значение. «Ну же!! Давай, детка! Я соскучился по твоей постной роже : )». Ричард так привык к своей ненависти, что тоже иногда скучает по ней, когда Гэвина нет рядом. Он никогда не скажет ему об этом. Гэвину придётся догадаться самому. «Я показал тебе свои охуенные плавки, правда же?? Теперь хочу посмотреть на тебя!» Решение даётся легко. Ричард закрывает дверь, быстро сбрасывает с себя пиджак, расстёгивает ремень и несколько нижних пуговиц на рубашке. Конец галстука он аккуратно закусывает, чтобы не мешался — зажатая между зубами гладкая, слегка блестящая ткань выглядит почти пошло. Брюки приспущены ровно настолько, чтобы было видно кромку нижнего белья, полы рубашки раздвинуты в стороны так, чтобы открыть взгляду присыпанный родинками живот. Ричард слегка выгибается в пояснице и быстро фотографирует себя в зеркале. «Смотри, чтобы тебя никто не поймал со стояком на пляже. Это же общественное место, Рид». Он не дожидается ответа и выключает телефон, достаёт из него обе симки, без сожаления ломает их и выбрасывает в мусорное ведро. Он снова застёгивается, тщательно моет руки и поправляет костюм. На галстуке остаётся влажный след от слюны. Ричард прячет его под пиджаком. Когда Ричард возвращается обратно к столику, Коннор всё ещё пишет что-то в блокноте, слегка хмурясь. — Мне нужна новая симка. — Что случилось со старой? — Пожертвовал ради эксперимента. Коннор поднимает на него недоумённый взгляд, но затем просто пожимает плечами. — Ладно. Заедем куда-нибудь по дороге в отель. Он мог бы поинтересоваться, задать больше вопросов, но не делает этого. Их клиент всё ещё нудно обсуждает со своим коллегой рынок оружия в Корее. Официант приносит десерт, и на вкус он — как вымоченная в сладкой воде губка для мытья посуды. Вопреки всему у Ричарда улучшается настроение.