Ищи меня, найди меня

Rammstein – Haifisch.

У акулы тожё слёзы – Тихо капают с лица. Но в воде живёт акула, И не видно слёз её. А в пучине одиноко, И тем больше слёз течёт. Потому ли в океане Вся солёная вода?       Росинант остался лежать в снегу. Лицо его было умиротворённо, будто высечено из мрамора, а глаза закрыты так, что казалось – он всего лишь спит. Но он умер – окончательно, бесповоротно. Дофламинго поставил точку пули на сердце младшего Донкихота собственноручно, и теперь напивался на отплывающем с острова Миньон корабле.       Если подозревать родного брата неприятно, то убивать его – в тысячи, если не в миллионы раз хуже. Он должен был сделать это, рука не дрогнула, палец не соскользнул с курка, пуля вошла в слишком доброе и оттого слабое сердце – словно влитая, словно всегда желала попасть в эту багровую мякоть, всегда желала оборвать жизнь Росинанта, будто он и не рождался никогда. И как только это случилось, свершилось, закончилось, одна из многочисленных струн в Дофламинго лопнула с громким треском. Кажется, та, что отвечала за его собственное сердце.       Никакое пойло всего проклятого мира не могло заглушить такую боль, но он продолжал пить, пока не впал в бешенство, в котором нельзя уже разобрать, кто друг, кто враг – и это было замечательно, это было то, что ему нужно сейчас. Лица стёрлись, стёрся из памяти и светлый лик Росинанта – он прекрасно знал, что поутру он снова вспомнит его спокойствие и коралловую белизну, рдяный росчерк загримированного улыбающегося рта, растёкшуюся от крови сапфировую звезду под глазом. Но теперь все стали никем и ничем, и это существенно облегчало ему жизнь.       Кажется, он кого-то побил, что-то сломал – всё это было серо и безлико и не имело никакого значения. Перед глазами всё плыло, мир шатался, будто сделанный из желе, даже воздух напоминал тяжёлый студень, через который он медленно пробивался к следующему объекту для разрушения.       К чёрту. К чёрту всё.

* * *

      – Дофламинго.       Голос был тих и слаб от страха – таким Сахеша его никогда не видела. Не человек, а дьявол стоял на пороге, и за спиной его разверзался пылающий ад – невидимые мертвецы протягивали полупрозрачные руки, желая утащить его за собой. Росинант маячил среди них бледной улыбающейся тенью. Она зажмурилась, стараясь заставить исчезнуть хотя бы его, но он всё не уходил, лишь прижал белый палец к кровавым губам – тшшш, молчи. Не говори ему, что я здесь. Ты ведь не хочешь, чтобы он убил меня ещё раз?       Донкихот подступил к ней, сидящей на узкой койке, и медленно, очень медленно встал на колени. Знакомо, по-родному, по-птичьи наклонил голову, рассматривая её, а потом снял очки и положил на прикроватную тумбочку.       Она никогда раньше не видела его без очков. Глаза оказались серовато-голубыми, словно вмороженная в лёд сталь, их обрамляли светлые ресницы, короткие и густые – они напоминали пучки солнечного света, отражающиеся в индиговой морской воде. Красивые глаза, которые могли бы принадлежать ангелу, не братоубийце.       Дофламинго взял её за руку и притиснул тёплые сухие губы к тыльной стороне ладони.       – Что ты делаешь? – удивление, приправленное страхом, было вдвойне сильным, парализующим.       – Здравствуй, Элуиза, – сказал Донкихот – теперь уже единственный – и Сахеша вздрогнула: это за кого он её принял?       – Не помнишь меня, да? – тем временем продолжал мужчина, голос его был вкрадчивым, обманчиво ласковым. – Мы ведь так славно погуляли в том порту, детка. Ты стонала подо мной сладко и громко – это был мёд для ушей. Я совсем не прочь повторить. Как ты на это смотришь, ммм?       – Что? – Сахеша отпрянула, но её крепко держали за руку. – Фламинго ты грёбаное, совсем охуел? Я Сахеша, а не портовая шлюха, которая липла к тебе. Са-хе-ша. Маленькая заноза в заднице.       В ответ Дофламинго лишь тихо и сумасшедше рассмеялся. Росинант за его плечом покачал головой – печальный Пьеро в бледных одеждах, стоящий позади Арлекина, сшитого из разноцветных нитей и лоскутов ткани. Пышное манто из перьев, окрашенных в утреннюю зарю, венчало его широкие плечи, говоря о высоком положении среди всех шутов этого мира – Джокер тянул за ниточки, тогда как другие паяцы скакали по сцене, ведомые его волей.       Сахеша могла поклясться, что на сцене позолоченного балагана вместе с другими прыгала в танце маленькая куколка с фиолетовыми волосами – кто она? Коломбина, слишком крохотная и для Пьеро, и для Арлекина? Или ещё одна безымянная марионетка на этой огромной пёстрой карнавальной арене? Какой ответ ни был правильным, Джокер тянул за нити, заставляя её порхать – быстрая черноокая ласточка, мелькающая то тут, то там, острые крылышки, глянцевое оперение, звонкий голосок. Стальные струны нещадно сжимаются вокруг горла, и песня окрашивается кровью, становясь лишь прекраснее.       Дофламинго нежно провёл по её подбородку кончиками пальцев, и она шумно сглотнула. Чёрт, сейчас с ней сделают это, и она не сможет сбежать – невозможно уйти от чудовища, которому подвластно всё благодаря его силе: вмиг разрубит на куски, сожмёт в кулаке, раздавит и развеет по ветру. И кто? Человек, которого Сахеша считает…       – Отец! – вырывалось из охрипшего горла. – Не надо, пожалуйста!       Дофламинго не слышал её, в пьяном угаре видел что-то совсем другое, нежели напуганную девочку тринадцати лет. Склонился над ней, приближая лицо, больно сжал подбородок пальцами и потянул к себе. Грубо вторгся в рот языком, целуя жадно, властно, голодно – и хрен различишь, ребёнок это или взрослая женщина перед ним, если все для него одинаково мелкие, с его-то гигантским ростом. В голове плотный кровавый туман и совсем никакого Росинанта, перед ним кто-то мягкий, податливый и медово пахнущий – этого достаточно, чтобы убрать сознание и не думать, не думать, не думать о брате, которого в снежной могиле хоронит сама зима.       Он повалил её на койку, провёл большими ладонями по тонким бёдрам, охватил узкую талию, краем разума удивившись, что удалось это лишь одной рукой и поспешно стянул одежду с хрупкого тела под собой. Тяжело, жарко задышал куда-то в шею, пытаясь расстегнуть брюки, чтобы втиснуться уже в желанное узкое тепло, и тут ему на голову улеглись крошечные пальчики. Не в порыве страсти, а ласково и утешающе, совсем как Нанти в детстве, когда маленькому Минго было слишком больно и страшно, хоть он и держался изо всех сил. От внезапности Дофламинго зарыдал, подвывая, вдруг ощутив себя тем самым юнцом, голодным, избитым до полусмерти кровожадной толпой, оставшимся без матери, только с братом, которого надо защищать, и глупым отцом, которого защищать не хотелось.       – Ну-ну, не плачь, ты уже большой мальчик, – Сахеша погладила его по волосам. Ей тоже хотелось рыдать – от ужаса, подкатившего к горлу горьким комом, но сейчас это было запрещено. Она вытерла кулачком выступившие в уголках глаз слёзы и села. Уложив тяжёлую буйную голову Дофламинго себе на колени, она сказала ему:       – Прошлое никогда не отпускает. Нам всегда будет невыносимо больно и тяжело, как тогда, как сейчас. Единственное, что мы можем сделать – стать намного сильнее, окаменеть, заключить своё сердце в стальную броню. Тогда мы сумеем бесстрастно смотреть даже на свою собственную боль и извлекать из неё силу, которая никому и не снилась. Ты прекрасно знаешь это и сам.       Тот перестал рыдать, но не ответил ей ничего, лишь прижался щекой к хрупким детским коленям. Так они сидели вдвоём почти до самого утра, пока Дофламинго не уснул. Всё это время Сахеша гладила его по волосам, смотря на Росинанта, грустной чёрной птицей нахохлившегося в углу. Когда первые лучи солнца ярко осветили комнату, Донкихот-теперь-уже-навсегда-молодой растворился вместе с последними тенями. После этого Дофламинго задышал глубоко и ровно.       Проснувшись, он уже ничего не помнил.