Such mich, find mich.
20 октября 2020 г., 16:26
Примечания:
Песня воспринимается, как о любви, но для меня она скорее об отношениях двух комплементарных частей одного целого. И, если честно, то сам не знаю, что это я написал. Не кидайтесь тапками, пожалуйста.
OOMPH! – Such mich, find mich.
Ты лишаешь меня чувства такта. Ты чувствуешь, как я сегодня растворяюсь в тебе? Благодаря тебе сегодня я рожусь заново, Потому что нахожу в тебе то, что мне нужно. Ты всё – всё, что очаровывает меня. Никто не знает меня лучше. Ты – всё, чего я хочу. И поэтому: Ищи меня – найди меня, прогони прочь. Держи меня – принуждай меня, снова и снова. Не отпускай, больше никогда не отпускай меня. И поэтому: Охоться на меня – поймай меня, прогони прочь. Держи меня – мучай, снова и снова. Не отпускай, больше никогда не отпускай меня. Дофламинго нашёл её на развалинах одного из старых городов в Норт Блю – маленькую, голодную и продрогшую до самых костей. Девятым валом бушевала зима, поглощая всё на своём пути и растворяя в пурге. Падал снег, падал бесконечно, падал тяжёлым неподъёмным грузом на печальную землю, лишённую сил до следующей весны. Девочка смотрела на него чёрными глазищами в пол-лица без страха, упрямо, исподлобья, а он разглядывал её, ломано, по-птичьи склонив голову набок. Глазищи эти были похожи на две непроницаемые бездны, ведущие в морозный ад. На глубине полыхали злые пурпурные искры. Такой же взгляд был и у него самого, когда он покидал Мари Джоа после неудачной попытки вернуть себе титул дворянина. Разве что глаза его были светлые, как раннее утро. Надумав что-то, не до конца ясное даже для него самого – а возможно, ему просто понравилась эта схожесть, Дофламинго подошёл к ней, сел на корточки рядом, возвышаясь громадиной, и спросил: – Пойдёшь со мной, девочка? – Дядя, вы меня трахнуть хотите, да? – хриплым от простуды, слишком серьёзным для ребёнка голосом спросила она. Дофламинго поперхнулся. – С чего ты так решила? – поинтересовался он. – Взрослые дяди не предлагают маленьким беззащитным детям пойти вместе с ними просто так. Всегда есть какая-то причина, и она редко бывает хорошей, – сказала девочка, пожав плечами так, будто объясняла дураку простую истину. – Ну а если я просто добрый? – спросил Дофламинго, решив сыграть в эту игру. – Вы бы на себя посмотрели, – презрительно фыркнула девочка. – От вас злом, ужасом и кровью несёт за километры. Да и очки эти ваши… – А что не так с моими очками? – совершенно искренне удивился он. – Они просто глупые, – заявила девочка и растянула сухие треснувшие губы в кривой улыбке, странной и страшной на детском личике. – Надо же, совсем не боишься, – заключил Дофламинго. – А ведь сама сказала, что за километры несёт – как там? Злом, ужасом и кровью. Ты мне нравишься, девочка. – Я просто устала убегать, – сказала она, и чёрные глаза показались ему вдруг блёклыми и застывшими, как у мертвецов. – Устала бояться. Мне уже плевать, если честно. Бери, раз хочешь взять, делай, что хочешь делать. – Тогда я тебя забираю, – он протянул ей руку. – И знай, что пока ты рядом со мной, тебя никто не тронет. – Обещаешь? – глухо спросила она. – Обещаю, – серьёзно сказал он. – Пальцы точно паучьи лапы, – прокомментировала она его ладонь. – Донкихот Дофламинго, верно? Даже не удивляйся, тебя здесь каждая собака знает, не то, что дети. – Верно, это я, – и легонько сжал маленькую ручонку, чувствуя, что эта внезапная встреча обернётся для него чем-то большим, чем он сейчас мог предположить. – Зови меня Сахеша, – сказала девочка. – А теперь забери меня отсюда, здесь холодно.* * *
Немного освоившись в команде Донкихота, она словно расслабилась и позволила себе быть обычным ребёнком. Дразнила Ло, который при виде её внезапно начинал краснеть и мямлить – надо же, он оказался способным на это – шушукалась с Деткой 5, делясь с ней важными девчачьими секретами, даже нянчила Деллинджера, каждый раз норовящего откусить ей пальцы. Но Дофламинго видел, что всё это показное, и дикий зверёк внутри неё никуда не делся, лишь притаился на время, готовый атаковать исподтишка, со спины – другого способа хоть как-то выиграть время, чтобы убежать, у детей в этом жестоком мире не было. Отмытая, откормленная и переодетая, Сахеша больше не напоминала оживший скелетик. Волосы, выглядевшие тусклыми и коротко, чем попало, стриженые, после воды с мылом оказались ярко-фиолетовыми и курчавыми, а кожа розовато-смуглой. Огромные чёрные глаза, отороченные длинными чёрными ресницами, как частоколом, обрели внутреннее сияние, перестав напоминать зияющие провалы в преисподнюю. Носить платьица и юбки она отказалась, предпочтя им мальчишескую одежду. Бегала повсюду разбитным сорванцом, и только та кривая, словно вымороженная улыбка выдавала в ней оборванку с помойки, видевшую то, чего детям не полагается и знать. Вместе с тем Сахеша оказалась достаточно сильной, чтобы выдержать те изнуряющие тренировки, которым подвергали всех новобранцев команды. Порой, глядя на неё, валяющуюся в пыли, но поднимающуюся раз за разом, сколько бы её ни били – руками ли, ногами, дубинками и плетьми, Донкихот ловил себя на том, что гадает, откуда она родом, кем были её родители и как она их потеряла. Сама девочка молчала, даже если её спрашивали словно бы невзначай, лишь взгляд коченел. Ещё один несчастный ребёнок, которого он подобрал с грязной обочины жизни и повёл за собой. Шёл летний ливень – густой, душный, обрушивался с неба, как секира палача, отсекая внешний мир от тех, кто прятался от него внутри домов, как голову приговорённого к казни. Грохотал гром, сотрясая небо и землю, море шумно вздыхало и волновалось, грозя выйти из берегов и потопить остров в своём синем сердце. Чернела беспробудно ночь, выкорчёвывая из самой сути воспоминания, поднимая мёртвых из могил, рисуя им улыбки на истлевших лицах, надевая тяжёлые короны на голые черепа. Дофламинго всегда плохо спал, ворочался на постели, задыхался жарой и мраком, исходившими из глубины, в которую даже он не желал смотреть, и просыпался от этого в скверном настроении. Потому он иногда и не ложился, проводя тёмное время суток за бокалом вина и какой-либо книгой. Эта ночь была именно той, в которую нельзя закрывать глаза ни на мгновение. Он сел в кресло и взглянул в распахнутое окно, резкий свистящий ветер доносил до него ледяные брызги, освежая лицо. Внезапно раздался неуверенный стук в дверь. – Входите, – сказал он. Дверь тихо открылась, являя его взору Сахешу. – Что тебе нужно? – спросил Донкихот. – Можно посидеть с тобой? – замялась она на пороге. Ей единственной из семьи разрешалось обращаться к ней не «молодой господин», а просто на «ты». Чем это объяснялось, не знал и сам Дофламинго. Может быть, потому, что с самого начала у них так и повелось – даже то обращение на «вы» было лишь саркастичной шуткой с её стороны. – Случилось что-то? – решил он проявить несвойственное ему участие. – В такую же дождливую ночь я покинула свой остров, разгромленный войсками Святой земли, – тихо промолвила она. Её глаза мерцали в темноте, делая её похожей на маленького духа тьмы. – Несколько лет назад. Я вдруг вспомнила всё, что тогда испытала и почувствовала, хотя изо всех давила это в себе. – И ты пришла ко мне, – полуутвердительно, полувопросительно изрёк Дофламинго, несколько заинтригованный её словами. Он припоминал что-то такое, что-то, проскользнувшее мимо него по страницам газет. Святая земля? Мари Джоа? Надо же, жертва Теньрьюбито. – Ты же обещал мне, что меня никто не тронет, – сказала она. – А если этот кто-то – моё прошлое? Сможешь ли ты защитить меня и от него? Можно ли от него защититься вообще? – Нет, – коротко ответил он и хмыкнул. – Ну, посиди, раз хочешь, – и приглашающе похлопал ладонью по подлокотнику. Сахеша залезла на кресло и умолкла на некоторое время, глядя в окно. Гроза продолжала бушевать – неистово, беспощадно. Затем девочка словно скинула с себя оцепенение, поведя плечами, и повернулась к нему. – Мировое правительство основало двадцать королевских семей. Две из них не согласились переехать на Мари Джоа, оставшись на родных островах. Нефертари и Астарта. Ещё одна – точнее, ветвь семьи – отказалась от титула Теньрьюбито, так? Дофламинго скривился и посмотрел на неё – даже сквозь очки ледяным взглядом, вымораживающим внутренности насквозь, пронизывающим кости до сердцевины. Сахеша не испугалась или не показала этого, только кивнула самой себе и спокойно продолжила: – Семья Астарта так же отказалась от титула Теньрьюбито, потому что решительно не поддерживала политические взгляды Мировой знати в целом. Вся многолюдная семья единодушно заявила, что лучше будет жить, подобно простолюдинам, чем притеснять – да здравствует любовь, свобода, равенство и братство. Удивлена, что ты не слышал. Нечто столь похожее на… – А теперь припоминаю, – резко оборвал он её, не желая слушать, что она хотела ему сказать. – Это их остров был уничтожен три года назад. По сводкам морского дозора ни один из жителей не выжил, хотя было написано, что тело старшего наследника так и не нашли. – Да, – как-то странно, остро улыбнулась она. – А ещё в семье Астарта, за неимением наследников мужского пола, воспитывали девочек-наследниц как мальчиков. За исключением самой королевской семьи и приближённых об этом не мог узнать никто. – О, – только и сказал он. – Ага. Я не Сахеша. Моё настоящее имя – Астарта Мартлет. – Какое удивительное совпадение, – усмехнулся Дофламинго. – Ещё одна бывшая Теньрьюбито и тоже с птичьим именем. Ласточка, значит. – Ласточка под крылом у фламинго, напоминаю. – Под крылом у фламинго, – тихим эхом повторил он. Она сонно моргнула и завозилась, устраиваясь удобнее. Просунула голову ему под руку, обернула её вокруг себя – получилось что-то похожее на объятия – и, прикрыв глаза, сказала: – Теперь точно под крылом. В ту ночь он впервые спал без кошмаров.* * *
– Заявилась, – сказал он, подняв голову и взглянув на гостью. Тяжело зазвенели цепи – от кандалов и ошейника на шее. Проклятый морской камень отнимал силы, приковывал к земле, не давал расправить крылья и взлететь. От стен несло промозглой сыростью. Море сдавливало подводную тюрьму в своих стылых тисках, стремясь раздавить её вместе со всеми, кто был внутри неё. Шестой уровень, одиночная камера – почти на самом дне. Сахеша разглядывала его, склонив голову набок – по-птичьи, ломано. «Сколько ей сейчас?» – подумал Донкихот. – «Двадцать шесть, кажется». Она была всё так же коротко острижена, когда-то по-детски круглое личико вытянулось, чётко очерченные скулы и подбородок были словно выточены из розового кварца, губы потемнели, приобретя винный оттенок. Глаза были прежними – огромными, чёрными, с мерцанием, похожим на жестяной блеск чешуи рыб, резвящихся в пруду. – И не спросишь меня, где я была? – И где же ты была? – скривился Дофламинго. На смуглом и красивом высокоскулом лице, словно из беспросветных глубин тёмных вод, выплыло презрение. – Очевидно ведь. На тебе форма Дозора. Что, выбрала сторону после того, как предала нас? – Вы даже не искали меня, – процедила она сквозь зубы, вложив в эти слова всё своё разочарование. – Я всё ждала, что меня найдёт кто-нибудь из «семьи». – Мы должны были искать предательницу? – низко, угрожающе. – Откуда ты знаешь, что я вас предала? Может быть, не по своей воле я вас покинула, – нервно огрызнулась Сахеша. – Откуда ты знаешь, что мы тебя не искали? – передразнил Донкихот, и его подвижное лицо демонстрировало одновременно и раздражение, и внезапное, едкое веселье. Она помолчала некоторое время, затем неуверенно спросила: – Так вы искали? – Да, – выговорил он вдруг уставшим голосом. Было сложно признать, но он испытал облегчение, узнав в новом караульном Сахешу. Жива, значит. Все эти годы мужчина думал, что его маленькая звонкая птичка погибла без присмотра. – Искали, но так и не нашли ни одного следа, ни одного слуха о тебе. Ты как будто утонула в море. – После того, как я съела тот фрукт, такая смерть была бы объяснением моей пропажи, – пробормотала она. – Ты не хочешь узнать, что за фрукт? Мы ведь не знали, что за способность я приобрету. В энциклопедии не нашлось подходящего описания. – Ну рассказывай, у меня свободного времени много, как ты видишь, – он небрежно двинул рукой, заставляя цепи вновь загреметь. Сахеша хмыкнула. – Парамеция, перемещение в пространстве на любые расстояния. Если, конечно, имеешь точное представление о том, куда хочешь попасть. – Так значит… – он подался вперёд, словно желая лучше её разглядеть, впитать слова. Кандалы вновь впились в кожу, старые раны от них обожгло новой болью – Дофламинго и глазом не моргнул. Он хотел знать. – Ага. Я решила понять, что за умение я получила, вышла на улицу, в шутку щёлкнула пальцами и совершенно случайно переместилась чёрт знает куда. Выбраться оттуда было сложно – это оказалась глубинка Вест Блю. Тем более одинокому ребёнку. Пришлось сменить много оперений, чтобы везде сойти за птицу своего полёта. Форма Дозора – одно из таких. Они рассматривали друг друга в молчании. Откуда-то с потолка капала вода, будто отсчитывая секунды, капала бесконечно, капала тяжёлым грузом, напоминающим о неумолимом течении времени. – Пойдёшь со мной, дяденька? – она протянула ему руку сквозь прутья решётки. – Пока я – лично я – не касаюсь кайросеки, я могу переместиться куда угодно и с кем угодно, даже если он в цепях. Дофламинго улыбнулся. – А теперь забери меня отсюда, здесь холодно.
